Ворона

В школе «Кленовый лист» существовала прекрасная традиция. В день последнего звонка выпускников все классы выстраивались в коридорах школы с цветами в руках, и выпускники проходили мимо под музыку, льющуюся из колонок, младшие ученики аплодировали, вручали им те самые цветы, кто-то всучивал шоколадки и конфеты, а выпускники утирали скудные слезки зарождающейся ностальгии. Ну, должны были, по крайней мере. Каждый год, когда Варя участвовала в этом показательном выступлении в качестве живой изгороди, она с завистью смотрела на проходивших мимо одиннадцатиклассников, которые уже, вот счастливые, отмучились. И пусть каждый раз тянущаяся лямка сокращалась, саму себя, проходящую по этому коридору, Варя не представляла. Каким-то несбыточным казалось, что и она пойдет вот так же, и ее школьная каторга кончится. А потом, как-то совершенно внезапно, ведь такие вещи только так, внезапно, и происходят — наступил ее собственный последний звонок. Казалось бы: только вчера она пришла первого сентября в школу, мрачно размышляя о бренности бытия и бесполезности этого всего, и вот уже последний день учебы в школе. Последний день школы вообще! Потом, конечно, будет еще университет или институт, будут пары, будут занятия, но… Это ведь все уже будет не то, совсем не то. Не будет классной комнаты, не будет кабинета Али, не будет вечно кудахтающей Ирины Владимировны, не будет знакомых коридоров и подоконников. И ей даже немного взгрустнулось, почти совсем чуть-чуть, так, капелюшечку. Но только немного, потому что стоило ей подумать, что все, больше не будет не только того, что она знала и что любила в школе, но и всего остального — мрачного прошлого, которое тащилось за ней словно темный шлейф, скотских одноклассников и вечных шепотков, которые сопровождали ее всю жизнь… Ну, последние несколько лет, зачем уж драматизировать. И стоило ей это осознать, как всю грусть унесло бурным потоком радости. В день последнего звонка одиннадцатиклассники не учились. Официально у них еще были уроки, но фактически последний учебный день они отучились еще вчера. А сегодня с утра они собрались в классной комнате, чтобы подготовиться к проходу по живому коридору и концерту, который для них устраивали ученики и учителя. Еще в ту светлую пору, когда одноклассники бурно обсуждали концепции праздников, наряды и номера для концертов, Варя твердо решила, что ничего особенного надевать не будет. Не будет, и все тут. Но судьба в лице — ну кого же еще — Лили планы ее попутала. Пока Варя находилась в прострации, на классном совете было решено, что девочки наденут белые платья одобренного фасона, а мальчики придут в светло-серых костюмах. К счастью, Лиля, благодаря меркам, снятыми Розой для выпускного платья, знала Варин размер и заказала и ей платье. Случилось это как раз тогда, когда Варя была в самоволке, а за всем, что произошло за то время, Лиля просто забыла ей об этом рассказать. Зато, когда Варя заявила, что не будет выряжаться и вообще идти на последний звонок не особенно хочет, Лиля так на нее посмотрела и таким тоном сказала: «Пойдешь и точка», — что Варин инстинкт самосохранения прямо-таки взял и заткнулся. А платья, к удивлению, девочки и правда красивые заказали. Длиной до колена, с круглым вырезом на ключицах и рукавами до локтя, платье состояло из верхнего и нижнего слоя. Нижний был похож на шелковую сорочку и доходил до середины бедра, а верхний представлял собой причудливо выполненное кружево чистого белого цвета. Платье не облегало фигуру, как вторая кожа, но и не висело бесформенным мешком. Варя даже сама себе понравилась. И даже согласилась на то, чтобы стилист, которого заказали специально для девочек, сделал ей прическу и макияж. И результат ей тоже понравился. Девочки, что тоже было неожиданно и внезапно, как-то сплотились и выступали единым фронтом. Даже дива Мария, новенькая, которая так и слилась с коллективом за год, не корчилась и кривилась, а как-то подозрительно доброжелательно помогала Карине накраситься. Остальные новенькие уже давно стали старенькими. Настя Золотухина, все такая же улыбчивая и румяная, влилась в компанию сплетницы Ники и общалась, в основном, либо с ней, либо с Кристиной и Светой, которые, как в поговорке, ходили всегда парой. Но для Насти они сделали вип-билет в свой маленький клуб избранных. Витя, фанат футбола, хоть и не попал в команду, тусил с парнями, и то и дело от них слышались жаркие споры по поводу и без. Чаще, конечно, они касались спорта и футболистов, и Варя в такие моменты искренне сочувствовала тем, кто стоял рядом. О Глебе же и его вхождении в коллектив и говорить было бессмысленно. Финальным штрихом в их нарядах стала перекинутая через плечо лента с надписью «Выпускник», выполненной причудливой золотистой вязью на изумрудно-зеленом фоне. На фоне белых платьев и светло-серых костюмов смотрелась она прекрасно. И необычно, ведь у подавляющего большинства выпускников она была красной или белой. Но школа «Кленовый лист» и тут нашла, чем выпендриться. Варя шла по живому коридору и никак не могла поверить, что все, чудо случилось. Еще чуть-чуть, еще немного — и все, она свободна. Осталось только сдать экзамены и выдержать выпускной. И если по поводу экзаменов Варя волновалась, то сомнений на тему, идти или нет, на выпускной уже не осталось. Роза так и сказала: если после всех ее мучений Варя не наденет сшитое многострадальными ручками дизайнерской надежды России платье, то эта самая надежда этими самыми ручками ее придушит. И никто ее не сможет остановить. И в этом Варя не сомневалась, поэтому вопрос в духе Шекспира больше не поднимался. По большей части шествия по живому коридору Варя плелась где-то в конце, держа за ориентир широкую спину Руслана, которого потерять в толпе одноклассников было невозможно. Где-то рядом с ним виднелась макушка Лили, чья голова крутилась чуть ли не вокруг своей оси. Глеб то оказывался рядом, то убегал вперед, то снова возвращался с коробкой конфет в руках, которую ему уже кто-то успел сунуть. Он весь светился, а Варя еле сдерживала улыбку, глядя на него. В целом, шествие прошло для нее тихо и спокойно, если не считать ора третьеклассников, которые, увидев Варю, начали бесноваться и закидывать ее цветами и шоколадками. Причем шоколадками они метались как-то особенно прицельно. По крайней мере, только воспитанная тренировками и жизнью с Лешей реакция помогла перехватить «Аленку» у самого лица. Кто-то — Варе показалось, что это был тот самый ребенок, который спрашивал, можно ли и ему оборотнем стать — всунул ей в руки горшок с орхидеей, из-за которой Варя несколько растерялась. В итоге, после третьего класса, Варя оказалась одной из самых задаренных выпускниц. По крайней мере, за цветами ее почти не было видно. Концерт проскользнул как-то мимо. Нет, Варя честно смотрела сценки младшеклассников и слушала песни, выступления школьного хора и тех, кто был готов, как настоящий мастер, исполнить композицию самостоятельно. Отличились учителя, поставившие номер на манер греческого танца богинь. Но все это проскальзывало мимо сознания, словно мокрое мыло по залитому водой полу. Оно, сознание, улавливало настоящее фрагментами, рассыпчато, словно крошки. Выхватывало из происходящего отдельные моменты: речь директора, например, Варя не слышала, зато зеркальный блеск его лысины запомнила, наверно, на всю жизнь. Еще запомнила, что Глеб, почему-то, сидел не рядом с ней, на ряд ниже и слева, и ее глаза то и дело возвращались к его светловолосой макушке. Когда концерт кончился, они отправились гулять по Москве, благо, школа была в центре и до главных достопримечательностей было рукой подать. Ирина Владимировна, как все еще ответственная, отправилась с ними, и все время кудахтала и истерила, стоило кому-нибудь из них отойти от основной группы хоть на пару шагов. Улыбаясь фотографу на групповых фотографиях, Варя тешила себя мыслью, что осталось совсем чуть-чуть. Буквально капельку. Но все это было днем, а вечером они плавно переместились к Лиле. Родители Филатовых уехали на две недели, и квартира стояла пустая. По первоначальному плану они должны были собраться у нее вчетвером, отметить последний звонок в узком дружеском кругу и остаться ночевать. А потом, следующие три дня, безвылазно сидеть и готовиться к первому экзамену, который должен был быть во вторник. Экзаменом была математика, поэтому нервничали все, кроме Лили. Та вообще не парилась и сохраняла последний оплот спокойствия. Но потом планы как-то незаметно смешались. Когда их четверка уже собиралась уходить, к ним как-то сами собой прибились несколько одноклассников, и когда они узнали, что те собираются у Лили, чтобы отпраздновать в тесном дружеском непьющем кругу, напросились с ними. А Лиля, атакованная с нескольких сторон, не сумела отказать. Варя уже простилась с мыслью о тихом приятном вечере, но на удивление посидели они вполне неплохо. Правда, пусть вечер был приятным, тихим ему оказаться так и не удалось. Ближе к девяти вечера Лиля собралась с духом и выпроводила незваных гостей. Но стоило ей выдохнуть с облегчением и отправиться переодеваться из платья во что-то более удобное, как двери лифта раскрылись с ехидной трелью, и оттуда вывалилась несравненная Роза, а с ней Матвей и еще куча народа, по большей части незнакомого. На все аргументы Лили, что они уже собирались идти спать и вообще квартира на выходные за ней, Роза отмахнулась и заявила, что пати продолжается. Лиля попыталась было с ней поспорить, но тут, словно чертик из табакерки, откуда ни возьмись, выскочил Матвей и, цапнув ее за локоток, изящно увел в сторонку. Что именно он там втолковывал Филатовой-младшей, Варя не слышала, но вернулась Лиля настроенная как-то даже слишком индифферентно по отношению к гульбищам. Только пожала плечами и плюхнулась на диван, выражая всем своим видом пофигизм. А Матвей выглядел довольным просто донельзя. На его кудрявой голове был повязан красный галстук на манер повязки, а на щеке Варя разглядела следы чьей-то синей помады. Она хотела было спросить, откуда у него такой боевой раскрас, как тот, отсалютовав ей, испарился в неизвестном направлении. Типичный Матвей. Сама Варя стояла у другого дивана, облокотившись бедром в подлокотник. Ленту она уже сняла, но из платья переодеться не успела, поэтому среди гостей Розы, одетых в обычную, повседневную одежду, она выделялась, как белая… ворона, да. Варя усмехнулась. Кажется, это сравнение будет ее всегда сопровождать. Среди блуждающих вокруг лиц Варя даже видела несколько знакомых. Были девушки-модели, ребята, помогавшие снимать с нее мерки, и даже, кажется, мастер из салона, где ей красили волосы. Но тут Варя не совсем была уверена. То тут, то там мелькала Роза, у которой на этот раз волосы были голубые, того самого цвета лазурного моря, о котором так часто мечтается. И когда только успела перекраситься? На недавней примерке платья, которое было уже почти готово, она была непривычно скучной блондинкой с платиновыми прядками. Увидев Варю, она подлетела к ней, быстро обняла, неуловимо клюнула воздух где-то возле ее щеки, и упорхнула прочь, пообещав подойти попозже. Варя только рассмеялась. А потом посмотрела в сторону Глеба, и смеяться как-то сразу перехотелось. Он сидел на диване рядом с Лилей, а рядом с ним пристроилось сразу две девушки, и обе были моделями, тут Варин разум был уверен твердокаменно. Причем если одна просто смирно сидела, то другая облокотилась на спинку дивана, стоя за ним, открывая всем желающим вид на глубокое декольте, в котором, о ужас, было что показать. Но не успела Варя