Ворона

Перед глазами кружились разноцветные пятна. Кружились они в психоделическом танце, который разуму был не подвластен, но танец этот как-то странно завораживал, и открывать глаза не хотелось.  Щеки обдувал теплый весенний ветер, как-то внезапно в мае ставший почти летним. Он же ворошил еще влажные волосы, то отшвыривая их назад, то кидая их на лицо, заставляя путаться в ресницах, задевать нос, заставляя морщиться и подавлять непроизвольное чихание. Варя сидела на крыше их дома, скрестив ноги в позе лотоса, облокотившись спиной о хлипкую спинку стула. Стул был хлипкий, как, впрочем, все, что было на крыше. Его и другую мебель нашли на чердаке, взломанном еще несколько лет назад Лешей и его предприимчивыми друзьями. И Леша, и друзья в тот вечер были слегка навеселе, и их мятущимся душам жаждалось развлечений. Они их успешно нашли, особенно тогда, когда бдительная бабушка — жительница одной из квартир на последнем этаже, — увидела, как неизвестные лица копошатся над чердачной дверью и вызвала милицию.  В ходе циркового представления под названием "милиция выясняет, зачем четырем пьяным парням понадобилось на чердак, а одна не в меру впечатлительная женщина внушительных лет кричит, что они хотели обокрасть ее и причинить вред здоровью", приключений Леша с друзьями получили по самое ой-ой-ой, особенно когда на шум пришла Марьяна Анатольевна. Леша — в тот момент уже совершеннолетний и уже вполне самостоятельный — при виде того самого взгляда матери порядком струхнул, но позиций не сдал. Он же умудрился спрятать отмычку так, что милиционеры ее не нашли при дежурном обыске подозреваемых.  Чердак в итоге признали не взломанным, а парней отпустили. С тех пор Леша с компанией, а с ними и Варя, имели беспрепятственный доступ на чердак и на крышу, хотя одной Варе туда ходить и запрещалось.  Правда, в этот прекрасный майский день выбора у нее не было. Несколькими этажами ниже, в апартаментах Ворониных, разворачивалось самое настоящее сражение. Сражение между двумя великими: Марьяной Анатольевной и Петром Никитовичем. А спорили они из-за нее, Вари. Петр Никитович, который после грандиозной истерики дочери решил, видимо, наверстать предыдущие годы без визитов, стал приходить чуть ли не каждый день. Они с Марьяной Анатольевной даже умудрялись общаться без ведения диалога на повышенных тонах, и Варя ими очень гордилась. Однако случилось то, что должно было случиться так или иначе: папа рассказал маме, что встречается с женщиной и планирует на ней жениться. И планирует он это сделать где-то осенью, когда будет перерыв между его турами и лекциями. Все бы ничего, Марьяна Анатольевна даже искренне поздравила его с грядущим событием, не ляпни Петр Никитович, что свадьба должна будет произойти в Италии, и он хочет забрать Варю с собой… Варя была уверена, что это проблемой не станет, уж точно не в сопровождении папы. Вот если бы она собралась поехать куда-нибудь с друзьями, ну, с теми, что у нее внезапно обрелись, то мама бы вспылила и сказала свое крепкое «нет». А тут… Это ведь папа. Но Марьяна Анатольевна неожиданно для всех запретила. А так как Варя еще не была совершеннолетней, она не могла выехать из страны без разрешения матери. Даже с отцом. Когда разговор начал обретать нотки скандала, Варя выскользнула из квартиры, надеясь спрятаться у Леши. Но того дома не было, а возвращаться за ключами, которые лежали на виду кричавших друг на друга родителей, как-то не хотелось. И Варя выбрала меньшее из зол. Взяв с чердака видавший виды старый деревянный стул, когда-то наполированный, но теперь покрывшийся сетью мелких трещин, с проплешинами лака на ножках, Варя вытащила его на крышу, поставила спинкой к воздуховоду, забралась на него и стала смотреть на открывающуюся панораму, позволяя мыслям течь вяло и непоследовательно. Ей всегда нравилась высота, всегда нравилось смотреть вниз, на маленькие фигурки