HunHan behind the scene

Сдерживаться Сехун умел — благо, долгие годы маскировки не прошли даром, зря и мимо — уж что-что, а контролировать себя они с Луханом научились, потому что каждый срыв карался чем-то весьма неприятным от менеджмента. И все было привычно и, в общем-то, совсем неплохо. Каждую ночь они с Луханом засыпали вместе и просыпались в объятиях, Ханни сонно моргал, соображая, где находится, а потом так уютно было лежать в объятиях, долго и нежно целоваться, не сбиваясь с дыхания и не ускоряясь, слишком сладко и слишком необходимо. Это были поцелуи доверия, словно клятвы верности в вечности. И оба знали, что они значат гораздо больше, чем пустые слова. В основном всегда у них был секс — хоть какой-то. Будь то жаркие втрахивания в не слишком удобные кровати в автобусах, долгие и нежные соития на подушках в номерах отелей, утренний секс в душе, поздние минеты под аккомпанемент храпа в соседних комнатах или ленивая сонная дрочка друг другу — они ценили каждое мгновение, каждый момент и каждую возможность коснуться, выразить свою любовь — и спустить напряжение, которое копили целый день, глядя — или стараясь не смотреть — друг на друга. Но вчера они слишком поздно освободились после концерта, опять появились неотложные дела и проблемы, так что когда они вдвоем принимали душ в очередном отеле, сил хватало только на ленивые поцелуи, блуждание рук по мокрым ягодицам — и поддержание себя в стоячем положении. Ничего иного не выходило — и даже не хотелось. Во всяком случае, так Сехун думал тогда. А вот когда за целый день у него не вышло остаться с Луханом наедине и урвать даже крошечный поцелуй, началось легкое помутнение рассудка. Саундчек, репетиция — и оставалось пытаться как-то отвлечься на других и стараться поменьше смотреть на Лухана, чтобы не сорваться и не убежать дрочить в туалет, это было как-то странно — вот он, твой парень рядом, а ты… Да и не любил Лухан, когда Сехун так делал. И сам тоже не позволял себе самоудовлетворяться, справедливо полагая, что чем больше сдерживаешься — тем больше хочешь. Когда Лухан появился в гримерке, перед концертом, Сехун подумал, что, возможно, подрочить все же стоило. Он всегда любил светлые вещи на своем парне. Благо, футболка была простая, вырез на ней обыкновенный, а сверху была надета красная куртка. Все под контролем. Момент, когда было его соло, Лухан снял ее, впрочем, прошел мимо сознания О — он всегда частенько выпадал из реальности, а тем более — сегодня. Заметил он этот факт, только когда Лухан начал петь, но все же не придал особого значения. Когда он придает это самое значение — замечают, черт подери, все. Особенно фанаты. И он понимал, что завтра появятся сотни обличающих анимаций, фотографий и постов — но ничего не смог с собой сделать. Ровным счетом ничего. В тот момент, когда Лухан вышел вперед, проходя мимо него и оправляя чертову дурацкую футболку, оттягивая ее вниз и обтягивая все свои изгибы, Сехун не выдержал. Он не мог отвести глаз, не мог не смотреть — он, черт подери, просто не мог перестать пялиться, пялиться на своего идеального парня, который совершенно наглым способом соблазнял его. Что самое обидное — непроизвольно. Лухана не составляло труда быть поразительно сексуальным, при этом разыгрывая из себя идиота, корча рожи и творя чудеса. Что радовало — Сехун производил на Лухана такой же эффект. Но сегодня в счет не шло. До окончания концерта О доживал. Он пытался выжить, максимально отстранялся от реальности, непонятно, что делал и старался не думать ни о чем. Ни о ком. Не думать о своем охренительно-сексуальном бойфренде. Не думать… не думать… В штанах неумолимо разгорался пожар, но оставалось несколько минут. Всего лишь — в сравнении со всем концертом — абсолютные мелочи. Поклон, мощные овации, медленный и счастливый уход со сцены — и Сехун понимал, что у него сводит скулы от желания, в горле стоит комок, и его же пронзает каким-то ужасным нетерпением. Почему-то хотелось рычать. Оказывается, дорога