как-то зафиксировать свое расстройство и, загрузившись, начать его анализировать, как чьи-то руки бесцеремонно схватили ее и подкинули в воздух. Варя взвизгнула и начала отбрыкиваться, но увидела, что это — кто бы это еще мог бы быть, действительно, — Матвей, перестала и расхохоталась. Тот, видя, что сопротивление встречено хилое и уже выдохлось, перехватил ее поудобнее, проявляя невиданные раньше силовые способности, и закрутился вокруг своей оси. Комната сразу поплыла, а лица смазались в бледные полосы. Крутился Матвей с дополнительным грузом не долго. К счастью, в тот момент, когда что-то попалось ему под ноги, рядом оказался диван, и он рухнул в его мягкие объятия, не отпуская Варю. Так что та упала на него, а когда попыталась встать, Матвей только сильнее сжал лапки, не отпуская ее. Варя подумала-подумала, и забила, устраиваясь поудобнее. В конце концов, Матвея она воспринимала как брата, и если это кому-то не нравилось, то… То не надо было с моделями ворковать. Вот. А то, что это как-то не вязалось с тем, как Варя обозначала свое поведение, сейчас было не важно. — Ты чего такой счастливый? — спросила она у Матвея, по расслабленному лицу которого блуждала лукавая улыбка. — Ну как же, — удивился он, — ты прекрасна, я так вообще восхитителен. Чего тут не радоваться? Варя фыркнула и отодвинула галстук, упавший на лицо. — Обладательница синей помады тоже, наверно, ничего такая? — насмешливо поинтересовалась она. — Принцесса, ты да-а-аже не представляешь, — протянул он с хитрецой в глазах. — Но об этом пока, — он приложил палец к Вариным губам, — молчок. Все еще смеясь, Варя прислонилась щекой к плечу Матвея и задумчиво посмотрела на него. Вот он вроде бы симпатичный парень, где-то даже взрослый мужчина. Именно что где-то, местами взрослый, так как в среднем по больнице Матвей вел себя еще хуже, чем Варины одногодки. Может быть, поэтому она его как… ну вот как мужчину и не воспринимала? Сейчас она сидела у него на коленях, прижатая к груди, и не чувствовала вот совершенно ничегошеньки. Как будто она сидит на руках у брата. Хотя нет, у брата бы она смущалась, потому что он бы начал издеваться и вообще вел бы себя как истинный тролль. Не то чтобы Матвей себя так никогда не вел, но с ним это воспринималось… Легче. Проще. Комфортней. И все-таки вел себя Матвей необычно. Пусть Варя ему и не рассказывала обо всех своих загонах на тему публичности и поведения на людях, он как-то сам, интуитивно, чувствовал, как себя вести не надо и где та тонкая грань, когда тихая добрая Варенька превращается в монстра Варвару, который и нос сломать может. А сегодня что-то явно шло не так. Естественно, не спросить его она не могла. — Матвей, — позвала она тихо, глядя на гладкую щеку. — Аюшки, принцесса сердца моего, — откликнулся тот, склоняя кудрявую голову ниже. — Что-то не так? — Ты себя странно ведешь, — прошептала Варя. — Обычно ты себе такого не позволяешь. К чему все это? — Ну, во-первых, ты действительно прекрасно выглядишь, а я действительно восхитителен, — важно произнес он. — И пусть это мое постоянное состояние, я не прекращаю из-за этого радоваться. Так что я просто счастлив. — И, кажется, немного пьян, — со смешком сказала Варя, почувствовав характерный аромат, который не приглушал парфюм. Вкусный, кстати. Но от Матвея было сложно ожидать чего-то иного. — И даже не немного, — подмигнул ей Матвей. — В жизни взрослого человека, принцесса, есть множество всяких интересных допингов… Варя только покачала головой. Взяв Матвея за подбородок и повернув к себе его лицо, она всмотрелась в его очи ясные — и действительно, зрачки у этого мартовского кота были по пять копеек. — Ты хоть не за рулем? — спросила она, хмурясь. Матвей закатил глаза и отмахнулся. — А во-вторых, — продолжил он, — я заметил, с каким кислым лицом ты смотришь на своего ненаглядного блондина. А сидеть с кислой мордой в такой вечер — это, знаешь ли, не дело. Варя вспыхнула. — Я… Я не сидела с кислой миной… — Да-да, ты не сидела, ты стояла, — умилительно закивал Матвей. И улыбнулся своей излюбленной улыбкой Чеширского кота: — Зато теперь с кислой миной сидит твой ненаглядный. И пилит нас взглядом, так что не оборачивайся, — добавил он. Глеб смотрит на них? Желание повернуться было прямо-таки непреодолимым, но Варя сумела сдержаться. Но вот комфортность куда-то пропала, и она почувствовала себя неуютно. — И куда ты собралась? — спросил Матвей, когда Варя заерзала, пытаясь сдвинуться в сторону. Варя пробормотала что-то неопределенное, продолжая пытаться, но Матвей неожиданно напряг руки, не давая ей сдвинуться ни на миллиметр. Варя в очередной раз удивилась, что в таком не очень-то и масштабном теле скрывается такая сила. Конечно, с Лешей бы Матвей не сравнился даже в худшие Лешины дни, но и хлюпиком, который от дуновения ветра сломается, его тоже было не назвать. К тому же, он с легкостью кружил Варю по комнате на руках, а она тоже далеко не пушинка. — Вот тебе нравится, что он там сидит и с бабами воркует? — спросил Матвей, глядя на пунцовую Варю. Пунцовая Варя помотала головой. — Но ведь мы просто друзья, и между нами нет ничего, что ему бы мешало так себя вести, — произнесла она. Матвей закивал с довольной улыбочкой. — Эта мысль, принцесса, работает в обе стороны, — сказал он. — Если он сидит и треплется с девицами с особым моральным статусом, то и ты вполне можешь тихо-мирно сидеть у меня на коленках и не страдать из-за этого. Что-то в словах Матвея определенно было, но Варя все равно чувствовала себя неловко. Она попыталась облечь это в слова, хотя и сама себя понимала немножко смутно. Ничего нового, впрочем. — Но ведь это я так решила, — после мучительных размышлений выдала она. — Я решила, что мы просто друзья, и он сказал, что даст мне время на копания в себе и все такое. А тут я, значит, веду себя… — она неопределенно пошевелила пальцами. — Вот так. — И что тут не так? — поднял брови Матвей. — Ты ведь, насколько я помню твои сумбурные рассказы, не раз и не два объясняла мальчику, что мы с тобой только друзья и ничего больше. — Глаза его хитро блеснули. — Вот годика через два… Варя рассмеялась и ткнула Матвея в бок. — Все равно. Мне не очень приятно, — сказала она. — И, думаю, ему тоже не слишком. Матвей мученически вздохнул и поднял глаза к гипотетическим тучкам. — Принцесса, ну выключи ты это уже свое вечное страдание. Наслаждайся моментом, а лишние мысли подумаешь после. Ну, ради меня-я-я, — протянул он, строя брови домиком и надувая губы. Возможно, в чьем-то ином исполнении это смотрелось бы ужасно и нелепо, но не в исполнении Матвея. У него это получилось сделать так, что Варя едва не растаяла, а ведь у нее уже был нехилый такой иммунитет! Как-то сразу вспомнился день их знакомства: здесь же, в этой же квартире, и тоже на вечеринке Розы. И Матвей в тот вечер тоже позволял себе лишнего, а Варя едва ли не растекалась лужицей. И злилась на саму себя. Сейчас она тоже злилась на себя, но уже совсем по другой причине. Ведь Матвей был прав, просто так наслаждаться происходящим, не пытаясь анализировать и углубляться в размышления, она не могла. Обязательно нужно было загрузиться по полной, а потом долго из режима ожидания выходить, словно Шерлок, который впал в ступор после просьбы Джона стать его шафером. — Вот и умничка, — довольно кивнул Матвей, видя ход мысли на лице Вари. * * * Весь вечер Варя провела с Матвеем. После того, как он ее все-таки отпустил с рук, Варю на какое-то время похитила Лиля и уже хотела было начать пытать ее на тему происходящего между ней и вышеобозначенным мартовским котом, как он тут же появился рядышком и виртуозно увел Варю прямо из цепких ручек Филатовой-младшей. Правда, Варя бы поспорила, чьи тут ручки более цепкие. Сначала Матвей потащил Варю знакомиться с народом, мотивируя это тем, что она и так крутится в их тусовке (Варя не стала его поправлять, хотя хотелось), а никого не знает. После того, как ей представили человек двадцать, из которых Варя запомнила от силы двух-трех, ее подрядили быть судьей в бир-понге, так как она единственная из них не пила. Варя беспомощно оглянулась в поисках Руслана или Лили, или Глеба на худой конец, но никто из обозначенных рядом не был. Пришлось судить. Следующим этапом вечера было сопровождение вусмерть пьяной девушки, которой резко стало плохо. Настолько, что ей даже хотели вызвать скорую, но, к счастью, среди гостей Розы обнаружился юный медик, тоже нетрезвый, но вменяемый. Проведя все необходимые операции над девушкой, он уложил ее в кладовке на диванчик и отправился кутить дальше, наказав Варе следить за ней следующий час и давать водичку, если попросит. Матвей и тут не стал надолго отлучаться и, бесцеремонно подвинув девушку, вальяжно раскинулся на диване, закинув ноги на какую-то тумбу. Варя же скромно сидела на стульчике. Они болтали, обсуждали фильмы, словом тихо-спокойно проводили время. Варя все ждала, что Матвей расскажет про девушку с синей помадой, которая оставила на его щеке четкий след, но Матвей упорно отмалчивался, а задавать вопросы Варя не решилась. Захочет — расскажет, решила она. При этом она весь вечер высматривала обладательницу синих губ, но никого, в итоге, не увидела. Где-то ближе часам к трем ночи Роза решительно повыгоняла всех лишних из квартиры. Из не лишних остались Варя и компания, и Матвей, к Вариному удивлению. Еще больше ее удивило то, как они расположились на ночь. По первоначальному замыслу Лиля должна была ночевать в маминой спальне вместе с Русланом (тут она каждый раз трогательно краснела), Варю планировалось положить в ее комнате, а Глебу отдать гостевую спальню. Но Розе такой расклад не понравился. К тому же она резко выступала против того, чтобы Лиля подходила к родительским спальням, поэтому пришлось все немножко переиграть. Лиля ссылалась в свою комнату с Русланом, Варя, соответственно в гостевую. Матвея Роза великодушно уложила у себя, заявив, что они с ним почти что детки, выросшие вместе и ходившие на один горшок, поэтому одеялом она вполне может поделиться. А вот Глебу досталась незавидная участь проведения ночи в кинотеатровой. Впрочем, диваны там были такие, что можно было их всех уложить рядком, и никому тесно не будет, поэтому особого сочувствия к нему Варя не испытывала. Сама она уснула быстро, едва голова коснулась подушки. Но потом, словно по закону подлости, что-то где-то громко бумкнуло, и Варя проснулась, будто ее толкнуло. Полежала немного, пытаясь поймать сон за хвост, но тот упорно не шел. А ведь даже успело присниться что-то очень приятное и теплое, до обидного хорошее. Варя, сдавшись, потянулась к телефону и читала, пока были силы у зарядки. К сожалению, розеток возле тумбочки в гостевой комнате, почему-то, не было, и, чтобы поставить телефон на зарядку, пришлось идти к противоположной стене. А сидеть, привалившись спиной к обоям, было не слишком удобно. За окном уже медленно начало светать, по крайней мере, небо, не скрытое облаками и на такой высоте хорошо просматриваемое, из непроглядно черного стало сереть, а далеко-далеко на горизонте, совсем на каемке, и подавно. Варя зевнула. Она ненавидела вот такое состояние: когда хочется спать, но не засыпается. Дома она бы включила себе какой-нибудь сериальчик и плавно бы уснула уже через пять минут. Но в гостях с этим были определенные трудности технического характера. Тихо прикрыв дверь в комнату, Варя, стараясь ступать потише, прошла к лестнице вниз и спустилась на первый этаж. Теплое молоко с медом часто помогало ей в таких ситуациях раньше, а в то, что в холодильнике Филатовых найти можно