людей, надоедливые движущиеся точки, перемещающиеся туда-сюда. Нравилось, что здесь, наверху, все звуки казались отдаленными и как будто нереальными, даже дышалось немного иначе. Возможно, именно поэтому она с завидной регулярностью ходила на скалодром. На крыше было… Спокойно. Тихо. Умиротворенно. Бывало такое, что внезапно чувствуешь снизошедшее умиротворение, чувствуешь, как по коже скользит солнечный свет, как ветер ласково касается щек, как звучит в гармонии окружающий мир, пусть даже это гудки машин и человеческие голоса. И в этой тишине тревоги сами собой отступали. Конечно, спрятать от реальности крыша ее не могла, но Варя наконец-то смогла расслабиться. Откинуться на спинку, подставить лицо солнцу и теплому ветру и не думать. Ладно, не думать не получалось, но зато хотя бы думать получалось куда менее интенсивно.  Образы в голове сменялись один за другим. Сначала Варя подумала о Лиле, и тут же всплыло воспоминание, как они ходили на примерку платьев к Розе в студию. Да, семейство Филатовых большинством голосов решило, что швейные принадлежности Розы и ее эскизы уже начали угрожать жизни и здоровью членов семьи, особенно после того, как Филатов-старший, не глядя, наступил на отрез скользкого шелка, который Роза уронила в ходе производственной деятельности. Филатов-старший упал, ушиб копчик и разразился интеллигентной бранью. И даже ни разу не повторился.  Студию ей сняли недалеко от дома, в одном из бизнес-центров. Модельный хаос переместился туда, и в доме Филатовых воцарился покой, правда, не надолго. Когда Варя и Лиля пришли на примерку, они застали прекрасную в своей неожиданности сцену: Роза наставительным тоном поучала тонких, словно колоски пшеницы, и таких же дрожащих девушек, стоящих на высоченных каблуках и одетых в нечто, похожее на обрезки рыболовной сети, каким-то волшебным образом прикрывающих все нужные места, чтобы отвечать нормам приличия. Как и на чем держались эти обрезки, для Вари осталось загадкой.  — Девочки, подождите, я сейчас, — бросила им Роза, расплываясь в улыбке при виде сестры, и повернулась обратно к приободрившимся моделям. А вот Варя призадумалась на тему своего будущего платья для выпускного, и почувствовала какой-то непривычный, почти даже суеверный ужас.  Однако платье превзошло все ее ожидания. В лучшую сторону. Пусть это был только остов, ткань была закреплена булавками, да и висела кое-как... Авторитет Розы в качестве модельера был решительно восстановлен. Лиле ее платье тоже понравилось, правда глубина декольте вызвала сомнения. На что Роза отмахнулась и сказала, что это не для нее, это для Русика.  "Русиком" она звала Руслана, которого Лиля не так давно ей представила. Руслан трогательно краснел, смущался вопросам дерзкой и не слишком-то обремененной совестью Розы, а под конец получил решительную оценку "мне нравится". Руслан даже умудрился понравиться маме Лили, что по предположениям обеих сестер было практически нереально. Варе оставалось только завистливо и немного грустно вздыхать.  И не только из-за того, что родители Лили целиком и полностью одобряли Руслана как потенциального кавалера их дочери. Что первая, что второй быстро и легко определились с тем, чем собирались заниматься дальше. Лиля все еще выбирала между МГИМО и Гарвардом, куда ее зачислили досрочно еще осенью. Время подумать у нее было до июля, а до тех пор она могла хоть сто раз поменять решение, и все равно остаться с чем-то определенным. Руслан решил пойти в семейный бизнес, для чего собирался изучать экономику в «Высшей школе экономики». Не то чтобы баллы на предварительных экзаменах позволяли ему поступить туда без проблем, но Руслан был морально и материально готов учиться на платном отделении, а там с баллами было куда проще. К тому же пофигистичная натура Руслана и в случае неудачи не позволила бы ему долго страдать. В любом случае, и у него были запасные варианты, куда он мог пойти вместо "Вышки".  