Вдоль смерти и смерти навстречу

Суховатые, изящные пальцы бывшего фараона легли на сильную, мужицкую кисть горца и успокаивающе погладили, пожали – мол, я с тобой, я всё понимаю. Слова старшего благодаря мягкой интонации тоже не звучали слишком снисходительно, они действительно, с истинной заботой предостерегали от слишком размашистых душевных движений, сейчас, на краю эмоциональной пропасти попросту опасных. Для обоих. – Да не будет никаких потрясений… и срывов, – пообещал Мак, кивнув на пристальный взгляд в глаза и отводя их. – Будем держаться… до последнего. За время воцарившейся было паузы, пока старейший откинулся в свободной позе, будто не на дешёвеньком стуле восседал, а на римском ложе или изысканной козетке наполеоновских времен, обитой драгоценным китайским шелком, смакуя пока только благородную игру цвета в винном бокале, Дункан успел и самого вина глотнуть – успокоиться и впрямь не мешало, нервы стали ни к чёрту. Другого способа себе помочь в снятии душевного напряжения он на этот прямо момент не нашёл, а здоровый крепкий сон, ката и медитации – это не для дружеских бесед. Однако то, что подходящего к теперешнему случаю способа не нашел сам «шотландский энт», не означало, будто его не существует вообще. Кое-кто постарше, поопытнее и похитрее, к тому ж поталантливее в плетении пленительных словес явно нашёл его и применил… вроде бы небезуспешно. Краешки рта МакЛауда и опущенные ресницы дрогнули в неслучившейся улыбке – горькой, но душу омыло тёплой волной благодарности и восхищённого умиления – наставник, конечно, лгал, но лгал во спасение. Дарил надежду, пусть ложную, но сладкую. Разумеется, горец не поверил в смысл сказанного: какая религия, когда сила убитого противника входит в каждого из них отнюдь не метафизически, а очень даже физически – до конвульсий и пены у рта, когда раны заживают тем быстрее, чем больше бессмертных убил, когда время до воскресения тем короче, чем больше побед? Разумеется, оставшийся «один» сорвёт весь банк и получит мощь, накопленную всеми… Но хитрюга-Митос старался… золотил горькую пилюлю, как истинный – хороший – лекарь. Это стоило благодарности, так что Дункан снова кивнул. И вдруг зевнул, неожиданно даже для себя, тут же сконфуженно глянув на Древнего. – Прости, с ног валюсь, – повинился шотландец, – Что происходит, Митос? Раньше победишь – и как огурчик, а сейчас бодрость улетучивается в момент. Вон, видишь, как позорно меня разморило в тёплом душе, а уж после еды я вообще осоловел. В свою очередь старейший планировал, что им не придется прям так уж несусветно держаться. Ни до первого, ни тем более до последнего. Да и метод спасения сознания из тумана жажды убийства знал, но он сам по себе, этот самый метод, довольно сомнителен, не каждому подойдет. Никогда не случится такого, чтобы остался один, потому как это стандартный процесс естественного отбора, а новые предбессмертные продолжают появляться. Несложно сделать вывод, что это, скорее всего, какой-то сбой в генах, передающийся по наследству, и, вероятно, имеющий способность успешно дремать в одном поколении, чтобы птицей-фениксом раскрыться в следующем. Однако здесь и сейчас не место грузить друга и себя подобными научными размышлениями. – Иди спать, Дункан, – улыбнулся Митос, наконец отпивая вина, – мы оба устали, так что я, пожалуй, оккупирую вон тот диван. Сон делает мир проще, позволяя уйти из реальности в страну грез, пусть и не всегда радужных, отвлечься от проблем и пережить тяжелые часы. Адаму Пирсону тоже не помешало бы вздремнуть. Желательно в безопасности. Дункан подавил сокрушенный вздох: видимо, ответа на вопрос «что происходит» в той части его, что касалась непривычной для