все, что угодно, она не сомневалась. Конечно, молоко скорее всего окажется каким-нибудь мракобесным соевым или того хуже — гречневым или овсяным, а мед будет хитровыдуманным, но что есть, то есть. Свет Варя решила не включать, все равно все и так было видно. Квартира выглядела, мягко говоря, потрепанной. То тут, то там стояли чашки и валялись пластиковые стаканчики. Возле дивана собралась целая куча откуда ни возьмись появившихся бутылок. Вот, что значит, самостоятельные гости! Сами пришли, сами принесли себе выпивку. Правда, если бы они еще за собой и убрали, то им бы цены не было, но в мире, видимо, нет совершенства. Варя уже грела себе молоко, когда услышала шлепки босых ног по лестнице. Почему-то ей даже оборачиваться не пришлось, чтобы понять, что это Глеб. Она просто знала, каким-то шестым или двадцать шестым чувством. Стало интересно: он что, следил за ней? Или тоже проснулся, как и она? Конечно, интересней была мысль про следил, Варя уже и ментальный путь к возмущению проложила, но приходилось быть реалистом. — Варя? — удивленно спросил Глеб, щурясь на нее уставшими глазами. И такое неподдельное удивление было в его голосе, что Варя поняла совершенно точно: нет, не следил. — Тоже не спится? — улыбнулась она, забирая молоко из микроволновки. — Да я вроде уснул, а потом резко проснулся, сам не знаю почему, — отозвался Глеб. Потом сморщился и взлохматил волосы пятерней. — Помнишь же, что я на новом месте плохо сплю. Варя помнила. Очень хорошо помнила тот раз, когда Глеб попросился на временное политическое убежище у нее дома, а потом лежал на диване и смотрел в потолок. И как они целовались, она тоже внезапно вспомнила, и его руки на голой спине, и вообще… Резко отвернувшись, она порадовалась, что хоть было светло, но не достаточно для того, чтобы увидеть ее покрасневшие щеки. — Будешь молоко? — спросила Варя, разглядывая содержимое настенных шкафчиков на предмет содержимого. Глеб подошел к столешнице и облокотился об нее спиной. Каждый его шаг гулко отдавался в квартире. Бросив на него короткий взгляд, Варя заметила, что Глеб не стал себя утруждать лишней одеждой: одет он был только в пижамные штаны, которые, к тому же, держались исключительно на честном слове и завязанном в бантик шнурке. Не реши Варя уже, что Глеб не следил за ней специально и вообще, привел его сюда случай, то только бы окрепла в своем подозрении. А так… Ну, стоит он рядом, ну, полураздетый, и полумрак на груди и прессе играет оттенками исключительно потому, что так вышло. Щеки и не думали прекращать гореть. Варя даже потерла их, чтобы хоть как-то оправдать красноту, потому что казалось, будто Глеб отлично все видит. Иначе, почему не сводит с нее какого-то слишком задумчивого и внимательного взгляда? — То, что вы сегодня с Матвеем вытворяли, — внезапно сказал Глеб, и Варя чуть не расплескала молоко в чашке. Мед она все-таки нашла, и сейчас старательно размешивала его, целиком и полностью отдаваясь процессу. Когда Глеб замолчал посреди фразы, она вопросительно посмотрела на него. — Что это было? — спросил он. — В смысле? — Вы это специально, чтобы меня позлить? Или что? Варя могла бы вспылить, если бы в голосе Глеба были подходящие интонации. Но их не было, наоборот, звучал он как-то слишком устало. Да и выглядел он при этом тоже устало, с едва уловимым надрывом в лице. Будто уже сам знал ответ, и хотел услышать его только за тем, чтобы удостовериться. Варя задумалась. И вот как тут ответить? Она это все делала не специально, по крайней мере, сначала. И если в голове и мелькала мысль про «позлить несчастненького Астахова», то ее перевешивало чувство вины, заботливо культивируемое совестью. Правда, с ним с переменным успехом боролся Матвей, и тут уж Варя ничего не могла поделать. Разве что утешаться тем, что и она на Матвея оказывает влияние, с точки зрения общественности весьма благотворное. Сам же Матвей считал, что она его портит, но кто ж ему поверит. — Ясно, — произнес в наступившей тишине Глеб. Тут Варя не выдержала. — Ясно? — воскликнула она, со стуком опуская чашку на столешницу. Грустно звякнула ложка. — И что тебе «ясно»? — Все, — лаконично отозвался Глеб, скрещивая руки на груди. Его взгляд был устремлен в окно у противоположной стены, лицо отражало измученное страдание. Словом, весь его вид был настолько трагичным, что Варя даже ожидала услышать эпичную фоновую музыку и закадровый голос, вещающий пафосные лозунги. Музыка, к счастью, не заиграла, но картинность Астахова от этого не уменьшилась. — Как же ты меня бесишь сейчас! — Варя раздраженно закатила глаза и запустила мысленный отсчет от десяти до нуля. — Все ему ясно, ага. — Если бы это было не так, то ты бы не молчала тут с таким многозначительным видом! — у Глеба терпение тоже лопнуло. — А ты не думал, что я могу просто не знать, как облечь в слова происходящее, и к тебе это имеет отношение далеко не в первую очередь? — Да что там облекать, если и так все видно? — едко фыркнул Глеб. — Сидите, воркуете, чуть ли не носом друг в друга тыкаетесь… Со мной ты даже за руки держаться отказывалась на людях, а у него сидишь на коленях при толпе — и ничего. Это тоже тебе трудно в слова облечь? Варя со стоном хлопнула себя по лицу ладонью. Снова те же бараны, те же ворота, и та же немая пауза в стиле Гоголя. Как же ее достала эта ревность… На пустом месте! Или не на очень пустом, все-таки сегодня Матвей действительно границы допустимого ощутимо подвинул. Варя попыталась представить эту сцену со стороны. Выходило… Сомнительно. — Матвей — это… — она беспомощно развела руками. — Это Матвей. Он как цунами, знаешь, как огромная волна, которая приливает и все сносит. — Услышав, как это прозвучало, Варя сморщилась. Делать из простых, однозначных вещей нечто сомнительное — это, определенно, талант. Она попыталась еще раз: — Он чудовищно харизматичный, я не могу на него даже злиться долго. — И снова это прозвучало не так, как она хотела. — Я и говорю, — кивнул Глеб. — У вас с ним такие отношения, которых у нас с тобой никогда не было. — Да он мне как внезапно обретенный старший брат! — воскликнула Варя. И поняла, что именно эти слова искала. — Мне с ним спокойно и уютно, понимаешь? Как с Лешей. И я точно знаю, что он меня воспринимает также, поэтому и не парюсь, если он ведет себя так, как ведет. — Он с тобой флиртует, — заметил Глеб, складывая руки на груди. От этого, вроде бы незначительного, движения мускулы его напряглись, тени сместились, и Варя поняла, что на мгновение залипла. Вот уж, да уж. Захотелось стукнуть себя по голове чем-нибудь тяжеленьким, потому что мысль, внезапно сбившаяся, как-то разом перестала фокусироваться. — Он со всем, что движется, флиртует, — произнесла, наконец, она. — А что не движется, то он сам двигает и снова флиртует. Глеб скривился, а Варя, видя это, тяжко вздохнула. Ревность Глеба хоть и грела где-то не так чтоб очень глубоко внутри, но она от нее успела устать. Тем более от ревности в отношении Матвея. Все раздражение разом слетело, оставив за собой только каменистое дно усталости. — Знаешь, почему он сегодня устроил это показательное выступление? — сказала она. Глеб, не меняя выражения лица, покачал головой. — Потому что увидел, что мне не слишком-то весело, и решил это исправить. — И почему тебе было не слишком весело? Варя закусила губу и отвела взгляд. Что-то ей не нравилось то, куда ушел разговор. Будто она стоит перед трясиной, кочки в которой видны едва-едва, а назад пути нет. Вообще нет. — Это не важно, — пробормотала она. — Нет, важно, — упрямо сказал Глеб, делая шаг к ней навстречу. — Скажи это. Вслух. Скажи. «Скажи это, громко, скажи», — откликнулось услужливое сознание, и Варя еле сдержалась, чтобы не прыснуть. Как обычно, отсылки к поп-культуре лезли в голову не вовремя, зато отвлекали от происходящего. — Ты… вампир, — не удержалась она. Глеб недоуменно моргнул. На лице его крупными буквами проступило настолько явное непонимание происходящего, что плотину все-таки прорвало, и Варя, через силу, засмеялась. Через несколько секунд паровозик мыслей пришел к своей станции. — Да ну тебя, — фыркнул он, взмахивая рукой. Варя думала, что он сейчас психанет и снова обидится, но, к счастью, Глеб тоже рассмеялся. Напряжение, все нараставшее, лопнуло, словно мыльный пузырь. Дышать сразу стало легче, да и думать тоже. — Мне не понравилось, как на тебя вешаются, а ты и не против, — уже спокойно произнесла Варя. — Ты могла подойти и прогнать их, знаешь ли. Варя покачала головой. — Нет, не могла. Я решила, что буду с тобой общаться только как с другом, и не мне командовать, с кем тебе общаться, а с кем нет. И я… — Варь, я не понимаю, — перебил ее Глеб, облокачиваясь бедром о столешницу. Он стоял еще не слишком близко, но достаточно, чтобы хомяки, обитающие где-то над желудком, начали свой ритуальный танец. — Чего ты не понимаешь, — буркнула Варя, смотря куда угодно, но не на Глеба. Потому что чревато. И хомяки слишком раззадориваются. — Я ж вижу, что ты вроде бы пришла в себя, — сказал Глеб. — По крайней мере, ты кажется цельной, не сломанной и вполне себе довольной жизнью. Ну, по большей части. И ты похожа на себя прежнюю, из чего можно сделать вывод, что этот период «принятия себя» вроде как победно завершен. И я вижу, что ты… — Глеб замолчал, подыскивая слово, и Варя бросила на него быстрый взгляд исподлобья. Встретив его, Глеб хмыкнул. — Да-да, об этом я и говорю. Ворона во всей своей красе. Варя еле удержалась от того, чтобы не пнуть его. И тут он был не прав: прежняя она бы долго не думала, прежде чем действительно пнуть куда-нибудь почувствительнее. — Так вот, о чем я… — Глеб взлохматил волосы. — Я вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не обращаю внимания. И на то, как я с другими девчонками общаюсь, ты тоже смотришь и кривишься. Или глаза у тебя становятся узкими-узкими, будто китайцы в роду отметились. И я… Я не понимаю, честно. — Глеб вздохнул. — Тебе же явно не все равно. Уж не знаю, что происходит в твоей голове конкретно, но что-то ты да чувствуешь. И при этом… — Он пожал плечами. — Ты отгораживаешься. Иногда я ловлю себя на мысли, что мы с тобой будто как раньше, даже лучше в чем-то. А потом ты снова закрываешься, но не для всех, как раньше, а только от меня, и я… Не понимаю. Забытое молоко одиноко стояло на столешнице. Оно уже трижды успело остыть. В огромной гостиной Филатовых стояла такая тишина, будто кто-то выдернул все барабанные перепонки мира и выкинул их куда подальше. Казалось, даже часы перестали тикать, и время остановилось. Варя смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, щеки горели, а мысли лихорадочно метались, сталкиваясь, словно молекулы в пространстве. Сталкивались и отпружинивали, чтобы снова столкнуться и внести еще большую неразбериху в и без того хаотичное пространство. Глеб загонял ее в угол. Очень аккуратно, возможно, и сам того не сознавая, но он будто намеренно подводил ее к тому ответу, который хотел услышать. Хотя почему — не сознавая. Варя неоднократно замечала, что он сын своего отца и похож на Алексея Борисовича куда больше, чем сам готов в этом признаться. А уж в чьих манипуляторских способностях Варя не сомневалась, так это в способностях Астахова-старшего. Ему она ничего не хотела говорить. Да что там, она себе признаться не могла, что уж говорить о Глебе! Были ли у нее к нему чувства? Конечно, были. И есть. И, возможно, будут, хотя о будущем Варя думать не хотела. Не раз и не два оно показывало, что все не так, как ей кажется и как она его планирует. Обида, злость, боль — все это прошло, хотя отголоски