Варя же... Она все еще не решила, на кого пойти учиться. Профориентационные тесты говорили ей идти в преподавание, но стоило Варе представить себя по другую сторону школьных баррикад, как хотелось выпрыгнуть в ближайшее окошко головой вниз. У нее были хорошие способности к языкам, поэтому она размышляла над каким-нибудь лингвистическим факультетом, но и тут вставал вопрос: а дальше-то что делать?  В детстве ей была интересна профессия иллюстратора, но художник из Вари был тот самый, хрестоматийный, от слова "худо". Папа активно предлагал ей пойти на что-нибудь, связанное с книгоизданием. Варя, где-то глубоко в душе, с ним была согласна. Ей всегда нравилось обсуждать с ним какие-нибудь вопросы по поводу его книг, сидеть над текстами, придумывать сцены... Но таланта к писательству она за собой не наблюдала. И вопрос "что делать" оставался открытым. Из всего ее окружения, казалось, такой вопрос встал только перед Варей. Не то чтобы она так много общалась с другими одноклассниками, чтобы обсуждать наболевший вопрос самоопределения в этом большом, озабоченном трудоустройством мире, но разговоры в коридорах были сосредоточены в основном сейчас на трех вещах: выпускном, экзаменах и выборе университета. Тут хочешь не хочешь, а подслушаешь, особенно если вернуться к привычке тихо сидеть на подоконнике.

Как-то так получилось, что Варя отделилась от Лили и Руслана. Хотя почему — как... Варя вполне себе понимала, как именно. Просто те все еще обедали с Глебом. Да и на переменах, особенно больших, собирались вместе. А Варя... Да, с Глебом они вроде бы пришли к взаимопониманию, особенно учитывая, что Глеб оказался ни в чем, кроме собственной глупости, не виноват, Варя и сама умом не отличалась, но... Это большое и жирное «но».  Не открывая глаз, Варя усмехнулась невесело. Свободный полет мысли — очень предсказуемо в последнее время — окончился там же, откуда улетал — на утесе страданий имени Астахова.  Тогда, в обсерватории, они поговорили и вроде бы даже все выяснили. Глеб с пониманием отнесся к Вариным словам про то, что ей нужно время, чтобы ужиться с самой собой, чтобы... Да что угодно. Что они не могут быть вместе. И Варя, в свою очередь, тоже с пониманием отнеслась к его просьбе общаться хотя бы как друзья. И тогда это казалось правильным. Они же могут быть друзьями, да?  Как оказалось, что-то внутри Вари было очень сильно против. Прямо-таки сверхъестественно против.  Стоило им расстаться, как эта новость пролетела по школе словно штурмовое предупреждение. Варе в очередной раз оставалось поражаться и недоумевать скорости работы сарафанного радио, которое затрагивало всех от мала до велика. Что было особенно удивительно, расставание «самой неожиданной пары года» — да, Варя действительно слышала в туалете, как об этом говорили две девятиклассницы, хихикая и делая большие глаза, — принесло Варе новую волну популярности в школе. Причем, хорошей. Ее почему-то жалели, а вот на Новикову поглядывали с хорошей долей презрения. Казалось бы: чего удивляться? Ведь так все и было. Вот только Варя настолько привыкла к тому, что люди всегда понимают все не так, что для нее это было странно. И непривычно. И даже немножко пугающе. В голову периодически закрадывалась подозрительная мыслишка, что в этом замешан Глеб, популярность которого в стенах школы ничуть не пострадала, но Варя старательно ее отгоняла. В конце концов, зачем ему это?  