бессмертных физической измотанности, не было и у Старейшего, а общий ответ не требовался, он и так как на ладони – Сбор происходит, чего ещё-то… финальный его этап, кровавая карусель, когда уже не веселье, а мутит уже от всей этой круговерти. – Ты прав, надо отоспаться хоть немного, – Мак устало потёр переносицу двумя пальцами. – Совсем что-то паршиво. Всё же на нервах, – это горец договорил мысленно, вслух не было нужды – Митос действительно всё понимал. Во всяком случае, это – понимал уж точно. Тут была притча с лекарем, который ни пациента, ни сам себя исцелить был не в состоянии, а общий, чёрт возьми, анамнез здорово сближает, не говоря о диагнозе, кому, как не врачу с многовековым или многотысячелетним стажем об этом знать? Шотландец допил вино, уже на последних глотках чувствуя, как от него – слабенького совсем! – мозг обволакивает пелена апатии, а тело приятно тяжелеет. Вообще-то, это было опасно, мало ли когда зазвучит специфическая «сирена для бессмертных», и придётся хвататься за мечи по зову неслышимой обычным людям боевой тревоги. Но сейчас тяжело поднявшемуся горцу хотелось попросту напиться и забыться; и здесь, на барже, в своём мирке, вполне себе тянущем на звание плавучей крепости, это можно было позволить и себе, и другу. Им нужен был отдых в безопасности… при всей нелюбви Древнейшего к водной стихии, очередная макова «лоханка» предоставляла им такую возможность даже больше, чем приснопамятная парижская – та стояла на неширокой в этом месте, закованной в гранитный панцирь реке, а эту, в заливе, можно было отвести куда дальше от берега. Сходни Дункан уже убрал, и теперь собирался заняться именно этим, прежде чем залечь на медвежий манер в спячку. – Уверен, что диван тебя устроит? – он оглянулся, машинально забирая свои тарелку и бокал, чтоб унести в кухонный закуток и сложить в мойку до лучших в плане хозяйственных хлопот времён. – А то могу тебе и кровать уступить, мне не жалко. Думай пока, мучайся выбором, а я схожу, отчалю подальше, чтоб нас на абордаж не взяли. Насчет изрядной доли паршивости в столь тонком инструменте, как самочувствие, Мак был абсолютно прав. Паршиво было всем вообще, и каждому более-менее разумному и совестливому хоть в какой-то мере бессмертному в частности. С философским сожалением Митос внес в категорию последних и собственную легендарную персону. Кивнув на вопрос о разумности выбора, Старейший собрал свою посуду и тоже сгрузил в раковину, тут же подтягивая рукава тонюсенького джемпера. Ежели уж нетрезвый шотландец озаботился их безопасностью, то старинному лекарю не составит труда вымыть посуду, дабы потом не мешалась и не изображала в мойке обвиняющий в лености натюрморт. – Иди уже, морской волк, – хмыкнул мужчина, открывая кран. – Жди меня, Красная шапочка! – ухмыльнулся в ответ хозяин плавучего жилья. – Скоро буду. Не боги горшки обжигают, как говорится, так почему бы бессмертным после себя ложки-плошки не помыть? – из внутреннего помещения баржи на палубу горец вышел именно с этой мыслью. И ещё одна успела прошмыгнуть впереди него, стоило Маку обернуться, при виде старейшего с засученными рукавами и у раковины: – Митос просто мечта любой жены, почему их у него было только шестьдесят восемь? Красная шапочка, она же голубая береточка, она же Смерть (без косы, правда, зато с мечом), домыл посуду, даже успел вытереть полотенцем, прежде чем органично расставить в шкафчике-сушилке. Не то, чтобы Адам был помешан на порядке, просто... мало ли что может случиться. Например, тот же абордаж. Хотя, кто будет настолько идиотом, чтобы лезть в их плавучую крепость, где преимущество явно за хозяевами? И тут же себя одернул: это Сбор, и логика имеет свойство