боли еще веяли иногда легким флером над мыслями. Но веяли будто призрачно, будто тонкий запах увядающих роз, который донес до нее ветер с другого конца земли. И этот флер придавал ее чувствам какой-то новый оттенок глубины, которого никогда не было до этого. Была ли это любовь или увлеченность, пустившая длинные корни в душе — Варя не знала. И вряд ли бы смогла сама различить. Временами она искренне сомневалась, что вообще способна любить. Возможно, умела раньше, но разучилась, когда потеряла сестру. Конечно, то была любовь совсем другая, но это не значит, что она была слабее. И она ранила ее так сильно и так надолго, что долгих пять лет Варя дрейфовала в океане одиночества, не в силах выплыть к суше. Что если ее чувства к Астахову снова низвергнут ее в эту пучину? Варя не была уверена, что выдержит это. Что сможет выбраться обратно снова, что снова сможет себя вернуть. И стоило признаться в этом хотя бы самой себе, как что-то расслабилось внутри нее. Она вся была словно струна, натянутая настолько сильно, что тронь ее — и разлетится на тысячи волокон, и кто-то вдруг ослабил колки. Варя поняла неожиданно, что уже давно для себя все решила. Просто не хотела в это верить. Потому что было больно, а боль — это то чувство, от которого она всегда бежала и пряталась. Варя посмотрела на Глеба. Тот стоял все там же, только в пол-оборота теперь, и смотрел куда-то в окно. Не торопил, и спасибо всем богам за это. И, кажется, мысли в его голове бродили самые мрачные. Будто с каждой минутой, что она молчала, Глеб нервничал все больше, и градус трагедии, разыгрывавшейся в его голове, рос в геометрической прогрессии. Повинуясь наитию, стараясь не думать чересчур много и долго, Варя взяла его за руку, переплетая пальцы. А рука у него была ледяная, даже холоднее, чем обычно бывали у нее. Почувствовав прикосновение, Глеб вздрогнул и посмотрел на нее удивленно. — Мне не все равно, — тихо сказала Варя. — И у меня есть к тебе чувства. Не могу и не хочу называть их как-то конкретно, от этого ни тебе, ни мне легче не будет. Надежда, возникшая было в глазах Глеба, потухла, словно огонек. Варя ожидала тирады, потока слов, но он только отвел глаза и глухо спросил: — Почему? — Потому что ты скоро уедешь, — сказала Варя просто. — А я останусь здесь. Рот сам открылся, чтобы сказать что-то еще, но… Что тут еще скажешь? Главное прозвучало, а остальное — так, шелуха на луковице горькой правды. Отпустив руку Глеба, Варя ушла наверх, чувствуя спиной его взгляд, пока она шла через гостиную и поднималась по лестнице. Но Глеб ничего не сказал, не попросил подождать, не окликнул в самый последний момент, как всегда случается в драматических фильмах. Но не случилось. Потому что жизнь, как бы этого не хотелось, совсем не фильм. А молоко так и осталось стоять на столешнице. * * * Несмотря на то, что они готовились все выходные и кусок понедельника, вторничный экзамен по истории все равно свалился, словно снег на голову. И хотя у Вари с историей, вроде бы, всегда было неплохо, да и готовилась она не так чтоб очень спустя рукава, она все равно волновалась. Да и не только она. Когда вчерашние ученики одиннадцатого класса собрались во вторник утром у здания школы, откуда их должен был забрать заказной автобус и отвезти в школу, где будет проходить экзамен, Варя поняла, что ее нервозность разделяют все. И даже Лиля, которая до этого не нервничала ни капли, как-то слишком быстро разговаривала и мяла в руках лист с датами, и без того измочаленный донельзя. — Дорогие мои! — воскликнула Ирина Владимировна, когда все собрались. «Дорогие» посмотрели на нее так, что обладай взгляды материальностью, то на месте классной руководительницы осталась бы одна глубокая и дымящаяся воронка. — Вот и настал тот день, когда все ваши силы и знания нужно будет приложить… Куда именно нужно приложить исходящие на ноль силы и отсутствующие знания, выпускники так и не услышали. Визгливый голос Ирины Владимировны заглушил гудок подъехавшего автобуса и, не дожидаясь команды, все заторопились сесть в салон. Варя сидела с Лилей, и пока та, ни на что не отвлекаясь, повторяла, словно заклинание, даты, Варя распихивала по карманам юбки шпаргалки, заготовленные накануне. Шпаргалки распихиваться отказывались, и Варя начинала паниковать. К счастью, светлая мысль пришла в измученную голову, и оставшиеся бумажки были распиханы за поясом юбки. Под прикрытием блузки Варя как раз могла незаметно залезть туда и вытащить нужную, лишь бы не перепутать. На соседнем ряду, через проход, сидели Руслан и Глеб. И если Руслан по обыкновению своему дремал и был лишь чуть бледнее обычного, зато с темными синяками под глазами в пол лица, то Глеб вертел в пальцах сигарету и то и дело залезал пальцами волосы, еще больше лохматя их, чем действительно поправляя. — Все будет хорошо, — произнес он в ответ на ее взгляд. Правда, в голосе его было куда меньше уверенности, чем он хотел показать. К разговору, произошедшему ночью, никто из них не возвращался. Варе казалось, что так лучше. Зачем в сотый раз мусолить то, что уже было изъедено вдоль и поперек? И в этот раз, кажется, Глеб ее услышал. И даже если бы она хотела добавить что-то еще, то уже было поздно. Наутро оба сделали вид, что сладко спали всю ночь и никто ни с кем не говорил. Кстати, Варя выяснила, отчего же она проснулась. Оказалось, что интересный разговор состоялся не только между ней и Глебом, но и между Матвеем и Розой, к которой тот полез обниматься. И все бы хорошо, не брякни Матвей что-то, что Розе не слишком понравилось. Что именно Матвей умудрился ляпнуть и почему это не понравилось Розе, он не признавался, но выглядел при этом как-то подозрительно виновато. В результате, Роза спихнула его пьяненькую тушку на пол, где Матвей, немного пораскинув мозгами, и остался. А падал он так громко потому, что в процессе задел табуретку со сложенными на нее книжками. А потом потянулись монотонные часы подготовки, которых никто не хотел, но которые всем были необходимы. Даже Лиле, которая пусть и знала все на свете, но все равно прониклась всеобщей истерией. И, видимо, истерия ее-таки сломала, потому что утром, по ее словам, ей пришлось выпить аж целую таблетку успокоительного, и это при ее железобетонных нервах. Школа, в которую их привезли, была какой-то… Слишком. Варя, пусть и учившаяся всю жизнь в частной и в чем-то чересчур примудренной школе — один их Пижамный день чего только стоит — привыкла к более простому и приземленному интерьеру, обычному виду учителей, человеческой обстановке вокруг. Все-таки их школа пусть и была элитарной и жутко дорогой, но при этом умудрялась быть… Нормальной. Более-менее. Тут же… Полы под мрамор чисто белого цвета, колонны, увитые искусственными цветами, фонтанчики у стен, огромные зеркала в золоченных рамах… Даже стульев и скамеек у них не было нормальных — если стул, то с кривыми дутыми ножками, если тумбочка — то обязательно с выбитой монограммой. А учителя, которые встречали их в классах? Если бы в школе «Кленовый лист» появилась бы учительница с таким количеством украшений, которая сияет ярче алмазных копей, то ее бы тут же попросили выйти и вернуться нормальным человеком. И с минимумом макияжа, а не в боевом раскрасе индейцев, идущих на охоту. И уж конечно без удушающих духов. А с каким выражением на лице они смотрели на Варин класс!.. Складывалось стойкое ощущение, что они знали, кто они и из какой школы приехали, и пытались изо всех сил продемонстрировать собственное превосходство. Новые впечатления приглушили на время грызущее чувство тревоги, но оно вернулось, стоило на стол перед Варей лечь пухлому запечатанному конверту с ее заданиями и листами ответов. В класс, в котором сдавала экзамен Варя, попал Руслан, но он сидел позади нее, поэтому даже обернуться и нашарить глазами знакомое лицо было нельзя. Наконец, экзамен начался. Первые полчаса Варе казалось, что все последние одиннадцать лет она не то, что не училась, а так, притворялась помаленьку. Вопросы казались невероятно сложными, ответы — непонятными, а там, где она была уверена, закрадывались гаденькие сомнения, которые подтачивали и без того хлипкое самообладание. Варя уткнулась головой в холодную парту и закрыла глаза. Лежала она так минут пять, поэтому бешеный пульс не прекратил свою скачку и она не смогла ровно дышать, а пальцы, снова начавшие трястись, не прекратили свой нервный танец. Ну, не сдаст она. И что? Жизнь кончится на этом? Или, может, это поставит крест на ее будущем? Нет, конечно. Просто цифра, которая значения иметь не будет даже не через какие-то десять лет, а через год. Мама, конечно, поругается, но глобально последствий никаких не будет. Папа же вообще сказал ей, что все это очень прозаично и ему искренне плевать, даже если Варя станет дальнобойщиком. Главное, чтобы ей нравилось. А со всем остальным они ей справиться помогут. И стоило об этом подумать, как волнение отступило, и Варя смогла посмотреть на тест трезвым спокойным взглядом. И сразу он перестал казаться ей таким страшным, и вопросы оказались как-то легче, да и мысль полетела будто сама собой. Второй экзамен оказался менее страшным, тем более что русский язык Варя любила и разбиралась в нем довольно неплохо. А уж с сочинением она могла расправиться одной левой, даром что отец писатель. К третьему — английскому языку — Варя уже настолько вошла во вкус, что почти не нервничала. Впрочем, они все пришли в себя или попросту свыклись с постоянным нервным напряжением. Разве что Лиля горестно вздыхала, что времени на экзамен отводится слишком мало, он слишком быстро кончится, и она не успеет насладиться. Услышав эту ее реплику, Варя едва удержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска. Не одна она. Руслан и Глеб были с ней вполне солидарны. А потом пришел черед математики, и все волнение, вроде бы отпущенное на волю, вернулось в троекратном размере. Пока автобус ехал до школы, Варя успела трижды решить, что конец ее близок. Утром она выпила столько успокоительного, что и слона свалило бы, но на нее оно почему-то не подействовало. На месте не сиделось, ее будто то и дело подкидывало. Ее настолько дергало, что это заметил даже снова спящий Руслан. Точнее сказать, именно он и был тем, кто по контактному телеграфу тычков, указал на это Лиле и Глебу. Варя, ко всему прочему еще и проспавшая и прибежавшая к зданию школы тогда, когда весь класс уже сидел в автобусе, сидела в самом конце и тряслась. Увидев ее состояние, Лиля, нарываясь на крики Пропеллера, встала, чтобы подойти, но ее опередил Глеб. — Эй, — преувеличенно бодро окликнул он Варю и плюхнулся на соседнее сиденье. — Как дела? — Потрясающе, — буркнула Варя, пряча руки под ноги, усаживаясь на них для верности. Глеб окинул ее внимательным взглядом и хмыкнул. У него, в отличие от Вари, с математикой было все в принципе довольно неплохо, и нервничал он заметно меньше, чем перед историей. Да и что ему нервничать, если главное — сдать математику хотя бы на твердые семьдесят баллов, которые он с легкостью набирал на предварительных экзаменах? Это Варя проходной барьер наскребала исключительно чудом. — Волнуешься? — спросил Глеб, немного погодя. — А что, не заметно? — огрызнулась Варя и тут же вздохнула. — Прости. — Да забей, — Глеб снова хмыкнул и с хитринкой посмотрел на нее. — Как прошло великое переселение народов? Варя сначала недоуменно подняла брови, а потом поняла, о чем он говорит. И невольно прыснула. Дело в том, что на прошедших выходных Леша привел Алю к ним с мамой домой и торжественно возвестил, что в их переговорах наметился