Как следствие расставания, к Глебу с усиленной скоростью стали причаливать крейсерские суда на шпильках и длинными пушистыми ресницами. То есть, если до этого они делали это с частотой раз или два в неделю, то теперь не проходило и дня без новой кандидатки в пассии. А Глеб — а что Глеб. Он ведь был обременен с Варей исключительно дружбой, поэтому все их авансы принимал с широкой самодовольной ухмылкой, как близнец похожей на ту, что часто появлялась на его лице в самом начале учебного года. Она Варе не нравилась совершенно. И пусть дальше улыбок дело не заходило, смотреть на это Варе совсем не хотелось. Первое время она делала вид, что ее там нет и вообще пейзаж за окном очень живописный, но потом поняла, что так дело не пойдет. Уши-то ей никто не заткнет, и все это щебетание доводило до такого бешенства, что Варя удивлялась, как она только не устроила в очередной раз внушительное побоище. Поэтому для решения данного вопроса всеми тараканами в голове было единогласно принято удалиться. Если гора не идет к Магомеду… Магомед сам пойдет в сторонку. В качестве прикрытия были выбраны любимые книги про Доктора, а то со всеми этими драмами Варя их успела подзабросить. Сначала Лиля сопротивлялась ее уходам и пыталась удержать, но Руслан, как обычно это у них бывало, все понял быстрее. Глеб же… Ну, Варя не слишком заботилась тем, что подумал об этом Глеб. Раздражение из-за постоянного потока желающих познакомиться или сходить куда-нибудь девушек перекидывалось и на него. Варя все также сидела за одинокой партой у окна. К счастью, никто не стремился к ней присоседиться, ну, за исключением определенных лиц. Зато к этим самым определенным лицам ручеек потенциальных соседей — хотя соседок среди них все же было больше — не иссякал. Но Глеб раз за разом им отказывал, и хотя Варя активно делала вид, что совсем не смотрит в его сторону, когда очередная одноклассница подходит к его столу с вполне конкретным вопросом, улыбка на лицо все равно наползала, какой бы она там вид себе не делала. Отношения с Глебом проще всего можно было описать одним словом — «странные». Общались они мало, но если разговаривали, то всегда вежливо. Иногда даже так, будто ничего не было. По крайней мере, Варя ловила себя иногда на том, что вполне искренне смеется над какой-то его шуткой или внутренне кипит, если разделяет его негодование. Но вне школы они не встречались. Лиля, зовя ее куда-нибудь, всегда предупреждала, идет ли с ними Глеб. Но чаще она просто не звала его, если хотела погулять с Варей. То же самое делал и Руслан. Зато с Матвеем Варя стала общаться чуть ли не каждый день. С осветлением ее волос Матвей стал перебирать все новых и новых героинь студии «Дисней», пока не начал путаться сам. И случилось чудо: что-то переклинило в его прекрасной кудрявой голове, и он решил остановиться на емком «принцесса». Варя пыталась переубедить его называть ее по нормальному, данному мамой и папой имени, но Матвей упрямо стоял на своем. А стоило Варе заговорить об этом, как он совершенно по-детски затыкал уши руками и громко лалалакал. Матвей часто встречал ее после школы, привлекая внимание и вызывая новую волну шепотков. Иногда они ехали куда-то с определенной целью, иногда просто катались по Москве, пару раз, когда стало совсем тепло, Матвей привез ее в парк и посадил на велосипед. Варя смеялась как маленький ребенок и даже ни разу не упала, хотя на велосипеде последний раз каталась лет в десять. Иногда Матвей просил ее помочь с очередной приставучей девушкой, не понимающей намеков. Варя снова играла роль его невесты, Матвей даже обручальное кольцо для такой цели раздобыл. На этот раз все было заранее обговорено, и для Вари сюрпризом не было. Они четко обозначали, что Матвей может, а что не может сказать отвергаемой страдалице, так как однажды он заигрался и разразился патетичной речью на тему будущих детей и ее, Вари, непосредственной причастности к этому. От немедленной расправы Матвея спасло только то, что в этот момент он крепко держал Варю за руки, и вырваться у нее не получилось. Раздался гулкий хлопок тяжелой железной двери, ведущей на чердак. Выглядела она грозно, зато замок был хлипкий, держащийся буквально на одном гвоздике. А еще она громко лязгала при каждом открытии, но, что самое забавное, слышно было только внутри. Снаружи, на площадке, где