брать отпуск в самое неподходящее время. И вдобавок, прежде чем Дункан закрыл дверь уже за собой, возникло странное ощущение – вид у сухощавого молодого мужчины, спокойно мывшего посуду, слишком… мирный. Такое бывает с теми, кто терял слишком многое и многих: вдруг проходит неприятная дрожь по душе, посреди уюта и полного благополучия охватывает дурное предчувствие – картинка слишком благостна, всё слишком хорошо, чтобы таким оставаться долго, надо запомнить – как это, когда всё благополучно и славно, вдруг видишь это в последний раз в жизни. Чаще всего подобное предчувствие оказывается ложным, не заканчивается ничем страшным, просто обман расстроенных чувств, но… само по себе это неприятно. Это трезвит не хуже ковша холодной воды за шиворот. Собственно, возможно, это и есть некий инструмент мобилизации усталой от бед психики, кто знает. С МакЛауда вот сонливость сошла на то время, пока он отчаливал от берега: отцеплял электрический кабель (спать, в принципе, и без электричества можно, но всё же шотландец врубил автономный генератор), поднимал якорь, поднимался в палубную надстройку и, будто заправский кэп встав у не декоративного, как оказалось, штурвала, отводил судно подальше в залив. А потом вновь постепенно накатила сонная хмарь, хоть спички в глаза вставляй, честное слово, так что, вернувшись в жилое помещение и тщательно – но уже на полном автопилоте, заперев входную дверь и содрав с себя только ветровку, горец натуральным образом рухнул на один из диванов, тот, на котором не оказалось спящего Старейшего. Если чуток слукавить, можно было объяснить выбор спального места тем, что он стоял прямо возле входа, а до спальни и кровати ещё тащиться полтора десятка шагов. Если же говорить без утайки… рядом с Митосом попросту показалось надёжнее. Раньше, чем признался себе в этом, Дункан отрубился. Оперевшись ладонями о раковину, Старейший низко склонил голову, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, приводя в порядок мысли и успокаивая покалывание в пальцах, в ультимативной форме требующее взять Айвенго. Ополоснув лицо холодной водой, мужчина привычным движением еще сильнее взъерошил волосы, приводя художественный беспорядок в ежеутрений шухер, отчаянно нуждающийся в расческе. Окинув взглядом толкового полководца место своего ночлега, Митос устроился на диване, как был, не раздеваясь, ибо мало ли что. Сбор такое время, когда логика выходит покурить на лестницу. В дрему Адам провалился мгновенно, даже ересь какая-то вселенская цветасто-детективная сниться начала, однако звук приближающихся шагов и щелчок двери вновь мобилизировали Пирсона. Сквозь ресницы бывший Всадник пронаблюдал сомнамбулу в исполнении шотландца, рухнувшую на соседний диван картинно, аки подрубленное дерево – прям драматическая сценка. Вскоре, даже отсчитывать овец не пришлось, дыхание Дункана выровнялось, ознаменовав глубокий здоровый сон мечника. Грех не последовать его примеру, ухмыльнулся мысленно Старейший. Спать хотелось до безумия, но наcовсем провалиться в сон, в самые его желанно-тёмные, тёплые, покойные глубины горцу сейчас мешало нечто необъяснимое, но отчётливо ощутимое, нечто сродни тому, что вот уже четыреста с лишним лет не давало ему окончательно провалиться в смерть – та же проклятая и прóклятая почти каждым слишком долго живущим страховочная сеть-невидимка. То есть формально Дункан спал – дышал ровно и тихо, как упал на диван, так в той же позе и лежал с закрытыми глазами, даже мыслил не особенно чётко, время от времени ловя туманные образы предсонья, но при этом не теряя связь с реальностью, отчётливо осознавая, где он, и что с ним происходит. Он понимал, что спит на диване… на одном