прогресс. Аля еще не согласилась выйти за него замуж, но на переезд, так и быть, свое согласие дала. Сама Аля, гневно сверкающая глазами и сложившая руки на груди, только фыркала и громко оповещала всех присутствующих, что ее заставили и пригрозили, что если она не соберет свои вещи и не перевезет их к Леше, то Леша сам переедет к ней и все расскажет ее матери, которую называть будет любимой тещей, заранее. А та, к слову, про интересное положение Али еще не знала. И по тому, как Аля искусно уклонялась от разговора с ней, узнает она о перспективах бабульничества еще не скоро. Поэтому вечер субботы семья Ворониных в почти полном составе потратила на то, чтобы прибрать квартиру Леши и освободить там место под вещи Али. Сделать это было куда сложнее, чем казалось. Во-первых, одежды у Леши обнаружилось столько, сколько не набралось бы у Вари и Марьяны Анатольевны вместе взятых. В шкафах теснились целые орды рубашек, каждую из которых Леша надел всего раз или два в своей жизни, брюк, которые покупались по порыву души и были то ему малы, то длинны, то просто перестали нравиться. Джинс и футболок было еще больше. Где-то за всей этой влажной фантазией моли обыкновенной обнаружились запасы ремней и носков, которых хватило бы, чтобы обеспечить роту солдат на пару месяцев. — Это он явно не в меня, — оправдываясь, сказала Марьяна Анатольевна, оглядывая место боевых действий. Действительно боевых, так как Леша на защиту своих шмоток собрал все свое мужество. Вот только куда ему против трех серьезно настроенных женщин с коробками в руках и решимостью в глазах? А Аля, к тому же, жаждала поквитаться за наглый шантаж, поэтому в ее глазах горело еще что-то подозрительно маниакальное. Настолько подозрительное, что Леша под шумок собрал по квартире ножницы и ножи и тихонечко спрятал их в какой-то обувной коробке. Просто на всякий случай. За этот вечер Леша, успел и лысеть начать, и седеть преждевременно. Особенно нервный момент случился тогда, когда Аля нашла в его шкафу коробку, небрежно задвинутую за гантели. Или это гантели, наоборот, притиснули ее к стенке, чтобы не развалилась? Так или иначе, но воспаленное сознание обычно спокойной госпожи психолога решило, что таким образом Леша пытался эту коробку спрятать. Сначала Варя не поняла, в чем дело, но потом, когда Аля движением профессионального футболиста выпнула коробку в гостиную и хрупкие бока той не выдержали давления и лопнули, рассыпая содержимое, до нее дошло. То была знаменитая, тщательно оберегаемая «трофейная» коробка Леши. Именно туда он складывал все вещи, которые забывали у него очередные пассии. Каждый раз, когда он встречался с друзьями, одним из первых вопросов тех было об этой коробочке и не появилось ли в ней чего нового. Варе всегда было очень любопытно посмотреть на ее содержимое, но Леша никогда не разрешал ей этого сделать. И теперь ей стало понятно, почему. Самым безобидным в ней было женское белье разных размеров и расцветок. И то, от некоторых представленных моделей Варе стало не по себе. Кроме него, внутри валялись полароидные фотографии, которые ей рассмотреть не удалось, и, наверное, к счастью. Все-таки ее нежная психика была явно к такому не готова. Среди прочего там лежали какие-то таинственные предметы непонятного назначения, но, кажется, их узнали все присутствующие, кроме Вари. По крайней мере, Леша, увидевший, что на них уставились мама и Варя, густо покраснел и, подобрав коробку и выпавшие вещи, унесся куда-то быстрее Флэша. Марьяна Анатольевна, проводив его удивленно-насмешливым взглядом, кашлянула и сказала, что пойдет поищет мусорные пакеты, так как коробки уже кончились, а вещи Лешины, подлежащие перемещению — нет. Алевтина и Варя остались одни. Аля, все еще бурлящая негодованием, рухнула в кресло, страдальчески стеная. Варя, помявшись, налила себе воды и села на диван, поджав ноги. Отчего-то ей вдруг стало неловко наедине с Алей. Та словно это почувствовала и подняла голову, смотря на Варю. — Я становлюсь такой банальной истеричкой, что самой стыдно, — сказала Аля, качая головой. — Наверно, мне стоит извиниться перед тобой. — Решительности в ее голосе можно было только позавидовать. — Наверно, стоит, — согласилась Варя. Аля вздохнула. — Я не должна была от тебя бегать, ведь это я из нас двоих, по идее, взрослая и разумная. Прости, что я так себя вела. Когда взрослые ссорятся, не должны страдать дети. — Разве это не про родителей и их детей? — Да какая разница, — махнула рукой Аля. — Я все равно виновата. Поругалась же я с Лешей, а не с тобой. А вела себя, как… — она цокнула языком. — Как думаешь, это гормоны или я слишком увлеклась стереотипами? Варя неопределенно пожала плечами. — Почему ты не хочешь выходить замуж за Лешу? — спросила она неожиданно, в том числе для самой себя. — И ты туда же? — с досадой подперла подбородок Аля. — Нет, — Варя перевела взгляд на бокал с водой, который крутила в руках. — Я не собираюсь тебя уговаривать, я просто хочу понять. — А это обязательно озвучивать? Это было так не похоже на обычную Алевтину, что Варя даже удивилась. Обычно Аля не уходила от ответа и пыталась как-никак, но объяснить то или иное свое деяние или слово. А тут… Будто и не она это вовсе. — Обязательно, — кивнула Варя, хмурясь. Ее посетило странное чувство, но она никак не могла понять, какое. Аля, наклонившись, подняла с пола кучку футболок Леши, накиданные в процессе битвы за вещи, и принялась складывать их, выглядя слишком сосредоточенной, чтобы это было правдой. Ее волосы, сегодня не убранные ни в хвост, ни в косу, свесились на лицо светлой ширмой. — Я просто не понимаю, — сказала Варя, когда пауза затянулась слишком неприлично, и она поняла, что Аля отвечать как-то и не планирует. — Ты же любишь Лешу, это и идиоту ясно. А он любит тебя. И ты согласилась к нему переехать, и пусть ты кричишь, что он тебя заставил — я же тебя знаю. Если б ты не хотела, то тебя и вся королевская рать бы не смогла заставить, не то, что мой брат. Так почему нет? Внезапно она поняла, что не давало ей покоя: этот разговор практически зеркально отражал тот, что случился между ней и Глебом на кухне Филатовых. Даже странно, что теперь она, Варя, выступала на его месте, а Аля играла роль Вари. — Для тебя все так ясно, — произнесла Алевтина, наконец. — И я понимаю, почему. Со стороны действительно кажется, будто это какой-то мой каприз и я мучаю твоего брата специально, но… — она вздохнула и посмотрела на Варю. На ее лице отразилась такая сильная усталость, что Аля будто разом постарела на десять лет. Конечно, так только казалось, но Варю будто молнией шибануло. — Но я ведь тоже могу бояться. Да, сейчас все хорошо. Я его люблю, он любит меня… Я даже верю, что Леша предложил это не только потому, что я залетела. Аля резко поднялась на ноги и сделала несколько шагов по комнате, обхватывая себя руками. Подошла к мойке и налила себе воды в чашку. Потом повернулась к Варе, которая следила за ней с дивана. — Знаешь, если бы не это, — Аля махнула рукой в сторону живота, — то я бы не думала. Согласилась бы и закрыла глаза на все свои сомнения. И если бы у нас с ним в итоге все снова развалилось бы, то от этого пострадаем только мы с ним. А теперь нас будет не двое, а трое. И я не могу не думать, что если мы с твоим братом что-то сделаем не так, то страдать из-за этого больше всех будет ребенок, который, вообще-то, не виноват, что родители у него идиоты. — Аля залпом допила воду и поставила стакан в раковину. Движения ее были резкими, быстрыми, дергаными немного. Она подошла к креслу, но не стала садиться в него, только вцепилась пальцами в спинку. — Леша хороший, — сказала она, посмотрев на Варю. — Я это знаю. Возможно, ему это поможет примириться с Петром Никитовичем, когда он сам примерит на себя роль отца и узнает, что это такое. В том, что отцом он будет прекрасным, я не сомневаюсь. Но вот во всем остальном… — она покачала головой. Варя помолчала немного, переваривая и подбирая слова. Действительно, ответ лежал на самой поверхности, а она его не увидела. Она вообще мало что видела, как оказалось. — Когда я рассказывала тебе о своих опасениях и переживаниях, — сказала Варя, через несколько минут, — ты всегда мне говорила, что нельзя замыкаться на своих страхах. Потому что чаще всего они только в моей голове. — Варя перевела взгляд на Алю. — Я не знаю, что случится завтра, через месяц, через год. И я это не контролирую. Все, что я могу, это верить в себя и жить дальше, идя навстречу будущему, а не прячась от него. Я эти твои слова только недавно действительно осознала и приняла, но теперь, я думаю, я могу вернуть их тебе. — Варя улыбнулась. — Ты не знаешь, что будет. Может случиться все, что угодно. Вы можете разбежаться через пару лет, а можете вместе прожить всю жизнь. И если ты сейчас поддашься сомнениям и страхам, то не будешь ли потом из-за этого страдать еще больше? Аля медленно выдохнула, отпустила спинку кресла, подошла к дивану и порывисто обняла Варю. Так крепко, что у той затрещали ребра. Варя неловко обняла ее в ответ и поняла, как ей все это время не хватало Али. Пусть они и не ссорились, но все равно отдалились. — Ну и… Ты давно стала для меня частью семьи, — дрогнувшим голосом пробормотала она в плечо Али. — Поэтому согласишься ты или нет, это мало что поменяет. А уж мать моя тебя точно в покое не оставит теперь. Аля засмеялась, и Варя с замешательством увидела в ее глазах слезы. — И когда ты стала такой умной, а? — спросила, смеясь, Алевтина. Когда вернулась Марьяна Анатольевна, они сидели за столом и пили чай и о чем-то болтали, улыбаясь. Болтали о чем-то незначительном, Варя уже даже и не помнила, что именно это было. Помнила зато, что когда вернулся Леша, весь красный и смущенный, мама не упустила возможность затроллить его так, что он снова сбежал, бурча что-то себе под нос, и не исключено, что это были ругательства. Глебу Варя рассказала почти все, опустив только разговор с Алей. Это было их, личное, и пусть Глеб бы понял и оценил, что она доверила ему такой момент своей жизни, Варе все равно хотелось сохранить его только для себя. Зато она рассказала ему, как в воскресенье доставили вещи Али и какую истерику устроил Леша, когда вернулся с тренировки, а вся его спальня — типично-брутальная спальня молодого мужчины с ярко выраженной самцовостью — превратилась в филиал королевства Барби. Украшали ее всем миром, пришлось даже вызволить Алиных подружек и задействовать дополнительные запасы кукол и рулонов розовой бумаги. Рассказывала, и сама не замечала, как отпускает ее напряжение, как расслабляются мышцы и мысли перестают скакать. А когда поняла, что таким способом Глеб банально отвлек ее от паники, потянулась и сама обняла его, опешившего. Порыв был внезапен, не задокументирован, и вообще Варя свалила все на наконец-то подействовавшее успокоительное. Зато когда Варя зашла в свой класс и села за парту, она была спокойна — насколько это было возможно, — и сосредоточена. И пусть впоследствии оказалось, что математику она сдала на максимально низкий возможный балл, этот экзамен для нее оказался самым легким. * * * Яхта медленно шла под темнеющим небом. Мимо проплывали зажигающиеся огни, пока еще бледные, неяркие, но скоро они засияют в летней ночи, словно маленькие городские звезды. Настоящий звезд, предсказуемо, было не видно. Варя посмотрела вверх, на расцвеченное цветами догорающего заката неба. Звезды, если они и показались на небосводе, действительно не обнаруживались. Их холодный свет затмевался светом более близким и ярким. Варя стояла на верхней палубе яхты, отчаянно