от сцены до кулис — чертовски длинная. А когда тебе нужно преодолеть ее так, чтобы никто не заметил, что с каждым шагом все труднее идти. Хань, ты не мог бы идти не спереди, а сзади, чтобы все аппетитные перекаты проходили вне моего поля зрения? Миссия вообще кажется невыполнимой. Ребята что-то говорили о том, что поедут прямо в отель — а Сехун их не слышал, лишь отметил, что это означает, что гримерка будет свободна. Свободна. Гримерка и Лухан. Почти не дыша, Сехун схватил Лухана за локоть, отметил его непонимающее выражение лица краем глаза, и потащил вперед — когда нужно, куда-то девалась вся его неуклюжесть, умение запутаться в двух, но слишком длинных ногах и появлялась почти нереальная сила. Это случалось редко, но, черт возьми, метко, так что когда он почти доволок Лухана до гримерки — потому что идти он не совсем успевал — то закрыл дверь, припечатывая к ней парня, рукой шаря в поисках дверной ручки и замка, который можно защелкнуть, и отчаянно ругался про себя, потому что каждый раз он натыкался вовсе не на латунный холод, а на выпуклость, обтянутую джинсами. Почти взвыв в голос, Сехун плюнул на замок, на то, что их могут обнаружить — на все. Умирать, так с музыкой! Правда, больше хотелось трахаться, чем умирать. — Лухан-и-и-и, — простонал каким-то утробным голосом Сехун, вцепляясь зубами в те самые ключицы, что окончательно добили его — как всегда. — Сехун, а-ах, дверь! — в состоянии легкой прострации ответили ему, и шатен услышал, наконец, щелчок замка, простонал еще раз, сильнее впиваясь в мягкую кожу, добиваясь крепкой хватки на своих плечах. — Что ты творишь, бо-оже мой, — Лухан сбился, когда Сехун проскользил языком по шее и оттянул мочку зубами, почти трахая его ухо языком, от чего грудь вздымалась все чаще, дыхания не хватало, и получались какие-то короткие стоны-хрипы, и все это так заводило, что Лухан выгнулся в спине уже в тот момент, когда одновременно с насилием над ушком почувствовал, как сильные руки стягивают с него штаны, крепко хватают за бедра и дают понять, что сегодня — он целиком в их власти. И Лухана это устраивало — иногда было слишком приятно отдавать контроль над собой Сехуну, особенно когда он был таким – хотелось, чтобы оттрахали до звездочек в глазах и легкой пингвиньей походки, черт возьми. И черт уже готовился взять. Сехун немного отстранился, чтобы стянуть с парня и футболку, ту самую, дурацкую, которая так некстати оголяла все, что сводило его с ума. Впрочем, если бы Сехун не поцеловал его в этот момент — практически вгрызся в губу, больно стукнувшись зубами и жадно, нагло пропихивая язык вовнутрь, властно и жарко — он бы завыл и не постеснялся. Давно он не видел Сехуна таким — и от этого можно было кончить просто так. Но этому не суждено было, к счастью, случиться. Каким-то неуловимым движением О снял с себя футболку, чуть медленнее стащил джинсы — он снова носил ремень, чтобы стянуть их не выходило, и снял сразу же боксеры, вместе с ними. После стащил трусы и с Лухана, сразу же прижимаясь всем телом к нему, вдавливая в проклятую дверь и заставляя его поежиться — поверхность была прохладной, и контраст между горячим телом Сехуна спереди и ею сзади был слишком велик. Поцеловав, еще раз, искусанные и истерзанные губы парня, он провел по его спине руками, гладя влажное после выступления и от возбуждения тело, огладил его бока, изящную талию и сжал ягодицы руками, крепко, жадно, словно в последний раз. Лухан громко выдохнул и издал гортанный стон — такой пошлый, что бедро Ханя стало еще более скользким — от смазки с члена О. — Господи, да давай же уже, — выдохнул зажатый со всех сторон парень, и Сехун послушно отпустил его немного, хватая за скользкую руку и ведя к маленькому диванчику, попутно хватая давно примеченный у стилистки увлажняющий гель для чего-то там. Скользил он отлично и был очень приятным, спасибо, Лухан. — Сейчас, мой хороший, — дрожащим голосом произнес Сехун, напряженными руками выдавливая на пальцы гель. Секунду