из кораллового цвета диване из двух, стоящих у самой двери, что ведёт с палубы его новой баржи в Стокгольме, что баржа эта качается лениво на волнах залива у набережной, и что он в безопасности, потому что никому не преодолеть широченной полосы воды. Нет, не так: он должен быть в безопасности, ведь вторая дверь в холл с диванами – возле кухонного конца помещения – тоже заперта… он же запирал её?.. он сам её запирал!.. Но почему, почему… это острое ощущение опасности, знобящее, как холодок по хребту, как сквознячок по спине… сквознячок?.. Откуда здесь взяться сквозняку, всё заперто! – МакЛауд чувствовал, как впадает в несвойственное ему оцепенение от ужаса, от которого дыхание спирает – и невозможно, немыслимо открыть глаза, ведь если откроешь… увидишь что-то настолько кошмарное на месте спавшего напротив Старейшего, что… нет!! Лучше пусть это жуткое, тёмное, бесформенное, безликое подбирается ближе. – Дункан зажмурился крепче от горя, отжимая слёзы – он знал, Митоса больше нет, спасать некого, а спасать себя… зачем? Теперь уже всё равно. Никого из тех, кто был дорог, больше себя дорог, не осталось, так пусть всё закончится и для него. Скорее. Скорее же. Потом, так же внезапно, нахлынул не менее мучительный, удушливый стыд; он же пообещал тогда, не столько Аманде и Джо, которых тоже больше нет, сколько себе – больше никогда. Невнятная вроде бы клятва на самом деле означала нечто вполне определённое – никогда больше не подставлять покорно шею под чужой меч, чья бы рука его не держала, не разыгрывать из себя безропотного барашка на заклание, а значит… – не додумывая, тело оказалось быстрее мысли, МакЛаууд скатился с дивана на пол, змеёй метнулся под другую лежанку, скользяще выхватывая из-под неё меч, и для себя немыслимым образом вскакивая – не на ноги, лишь на колени, но этого хватит, чтобы замахнуться и рассечь лежащую фигуру в чёрном монашеском балахоне до пят, с блеском двух переливчато-багровых точек в пустом капюшоне. Мирно сопящий Древшейший всегда спал чутко, ведь подобное умение не раз спасало ему жизнь, привычка быть всегда настороже въедалась лучше афганского загара в кожу спецназовца. Вот и сейчас он внутренне встрепенулся, и сквозь полуопущенные ресницы внимательно глянул на горца, нервно подрагивающего всем телом на неприспособленном, в общем-то, к удобственной ночевке диванчику. И слава всем богам Греции, давайте который раз воспоем дифирамбы митосовой паранойе, возведенной жизненным опытом в абсолют и лишь иногда отступающей, дабы воин-шаман для разнообразия погеройствовал. Слезно всхлипывающий МакЛауд – не столь редкое зрелище, как хотелось бы, но давящийся рыданиями спящий (!) Дункан – вдвойне подозрительно. Посему бывший Смерть решил не нарываться черт знает на что, ведь в истерике Бойскаут себя контролирует хреновато, и тихонечко, змеей-полозом, соскользнул с дивана и, пригнувшись, крадучись перебрался за спинку горцевского диванчика. И самое время, ведь этот паладин шотландской наружности с рыком раненного гепарда решил устроить усечение собственного наставника, видимо понадеявшись, что Пирсон – губка, и тоже размножается почкованием. Отнюдь, подобными талантами Наблюдатель не блистал, посему, метнувшись вперед, перехватил запястье энергичной сомнамбулы, выворачивая тому руку чуть ли не до хруста, принуждая машинально выпустить оружие. Второй весьма неаккуратно обвил шею, перекрывая предплечьем доступ воздуха. Помереть бессмертный не помрет, а вот пяток минут для обдумывания срочного плана и приведения его в действие даст. Готовый ко всему бывший Всадник в аптечке носил не только бинты и зеленку, но и изрядную дозу транквилизаторов. Похоже, пришло время ими