надеясь на чудо. Чудо заключалось в том, что кто-нибудь в меру смышленый и догадливый принесет ей шарф, шаль или поделится пиджаком. Вот только стояла она тут уже минут пятнадцать, а чуда все никак не случалось. Ветер, вообще-то, был теплый и летний, но из-за близости воды забывший об этом, обдувал голые руки и заставлял открытые ключицы покрываться сотней мурашек. Можно было просто взять и вернуться, ведь Варя и сама не совсем понимала, зачем поднялась наверх. Все шло… Не хочется говорить «просто замечательно», а то спугнешь удачу и кончится это замечательное, но было действительно хорошо. Варя пила из высокого фужера вкусный яблочный лимонад, и он весело щекотал ей нос пузырьками. Остальные, в основном, пили шампанское, которое им, выпускникам, наливали, не спрашивая возраст. Вечер, начавшийся так торжественно и официально, плавно перетекал в неформальный отрыв, тем более что учителя праздновали в отдельном зале и напитки им подавались покрепче. Кроме выпускников школы «Кленовый лист» на яхте присутствовали выпуски других школ, в большинстве своем тоже частных, тоже престижных и максимально пафосных. Мелькнула в голове шальная мысль, что их, московскую элиту по школьной выборке, руководство специально столкнуло и перемешало, для закладывания фундамента связей, без которых, как известно, никак. По крайней мере директора, точно также праздновавшие, но в совсем отдельном, даже от учителей, помещении, здоровались очень тепло и перемигивались тоже задорно. Варя пару раз видела блестящую лысинку Иммануила Вассермановича, крайне довольного происходящим. На небольшой полукруглой сцене выступали приглашенные артисты, и, судя по восторженным воплям, они были мало-мальски известными, но тут Варя экспертом не была. Современная русская эстрада, к счастью, обошла ее стороной. В промежутках между сольными выступлениями играл диджей, а когда и он уходил отдыхать, слово брала… женщина-тамада? Или тамады бывают только на свадьбах? Аниматором называть ее было как-то по-детски, а от ведущей так и веяло замшелым концертом где-то в старом пыльном зале. Столы, за которыми группами по десятеро сидели выпускники стояли вдоль стен вытянутым полукругом, а в центре, ближе к сцене, оставалось пространство, устеленное паркетом, для танцев. По началу все мялись и стеснялись, жались к стенам и кучковались у столов, но потом на танцпол вышли первые ласточки, и за ними потянулись остальные. Варя сначала тоже отказывалась от сомнительной чести быть потыканной и потолканной, но потом уломалась и сама не заметила, как втянулась. А потом, как-то совершенно неожиданно, она поняла, что в толпе ей неуютно, и улизнула в один из боковых коридоров в задней части зала. Возможно, потому, что диджей решил, что быстрых танцев достаточно и врубил медляки. А Варя, перед тем как улизнуть, заметила ну очень внимательный взгляд Глеба, ищущий кого-то среди танцующих. Некое пятое, шестое или двадцать шестое чувство подсказало, что ищет он ее, а танцевать с ним настроения как-то не было. Или оно было, но под действием момента улетучилось? В общем, статус настроения был неопределенный и мало понятный. Поэтому, воспользовавшись радостной неразберихой, всегда сопутствовавшей резкой смене музыки, Варя бочком протиснулась между танцующими и ускользнула. До этого она никогда не плавала на яхтах. Хотя, наверно, слово «плавать» здесь не слишком подходит. Ходила? Но тогда это подразумевало бы, что Варя знала, как яхтой управлять… Максимум ее знаний заканчивался на серии «Друзей», когда Рейчел пыталась научить Джоуи управлять сдуру купленной яхтой. И та была явно поменьше, чем этот кошмар воспаленного воображения. Варя, облокотившись о перила, смотрела на проплывающие мимо огни. В мыслях витало что-то неопределенное, но, однозначно, имеющее налет конечности. Школа кончилась. Теперь точно. Утром, когда их выпустят с этой лодки, они разойдутся на все четыре стороны, и даже не образно говоря. Нет больше экзаменов, нет учебных дней. Даже выпускной — и тот стремится к завершению. Как, впрочем, и все в жизни. Но ведь можно смотреть на это иначе, правда? Видеть не маячащий на той стороне конец, а начало, которое он за собой влечет. И долгий, долгий путь, который еще необходимо преодолеть. А таких начал перед Варей было еще много. Жизнь ведь, по сути, только начиналась. Сейчас Варя внезапно поняла это особенно остро. Бывает такое, что простые мысли, замусоленные тысячами предыдущих открытий, именно в вечерний, предночной час сияют в темноте разума особенно ярко. Официальная, школьная часть пронеслась мимо быстро и незаметно. Больше было волнений и сборов, чем самого действа. Утро у Вари не задалось с самого… кхм, утра. Как там обычно в трогательных романах бывает, девушки просыпаются от пения птичек и нежных трелей соловья за окном? А по лицу скользят солнечные лучики, из-за приоткрытой двери доносится запах свежесваренного кофе и только что принесенных булочек с корицей. Ага. Конечно. Это в трогательных романах, а у нас тут минимум триллер. Варино утро началось с истошного ора телефона. Точнее звонок-то еще был нормальный, но стоило Варе принять вызов, как из трубки понесся истошный ор на два голоса. Прежде, чем Варя успела, собственно, осознать происходящее, вызов успел закончиться, а когда сонный еще мозг услышанное переварил… Варя рухнула на подушку с болезненным стоном. Если перевести вопли сестер Филатовых — а звонили именно они, — в единое адекватное полотно, то случилось примерно следующее. Где-то в недрах технических помещений высотки, в которой они жили, произошел сантехнический коллапс, и из всех водопроводных отверстий в доме хлынуло… Нечто. И это нечто залило полы так, что пробираться можно было только в резиновых сапогах, и то недолго. Родители Лили и Розы бесновались, Роза так вообще была в ужасе, сама Лиля пребывала в неуместном экстазе от ситуации. Но это было не главное. Главным было то, что обе они вместе с платьями, косметикой и ордой помощников Розы направлялись сейчас в квартиру к Варе, чтобы устроить экстренный штаб подготовки к операции под названием «Выпускной». Изначально штаб должен был быть у Филатовых, но судьба внесла свои коррективы. Варя с тоской посмотрела на будильник. Будильник также грустно показал время — пять утра двадцать четыре минуты. Даже Барни еще пребывал в упоительном сне и не требовал прогулки и кормежки. За окном было серо и уныло, вставать не хотелось, приводить себя в состояние боевой готовности — тем более. Но что-то подсказывало Варе, что от пришествия Розы ее не спасет ни забаррикадированная дверь, ни секретное оружие в виде Матвея, который в этот час послал ее куда подальше. К приезду Филатовых Варя еще не проснулась, но уже немного с подъемом смирилась. Она пила кофе из огромной чашки, которую сама называла ведром экстренной побудки и отчаянно завидовала маме, которая, услышав, что к ним домой едет воинственно настроенные девицы, приняла мудрое решение эвакуироваться вместе с собакой к Леше. По приезду Роза развернула бурную деятельность. Варя ушла в комнату переодеваться на какие-то десять минут, а когда вернулась, потеряла дар речи. На столах были разложены чемоданы с косметикой, у окна на манекенах — они-то откуда взялись? — висели платья, ее и Лилино, а специально обученный человек в лице Розиной помощницы скакал вокруг них с отпаривателем в руках. В центр комнаты были выставлены два высоких стула, и на одном уже сидела Лиля с лицом, разукрашенным разноцветными масками. На лице Розы было такое кровожадное выражение, что Варя невольно попятилась, но хищник ее уже заметил… Пытки длились долго, пытки были жестокими, но… По итогу Варя не могла не признать, что Роза дело свое пыточное знала. Пока она наряжала в платье Лилю, чтобы посмотреть, все ли нормально и не нужно ли где-нибудь что-нибудь ушить, Варе она всучила туфли, у которых вместо каблука была узкая, но на удивление устойчивая платформа, и наказала тренироваться. Перечить Розе было себе дороже, поэтому Варя взгромоздилась на туфли, чувствуя себя жирафом на ходулях, и принялась слоняться по комнате, чувствуя к стене, столу, да в принципе любой поверхности, за которую можно было держаться, внезапно воспылавшие нежные чувства. Именно так, в туфлях, с чем-то невообразимом из бигудей и заколок на голове, да еще и в коротком шелковом халатике, тоже принадлежавшим Розе, и застала ее Марьяна Анатольевна, имевшая неосторожность вернуться в квартиру раньше, чем Варя подаст ей сигнал, что опасность миновала. Она внимательно посмотрела на дочь, на развившую бурную деятельность Розу, на ее помощников, круживших по территории с видом загнанных оленей… И удалилась, пока ураган Розиного творчества не перекинулся и на нее. Зато когда Варя увидела глаза Астахова, она поняла, что все пытки и страдания этого дня окуплены. Ну, разве что кроме подъема в пять утра. Побудку ни свет, ни заря Варя простила бы только Доктору. И то, после долгих, долгих раздумий. Глеб выглядел… Ослепительно. Как всегда, впрочем. И волосы зачесаны так, будто он только что поднялся с постели, как у тех героинь в фильмах, которые только проснулись, а уже полностью идеально накрашены. Костюм сидел идеально, ни единой складочки, ни единой лишней детали. И главным был его взгляд, появившийся, когда он увидел Варю. Да, определенно, пытки были оправданы. На мгновение мир вокруг замер, совсем как в слезливой мелодраме. Но, опять же, жизнь Варина мелодрамой определенно не была, поэтому ни восторженных объятий, ни пылких признаний не случилось. Глеба увлекла прочь его семья, Варя только и успела, что заметить встрепанную макушку Леси, а саму Варю отвлекла новая серия ее трагикомедийного триллера. Помимо прочего, Варя волновалась еще и потому, что она позвала папу на выпускной. И Леша там тоже собирался быть. И это столкновение миров она вполне могла не пережить в здравом рассудке. Однако прошло все куда лучше, чем того можно было ожидать. Когда Варя вышла из собственной машины, придерживая платье и украдкой оглядываясь, у входа школы затормозила длинная блестящая черная машина, и из нее изящно выбрался Петр Никитович. Выглядел он как суперзвезда, явившаяся на премьеру собственного фильма: черный костюм, на котором не было ни одной лишней пылинки, бабочка, завязанная слегка кривовато, но из-за этого еще более вписывающаяся в образ, очки на носу, не отбрасывающие блики… Увидев Варю и всю честную компанию, он нервно улыбнулся, неловко поправил очки на носу и пошел к ним. Варя чуть было не прикусила губу, но потом вспомнила про помаду и успела вовремя остановиться, правда, выражение лица у нее из-за этого стало очень странным. Марьяна Анатольевна, когда Петр Никитович подошел, к Вариному удивлению — да и всех присутствующих, наверно, — неожиданно обняла его, а потом — тоже нервно и неловко — отошла в сторону. А вот Леша… При виде отца он весь будто окаменел, и Варя приготовилась к худшему. Как и Аля, которая настороженно переводила взгляд с Петра Никитовича на Лешу. Они застыли друг напротив друга, словно две статуи. Варя смотрела на них и в очередной раз удивлялась, как же они похожи и не похожи одновременно. Леша был крупнее отца: плечи шире, лицо квадратней, — и из-за этого Петр Никитович казался еще тоньше и выше, чем он был на самом деле. Если отец смотрел по большей части настороженно, то во взгляде Леши была только мрачность. Но этот вечер определенно был богат на сюрпризы. — У нас с Алей будет ребенок, — выпалил внезапно Леша и, казалось, сам был очень этим удивлен. Но если на его лице было просто удивление, то все остальные были