подумав, он выдавил его и на плотно сжатую дырочку Лухана, который стоял на четвереньках, упершись лбом в подлокотник. От прохлады геля он вздрогнул, член болезненно дернулся, и было невыносимо ждать. Но и Сехун ждать не собирался. Лухан всегда говорит, что любит его пальцы — такие они длинные, тонкие и… — О-ох, — протяжно застонал и прогнулся Хань, когда костяшкой указательного пальца Сехун сразу проехался по простате, руки мгновенно сжались в кулаки, а мышцы ног напряглись до боли. — Еще. Они нередко менялись, хотя в основном внизу был Сехун — ну нравилось ему это ощущение, а Лухану нравилось доставлять удовольствие своему мальчику — но каждый раз, когда Хань боттомил, запоминался надолго. — Сейчас, родной, сейчас, — Сехун аккуратно ввел второй палец, целуя фигурно выгнутую перед ним спину, оглаживая рукой упругие и круглые ягодицы. Его, его, его! Разведя пальцы словно ножницы, Сехун провел носом по одной из ягодиц и аккуратно ввел язык в Лухана, чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы тот громко застонал, а сам О чуть не кончил, добавив третий палец и продолжая трахать так свою любовь. — Тише, тише, подожди меня. Лухан покрепче вцепился в диван влажными пальцами и кивнул. Все тело тряслось, и хотелось только одного. — Ну давай же, трахни меня. — Достаточно? — Сехун всегда боялся причинить боль Лухану, потому что член был большим, и очень хотелось, чтобы всем было приятно. — Более чем, О Сехун. Ну, давай же. Выдавив остаток геля на член, он приставил его к анусу Лухана и чуть надавил. Он раскрылся, впуская вовнутрь головку и шумно выдыхая. Сехун медленно, плавно, вошел на всю длину и остановился, а Лухан вцепился в обивку так, что, казалось, порвет. — Давай. Двигайся. Пожалуйста, — каждое слово срывалось отдельным выдохом, и шатен кивнул, начиная размеренно, понемногу входить и выходить. — Вот так, да. И еще, — только мог произносить Лухан, чувствуя, как изнутри его заполняет Сехун, ощущая, как тело сладостно напрягается. — Хочу видеть твое лицо, — произнес Се и, выйдя из Лу, помог ему перевернуться на спину, аккуратно разжав руки, сжимавшие диван. — Вот так, родной, давай, — улыбнулся он, вновь входя, еще глубже, еще приятнее, когда ноги Лу обхватили его за талию. Се наклонился к нему, прижимаясь, почти ложась, и кусая за шею, тяжело дыша, пытаясь поддерживать ритм, который только ускорялся. — Боже мой, — выдыхал Хань. — Боже мой, — слезы стояли в глазах, когда он вцепился в плечи шатену, пытаясь как-то избавиться от давления внутри, которое било молоточками в голове, разрывало изнутри. — Давай, пожалуйста, давай, Сехун! От отчаянных стонов, криков и просьб О чувствовал, что больше не может, но старался максимально сдержаться. Когда понял, что это бесполезно – положил руку на член Лу, и тот одновременно с ним, с криком, больше похожим на рык, кончил, содрогаясь всем телом, так обхватив Сехуна руками и ногами, больно впившись пятками ему в ягодицы и пальцами в руки, что шатен понял — синяки сойдут нескоро. Опустошение было ошеломительным, пустота в теле и голове гулкой, и только дыхание, громкое, шумное, неровное, указывало на то, что они все еще живы. Сехун не мог найти в себе силы выйти из Лу, поэтому просто лежал на нем, тяжело дыша ему в шею. — Ты был… ты… ох, — пытался сформулировать мысль Лухан, но в мозгу были лишь какие-то обрывки слов, так что попытка не увенчалась успехом. — Я люблю тебя. Люблю. Люблю, - словно мантру шептал Сехун, а Лухан бездумно выдыхал в плечо ему и чуть слышно повторял то же самое. — Люблю тебя, Сехун. *** — Куда, мать вашу, подевался мой гель от припухлостей? Всех убью! Он же дорогой! Я только раз им воспользовался! Идиоты, - возмущался Тао на следующий день. Сехун ухмыльнулся и тихо наклонился к Лухану, шепча ему на ухо: — Ну, мы-то ведь тоже воспользовались им только один раз, да? Легко укусив его за шею, Лухан подумал, что у него самый лучший в мире парень. Впрочем, Сехун считал, что самый лучший как раз-таки у него.