воспользоваться, а не то Стокгольм увидит непередаваемое светопреставление. Замах получился, как в пословице, хуже удара, в смысле – страшнее. Он не успел. Не успе-е-ел!.. мысленно выдохнул отчаянный стон стоящий на коленях МакЛауд, всё-таки опуская характерно свистнувший меч, уже видя, как лежащая тучей на диване тёмная фигура, которую тот должен был рассечь, утекает из-под лезвия плотными, прядущимися струями чёрного дыма. Один из таких завитков, ещё и лизнув острейший клинок издевательски-игриво обвил его парой свободных петель и невредимо соскользнул рыхлой змеёй, захлёстывающей уже не рукоять катаны, а сжимающую её кисть руки – пальцы, запястье, локоть, плечо, в то время как основная масса дымного облака угольно-серым водопадом стекала вниз, жадно, по-удавьи обнимая бедра горца, грудь, до хруста сдавливая рёбра, стискивая горло неожиданно плотной для дыма мускулатурой. Кажется, перед тем, как отключиться от боли и нехватки воздуха, выронивший катану Дункан, брызнув слезами из зажмуренных глаз и тщетно схватившись обеими руками за пухлый бублик, в котором вязли пальцы, успел почувствовать не только то, как сминается раздробленная гортань, но и то, как мельчайшие алмазные зубчики впиваются в шею, взрезают кожу, легко, как масло, рассекая мышцы, а присоски жадно хлюпают, поглощая обильно хлынувшую кровь. Вот и всё. Последняя мысль медленно падающего навзничь коленопреклоненного шотландца не была исполнена спокойным принятием смерти, она сочилась отвращением и злостью. Его сила даже не достанется никому, она развеется в окружающем мире, воспоминания и привязанности ни к кому не перейдут, никого больше не согреют и не обрадуют, потому что его убила безмозглая бесчувственная тварь. Он напрасно жил и бесполезно, бессмысленно и уродливо умер. И уже навсегда. Настоящей смертью, бесконечной и вечной тьмой без просвета, приходящей даже к бессмертным. Опустив аккуратно крупнокалиберную тушку без меры шустрого шотландца на пол, Старейший перешагнул валяющееся безвольно тело ученика и метнулся к рюкзаку, выуживая из его недр столь полезную, оказывается, походную аптечку и набирая не менее полезный транквилизатор в количестве дозы прямо-таки лошадиной – чтоб наверняка. Бурное пробуждение буйной сомнамбулы по пути к убежищу – не самая приятная перспектива. А ведь еще и баржу подвести к берегу надо, хотя... где-то там была шлюпка... И на счастье Действительно Старого Парня она в указанном месте имелась. Остальное – дело техники: грохнуть на дно лодки отключившегося горца, спустить этот тазик деревянный на воду и добраться до берега, до автомобиля, припаркованного под мостом. По воде, по земле, по жухлой траве... да, увесист был Мак, что ни говори, однако тут уж ничего не попишешь, раз взялся геройстовать – надо держаться до логического завершения, то есть – дверей митосового убежища. Шмякнув Дункана на скромное узкое ложе, аки мешок с картошкой, Адам достал блокнот и написал быстро краткую записку, в коей пояснял, что вынужден был так сделать для его же пользы, и обещал позвонить, когда все закончится, чтоб назвать код замка. Оставив клочок бумаги на столе прижатым мобильным телефоном, Старейший бросил какой-то тоскливый взгляд на аскетично-пустое пространство комнаты подземного бункера, оборудованного всем самым необходимым и запасом пищи на несколько дней. Бомбоубежище времен Второй Мировой продолжало творить свое полезное дело. – До встречи, – вполголоса хмыкнул мужчина, запирая дверь, охраняя мир от Дункана и Дункана от мира. Это все, что он мог сделать для ученика на пике Сбора. Тряхнув головой, бывший Всадник направился обратно к автомобилю. Его самого ждет долгий путь сквозь глубины собственной души.