прямо-таки шокированы. Варя уже приготовилась как-то заполнять эту паузу, сама, правда, не уверенная как, как вдруг выстрелил Петр Никитович: — Я собирался жениться летом, но передумал. Варя чуть не села на тротуар прямо на месте. Если бы Аля вовремя не схватила ее за руку, то точно бы опустилась на асфальт, так как ноги держать ее положительно отказывались. — Вот если у тебя, Петя, когда-либо были сомнения в том, что Леша твой сын, — раздалось слабое, но очень ехидное сзади, — то вот тебе подтверждение. Гениальностью высказываний он явно пошел в тебя. Теперь всеобщим центром внимания стала бледноватая Марьяна Анатольевна. Но на то она и была инквизиторшей, чтобы стойко держаться в свете софитов семейного — и не только — недоумения. Царственно приподняв подбородок, Марьяна Анатольевна продефилировала к Але и Варе, взяла тех под руки и решительно двинулась к школьному крыльцу со словами: — Идемте, девочки, сами пусть разбираются. После такого официальная часть выпускного пронеслась мимо быстро, смазанно и почти незаметно. В памяти остались отрывки воспоминаний, похожие на вспышки фотоаппарата, не этих новых, у которых не камера, а одно название, а тех, старых, огромных, в которых фотограф залезал под тяжелую темную ткань, а модели сидели неподвижно с натянутыми улыбками. Вспышка: они идут по коридорам школы, такой необычной и темной вечером. И такой непривычно пустой. Варя шла, с непривычки неловко переставляя ноги и придерживая юбку платья. И думала она в этот момент больше о том, что одно неосторожное движение — и все, и закончится на этом выгул нового, буквально с иголочки платья, да и ее триумфальное явление на выпускном будет испорчено. А не о том, что это последний день в школе, и что уже завтра она проснется утром совершенно свободным человеком. Рядом с видом глубоко задумавшегося человека также осторожно ступала Лиля. Она сохраняла отстраненно почтительный вид, держась за локоть Руслана, который, как обычно, еле сдерживался, чтобы не зевнуть. Хоть что-то неизменное оставалось в этом мире. Периодически он что-то спрашивал у Лили шепотом, та односложно отвечала, не отвлекаясь от раздумий. Глеб шел чуть позади Вари. Руки он не предлагал, и сама Варя его об этом не собиралась просить, но все равно заметила, что держался он так, чтобы если что, успеть подхватить ее и уберечь от падения. И это почти бесило, если бы не было так… Мило. И каждый раз, когда Варя начинала покачиваться или нелепо взмахивала руками, путаясь в собственных ногах, она замечала краем глаза появляющуюся руку в смокинге, но стоило ей обернуться, как Глеб демонстрировал самый что ни на есть отвлеченный и незаинтересованный вид. Вспышка: они сидят в актовом зале, на первом ряду, как самые настоящие важные персоны. Даже учителя — и те сидят за ними. На экране сделанный кем-то фильм, нарезанный из старых фотографий и видео, которые успели наснимать за одиннадцать лет школьной жизни. И все хорошо, пока на весь не маленький экран появляется огромная фотография: Варя и Вика, обнимающиеся и смеющиеся. И Варе там лет восемь, да и Вике примерно столько же. И Варя внезапно вспомнила, когда была сделана эта фотография: третий класс, Новый год, Вика была в костюме — кто бы сомневался — принцессы, а Варя была не то чтобы в костюме, но у нее тоже было красивое пышное платье и корона. Они тогда чуть не подрались, выясняя, кто именно из них принцесса, пока кто-то из старших не предложил им обеим быть принцессами, просто разными. Тогда было решено, что Варя будет Белль из «Красавицы и Чудовища», тем более что и платье у нее было желтое, а Вика будет Золушкой. И фотографию сделали как раз тогда, когда они мирились. Что-то дрогнуло, когда Варя увидела свое лицо, такое юное и незнакомое. И мгновение растянулось в бесконечность. Она смотрела на себя, маленькую и еще не познавшую, что такое боль утраты. Еще такую целую и счастливую. И что-то заставило ее обернуться туда, где сидела Новикова: та смотрела на экран с лицом растерянным и будто напуганным. Словно почувствовав ее взгляд, Вика скосила глаза в Варину сторону и тут же отвернулась, поджав алые губы. А следующая фотография окончательно выбила почву из-под Вариных ног. Не сиди она, то точно бы упала. Кадр сменился, и с экрана на нее смотрела Алина. Фоном Варя видела, что это фотография с какой-то школьной экскурсии, и стоит Алина там не одна, а с ней, Варей, и еще с какими-то одноклассниками, и что рядом еще и Ирина Владимировна с лицом, как обычно, недовольным… Но там было ее лицо, и это было главным. В глазах тут же защипало, в голове забил тревожный набат, и где-то очень глубоко в сознании завопил голос Розы, кричащий что-то о слезах и макияже… Неожиданно с двух сторон ее взяли за руки. Справа за руку Варю схватила Лиля, закусившая губу и глядящая на нее с таким невозможным сочувствием, что Варя, не выдержав, тут же отвернулась. А с другой стороны ее руку накрыл Глеб, и вот он на нее вообще никак не смотрел. И от этого стало куда легче. Вспышка. — Воронина Варвара! — по залу разносится звучный голос Иммануила Вассермановича, лысина которого, согласно всем канонам, отбрасывает блики, сочетаясь с блестящими в свете прожекторов очками. Варя как-то совершенно по-дурацки прошляпила свою очередь, и директору пришлось повторять аж дважды, пока до нее дошло, что получить заветный аттестат вызывают именно ее. К счастью она умудрилась не упасть, пока поднималась по ступеням, и даже не споткнуться, пока шла по красной дорожке к директору. Она-то думала, что ей сразу отдадут выстраданный аттестат и отпустят на волю, но не тут-то было. Размахивая зелененькой книжицей прямо перед ее носом, Иммануил Вассерманович толкнул целую прочувственную речь о том, что Варино присутствие в школе всегда ощущалось как что-то особенное, и без нее коридоры «Кленового листа» будут совершенно другими. И Варя была уверена, что в этот момент слышала двоенный смешок с того места, где сидел ее несравненный братец и госпожа психолог. Леша, кстати, выглядел вполне себе умиротворенным, да и на челе отца не было никаких следов сыновьего раздражения. Петр Никитович тоже казался куда более счастливым, чем раньше. Все походило на то, что эти двое, наконец-то, нашли общий язык. Или, по крайней мере, увидели дорожку, на конце которой тот скрывался. И уже одно только это заставило Варю улыбаться от всей души. Потом были какие-то выступления, речи, но все это запомнилось еще меньше. В голове билась одна-единственная мысль: «Школа заканчивается». Варя чувствовала долгожданную радость, но радость эта была какой-то неполной, будто что-то мешало воздушному шарику ее счастья оторваться от держащей руки и взлететь высоко-высоко в небо. Может быть, потому что несмотря ни на что, она все-таки будет скучать по школе? Или, может быть, она так долго ждала этого момента, что вся его яркость растворилась в длительном ожидании? Потом были объятия, мокроватые из-за того, что учителя как-то подозрительно шмыгали носом, удивляя всех вокруг и себя особенно. Варины одноклассницы рыдали, даже Лиля украдкой смахнула слезу, но смахнула аккуратно, чтобы не испортить макияж. Кажется, и у нее спонтанно образовалась временная шизофрения в виде кричащей Розы. Когда кончилась школьная, концертная часть, выпускников со всеми почестями препроводили к трем длиннющим лимузинам, причем препроводили так, будто только этим и занимались: быстро, четко, профессионально. Варя только и успела, что помахать рукой родителям и брату с Алей. А потом яхта, танцы, музыка… Как-то не верилось, что выпускной, фактически, прошел. Варя смотрела на огоньки и чувствовала, что чего-то не хватает. Ну, помимо догадливого молодого человека с пиджаком или шалью. И тут, словно вселенная слышала ее, с громким лязгом распахнулась дверь, ведущая на палубу. Варя от неожиданности вздрогнула. Промелькнула мысль, что Глеб-таки догадался, где ее нужно искать. Промелькнула и тут же улетела прочь, потому что человека, который вывалился наружу, она уж никак не ожидала. И ее никак не ожидали увидеть тоже, потому что это выражение оторопи на лице Вика не могла подделать. Не так быстро, по крайней мере. Заметив Варю, Новикова застыла на месте. Повисшая немая пауза была достойна лучшей пьесы Гоголя. Зрительный зал затаил дыхание, оркестр напряженно сжал инструменты. — Что ты здесь делаешь? — резко спросила Вика. Ее самообладание восстанавливалось на глазах. Будто сама собой высоко поднялась голова, волосы на которой были все также уложены короной, но сегодня прядки переливались едва заметными искрами. Зная Вику, можно было не сомневаться, что в пряди были вставлены крошечные бриллианты. Подведенные глаза сузились, губы, густо накрашенные алой помадой в цвет платья, сжались. Алое платье, разлетающееся вокруг нее, колыхалось от ветерка, словно живое. Она вся была словно яркий кровавый водопад. И определенно чувствовала себя в своей тарелке. Ну, до этой явно судьбоносной встречи. — Стою, — отозвалась Варя, приподнимая бровь. В голове разворачивались варианты ближайшего будущего, и почему-то все они так или иначе заканчивались видением алого платья, красиво уходящего ко дну. Пусть Варя и смирилась с тем, что произошло, и даже сумела это пережить, она определенно не погасила в себе злость. И даже нахлынувшая несколькими часами ранее ностальгия по ушедшим временам не смогла ее приглушить. И, возможно, именно эта глухая злость, с каждым днем становившаяся все сильнее, помогла ей заметить то, чего Варя раньше бы не увидела: Вику чуть ли не трясло, но совсем не из-за нее. Глаза ее подозрительно блестели, да и лицо было слишком бледным. И руки цеплялись за платье как-то слишком сильно. Варя, конечно, была способной девушкой, но даже она не могла ввергнуть Новикову в такое состояние. — Какого ж черта ты вечно мешаешься, — бросила Новикова и резко, неожиданно, судорожно выдохнула. Варя от удивления даже потеряла дар речи. Вика, тем временем, отвернулась к двери, взялась даже за ручку, чтобы открыть, но не открыла. Вместо этого она привалилась к двери, прислоняясь к ней лбом. Ее голые плечи задрожали. Вот теперь злость, клокочущая внутри Вари, неожиданно поколебалась. Не ушла, нет, но будто сложилась в вопросительный знак, замаячивший перед внутренним взором. А вместе с ним — кавалькада мыслей и предположений. Последний раз Варя видела Вику плачущей… Да она даже не помнила, когда. Слишком давно, чтобы это было правдой. И что делать, Варя не знала. Подойти и попытаться утешить? Нет уж, увольте. Варя, конечно, верила в милосердие, но не к тем стервам, что отбивали чужих парней, используя самые грязные методы. Даже несмотря на то, что когда-то эти самые стервы были их лучшими подругами. Слишком давно, слишком неправда. В другой жизни. Молча уйти? Так Вика загораживала собой единственный выход. И Варя как-то не представляла себя подходящей сейчас к ней, и… и что? Отодвигающей ее в сторону? Так там мало места. Вику можно было отодвинуть только насильственным перекидыванием ее через бортик. Не то чтобы Варя об этом не думала… Видение красного платья, уходящего ко дну, снова замаячило в сознании, и Варя только гигантским усилием воли смогла его отогнать. Так что оставалось только молча стоять. И делать вид, что Вики вообще у двери не стоит. А сама Варя усиленно наблюдает за проплывающим мимо пейзажем, хотя больше она наслаждения от игры огней на воде не получала. Мозг снова заработал, пытаясь разгадать эту загадку. — Что-то… случилось? — чувствуя себя невозможно глупо, спросила Варя, не выдержав молчаливой паузы. Она — и не выдержала? Нет, ну эти друзья со своим общением определенно плохо на нее влияли. Вика будто только этого и ждала. Резко повернувшись, демонстрируя черные дорожки слез на щеках, она сжала кулаки, разве что не бросаясь на Варю. В ее глазах горел неистовый огонь. — Ты! Ты случилась! — крикнула она. Потом, видимо, до нее дошел весь ее несуразный вид, да и в целом неадекватность ситуации, и она резко успокоилась. Также резко, как могла в детстве, когда сначала бесновалась и каталась по полу, а потом, через всего лишь мгновение, деловито спрашивала, во что они будут играть на следующей перемене. — Ненавижу тебя. Это «ненавижу тебя» Вика произнесла так… обыденно, что Варя сначала решила, что ей послышалось. — Это чувство взаимно, — ответила она, скрещивая руки на груди. — И я очень надеюсь, что ты уползешь в какую-нибудь канаву и там и останешься, — продолжила Вика. — И мы никогда не встретимся больше. — Знаешь, — сказала Варя, на всякий случай прикидывая, как бы половчее утопить Вику так, чтобы было похоже на несчастный случай, если дело дойдет до драки, — это чувство также взаимно. Забавно, кажется, это первый случай за много лет, когда мы хоть в чем-то согласны. — И Глеб твоим все равно никогда не будет, — с вызовом заявила Вика, не слушая ее. — А вот это уже не тебе решать, — улыбнулась ей Варя, но улыбнулась так жестко и так неприятно, что сама испугалась той волны буйных чувств, что всколыхнулись в этот момент внутри. И Вика, кажется, их тоже не ожидала, потому что вся злая бравада с ее лица как-то… не стекла, нет, но сбледнула. Снова лязгнула дверь, снова вздрогнула Варя и дернулась Вика, но на этот раз в светлом дверном проеме показался именно тот, кого Варя все это время ждала. Новикова вспыхнула, опустила голову и пронеслась мимо него внутрь, лишь чудом не задев плечом. Глеб проводил удивленным взглядом пронесшуюся мимо него Вику, посмотрел ей вслед, потом повернулся к Варе. — У вас все тут в порядке? Он поднялся на ступеньку и попал в полосу сияющего света, льющегося от лампочек на палубе. Отблески огоньков осветили его лицо, выделив скулы и нос, затерялись в волосах, отчего те и сами засветились, словно золотые, зеленые глаза блеснули, словно светлые изумруды. Варя моргнула, и наваждение тут же исчезло, но это чувство, что в тот недолгий миг всколыхнулось в ее душе — чувство осталось. — Да, все нормально, — ответила она, вспомнив, что прозвучал вопрос. — У нас тут, кажется, был финальный разговор. После явления Виктории народу в локально-взятом лице, Варя осталась в смешанных чувствах. Но зато теперь — теперь появилось то самое чувство завершенности, которое она искала весь вечер. Точка поставлена, и теперь можно начинать новое предложение. И сразу стало легче. И свободней. Глеб хмыкнул, подходя ближе. В руках у него было два высоких бокала. Один из них он протянул Варе. — Грушевый лимонад, — сказал он в ответ на ее недоуменный взгляд. — Бармен, кажется, сам удивился, что я у него не алкоголь прошу. Пришлось себе взять просекко, чтобы хоть как-то восстановить репутацию. Он опустился на перила рядом с Варей, нависая, как обычно. Ветер слегка трепал его волосы, а огоньки делали черты лица острее, чем они были на самом деле. Но Варе и так все нравилось. Ей подумалось вдруг, что Глеб был похож на скульптуру, которую нельзя испортить ничем. — Очень красивое платье, я говорил тебе? — произнес Глеб, поглядывая на нее. Варя, поняв, что он заметил, как она его разглядывает, неожиданно для себя самой смутилась и отвернулась. — Не говорил, но спасибо, — пробормотала она. — Шедевр Розы. — И без сетки в неожиданных местах? — притворно удивился Глеб и рассмеялся. — Даже не верится! — А кто сказал, что в неожиданных местах ее нет, — откликнулась Варя, искоса глядя на него. И, кажется, в ее взгляде и тоне голоса было что-то этакое, потому что Глеб удивился и на этот раз серьезно. После разговора с Викой она чувствовала себя… Странно. Как-то слишком смело и открыто. И хотелось дразнить Глеба. Внутри щекоталось что-то, отдаленно напоминающее клокочущую радость. И злость. Но злость уходила, слегка задержавшись, за Викой, оставляя после себя только бесшабашную какую-то веселость. — Варя, — поднял брови он, — ты что, флиртуешь? — Похоже на то, — кивнула она. — То есть, сама ты не уверена? Серьезность снова улетучилась с его лица, и теперь глаза Астахова смеялись. Он тоже вел себя необычно, сказывалась ли общая атмосфера, или магия этого вечера, или то, что за долгое время они снова были только вдвоем. Увидев пупырышки на Вариных плечах, Глеб тут же скинул пиджак и молча накинул его на нее. Варю окутал такой привычный аромат мяты и лимона, с капелькой хвои где-то глубоко. Пиджак был мягким и теплым, и она невольно прикрыла глаза, наслаждаясь и закутываясь в него глубже. — Остановись, мгновенье, ты прекрасно, — тихо произнес Глеб. — Чего это ты Фаустом заговорил? — спросила Варя, открывая глаза. Глеб смотрел на нее, и на его лице отражалось что-то сложное, почти не определяемое. Огоньки отражались в его зеленых глазах, отчего их цвет казался темнее, словно не глаза это, а драгоценные камни. — Я улетаю послезавтра, — сказал он, наконец. Все благостное настроение, все желание шалить и дразнить Глеба лопнуло, словно мыльный пузырь. Несколько секунд висела тишина. Варя ожидала внутренней бури, смятения, волнения, на худой конец. Но внутри была… Пустота. Благословенная пустота. Она ожидала этого с тех самых далеких пор, как узнала об отъезде Глеба, — как, кажется, давно это было. И за это время она успела выгореть. Все те эмоции, что должны были ее захватить, бушевали в ней так долго и так ярко, что сожгли сами себя. И теперь она чувствовала только пустоту, сдобренную легкой, доброй грустью. — Понятно, — произнесла она. — Когда у тебя рейс? — В шесть утра из Шереметьево, — ответил Глеб. Его плечи слегка опустились, будто он, наконец-то смог выдохнуть и отпустить то напряжение, что сковывало его все это время. Он сам волновался или волновался из-за того, какой будет ее реакция? Его голова опустилась, отчего челка накренилась вперед, все еще, на удивление, способная шевелиться под одеялом укладочных средств. — Я хотел спросить… — сказал он, глядя на темную воду. — Я понимаю, что это очень рано и тебе вообще не в тему, но… — Я приеду тебя проводить, — перебила его Варя. — Правда? — Глеб резко поднял голову, не веря своим ушам. — Правда, — кивнула она. И улыбнулась. Обещание сорвалось с губ само собой, но Варя не жалела. Как она может его отпустить, не попрощавшись? На лице Глеба расцвела ответная улыбка. — Знаешь, — сказал он, переводя взгляд на проплывающие мимо дома, — пусть все очень на это похоже, но я чувствую — нет, я знаю, — это не конец. Не представляю, что будет дальше, — задумчиво произнес Глеб, — но я уверен, что это не конец. И все будет так, как должно быть. В голосе Глеба мелькнули непривычные для него интонации. Да и весь сам он был куда более… Спокоен, чем мог бы быть в такой ситуации. Странно, но и Варя себя чувствовала куда спокойнее, чем должна была. Или чем ей казалось, она будет. — Из нас двоих я обычно больший фаталист, — заметила она, когда пауза стала затягиваться слишком долго. — Это не фатализм, — с улыбкой сказал Глеб. — Я просто знаю это, и все. Наверно, поэтому предстоящий переезд я воспринимаю так легко. Потому что знаю, что на этом дело не кончится. И то, что происходит между нами — тоже не кончится. Что бы ты там не говорила. — Будет так, как должно быть? — спросила Варя, глядя на него. — Будет так, как должно быть, — кивнул он. Они еще долго стояли вот так, вдвоем, на палубе, глядя на огоньки. Молчали, будто слова были даже не главным, а совсем-совсем лишним. Варя чувствовала тепло его пиджака, исходящий от него запах, и ей казалось, что это мгновение растянется в бесконечность. Она всегда будет стоять у этих перил с ним, слышать шум воды, чувствовать вибрацию яхты… Даже тогда, когда они уйдут и пройдет много лет — этот момент всегда будет с ней. Дверь снова открылась. — Вот вы где! — воскликнула Лиля. — А мы вас обыскались! — она слишком часто взмахивала руками и говорила слишком громко, из чего Варя сделала вывод, что Филатова-младшая решила грушевым лимонадом не ограничиваться. Когда Лиля стала подниматься по лестнице, неловко хватаясь за перила одной рукой, Руслан извиняющее развел руками, а потом подхватил ее под бок, помогая не грохнуться на пол с высоты каблуков. — Вы понимаете, что теперь все будет совсем по-другому? — спросила Лиля, встав рядом с Варей. — Мы больше не школьники. Мы, подумать только, взрослые люди. — Ужас, — покачал головой Руслан, придерживая Лилю. Варя сначала подумала, что он это про нее, но Руслан вовремя добавил: — Мы — и взрослые. — Да какие мы взрослые, — отмахнулась Варя. — Мы все те же. Просто началась новая жизнь, и вот она будет совсем другой. Сказала и поняла, что не права. Она ведь не осталось такой же, как год назад. Если бы ей кто-то предложил представить год назад, какой она будет в свой выпускной, то вот такую себя — другую, изменившуюся, прежде всего на этот выпускной пришедшей, да еще и с друзьями, — такую себя она бы точно не увидела. Варя чувствовала, что выросла, в чем-то внешне, но больше всего внутренне. И остальные изменились тоже. Лиля стала более открытой, вынырнула из бездны знаний и обнаружила, что узнавать людей тоже очень интересно. Нет, она не перестала зарываться в талмуды и стопки толстых книг, но теперь увидеть ее разговаривающей с живыми людьми можно было куда чаще, чем раньше. Руслан… Варя слегка нахмурилась. Вот с ним ей было сложнее всего. Он, казалось, остался прежним, но и в нем Варя видела изменение. Просто очень трудноуловимое. В Руслане появился стержень, которого не было раньше. Или, возможно, он просто сумел проявиться в правильных обстоятельствах? Так или иначе, но от Руслана веяло спокойной, непоколебимой уверенностью, как в себе, так и в окружающих. А когда он смотрел на Лилю, от него волнами исходила такая теплая и такая мощная нежность, что Варя сама не верила иногда, что Руслан так может. Она смотрела и немного даже завидовала. Но по-хорошему. И была очень-очень рада за этих двоих. Глеб же… И он изменился за этот год. В целом он остался прежним, и когда ему хотелось, он снова выступал в роли балбеса Астахова, который ни о чем не думает и ни о чем не заботится. Он все также подмигивал девушкам и отпускал комплименты, все также порой выдавал дурацкие шуточки. И вместе с тем… Когда с него слетала эта внешняя шелуха идиота, когда он показывал свою «сложную и глубокую» натуру, он преображался. Возможно, в нем всегда это было, просто поначалу он никому не позволял это увидеть. Варя смотрела на них — своих друзей, людей, ставших ей такими близкими за этот год, — и почти не верила, что все это действительно происходит с ней. Будущее было туманно и неопределенно. Жизнь разводила их в разные стороны. Глеб уезжал на другой край света, Лиля все еще не решила, учиться ей в Сорбонне, Гарварде или здесь, в Москве, Руслан… Руслан был, пожалуй, единственной стабильной единицей в этом море хаоса. И все равно Варя знала, что когда их компания распадется, видеться они будут нечасто. О том, что ждет впереди ее саму, она старалась сильно не думать. Что-то да получится, не может не получиться. Будущее немного пугало, ведь оно было похоже на бездонную пропасть, затянутую дымкой. Там могла быть и бездна, и бушующий океан, и земля, до которой на самом-то деле рукой подать. Но узнать это можно было только прыгнув. И Варя — Варя была готова. Потому что знала, что все — несмотря ни на что — будет хорошо.