дежурила у глазка неутомимая бабушка, дверь открывалась чуть-чуть громче, чем бесшумно. Поэтому Варя сразу услышала, что кто-то вошел, а вот бдительная бабушка могла и не заметить. Послышалась возня на чердаке, кто-то явно двигал мебель. Раздалась приглушенная ругань, перемежаемая матом. Потом хлопнула вторая дверь, деревянная, с чердака на крышу, и кто-то вышел на улицу. Судя по звуку — волоча за собой еще один деревянный стул, побратим того, на котором сидела Варя. Она даже оборачиваться не стала: голос она узнала, да и если бы не узнала, то авторские матерные конструкции брата сумела бы опознать даже выстуканные азбукой Морзе. Леша выглядел… Мягко говоря, помято. Он был небрит, волосы были взъерошены в стиле «только что встал с кровати и расчесываться не думал». Футболку явно никто не гладил, но хоть грязных пятен на ней не наблюдалось. Джинсовые шорты, которые начинали жизнь как штаны, но потом истрепались настолько, что милосердней было их выкинуть, но Леша так просто не сдавался. В руках старший брат держал бутылку пива, и судя по его мутному взгляду и запавшим глазам, она явно была не первой. Леша придвинул стул к Варе, перевернул его спинкой вперед и уселся, облокачиваясь на перекладины. Весь его вид выражал такую мрачную задумчивость, что Варя как-то сразу почувствовала себя лучше. — Все в порядке? — спросила она вместо приветствия. Варя ожидала любого ответа, но явно не того, что последовал за мрачным взглядом исподлобья в ее сторону. — Вот только ты не начинай, а, — отозвался Леша, потирая красные уставшие глаза тыльной стороной ладони. Стало еще любопытней, но Варя сдержалась и демонстративно пожала плечами, поворачивая голову к раскинувшейся панораме города. Неважнецкий вид брата явно имел какие-то глубинные причины, но если бы Леша не захотел рассказывать, то не стал бы даже под пытками. Упрямством он пошел сразу в обоих родителей, помножив их совокупную упертость на свою собственную. Ветер доносил смешанные звуки, раздававшиеся на детской площадке внизу: крики, вопли, удары мяча о спортивное покрытие. Где-то в отдалении гудела сирена не то скорой, не то пожарной машины, сигналили машины. Обыкновенные звуки большого города, в котором всегда что-то происходит. Варю они странным образом умиротворяли, а вот Леша — Леша почему-то напрягся и опустил голову. Варя открыла рот, вопрос почти вылетел наружу, но брат опередил, резко взмахнув рукой: — Я же сказал, не начинай! — Слушай, ну тогда не сиди тут с таким видом, будто еще пара бутылок пива и ты сиганешь вниз ласточкой, — не удержалась Варя, скрещивая руки на груди. Она ожидала, что Леша возмутится, одернет ее за слова про самоубийство, которые в их семье не слишком-то приветствовались по понятным причинам, ну или хотя бы фыркнет, но-о-о брат в очередной раз удивил. — Нет, ну прыгать я не собираюсь, но мысль в общем-то интересная. Варя повернулась, распрямляя в движении скрещенные ноги, и заехала брату в плечо мысом кроссовки. Метила она, правда, в ухо, но Леша таинственным образом успел увернуться, расплескав пиво по полу. — Совсем сдурела? — спросил он, потирая плечо. — А ты? — нахмурилась Варя. — Сидишь тут весь такой страдательный, не говоришь ничего. Что я должна думать? — Что у твоего старшего брата проблемы личного характера, к тебе никакого отношения не имеющие, — отозвался Леша, с сожалением глядя на лужу на полу. — Никакого, значит, отношения? — прищурилась Варя. — Абсолютно. — Ну и ладно, — фыркнула Варя и отвернулась. Внутри булькала медленно закипающая обида: они же ее пытают с мамой, пытаются выспросить все, что только можно, по поводу ее отношений с Глебом, а сами!.. Варя скрестила руки на груди. Ничего она им больше не скажет. Несколько минут тянулась тишина, нарушаемая только сердитым Вариным сопением. Как-то сразу тихая безмятежность теплого, почти летнего дня испарилась, оставив после себя неопределенный призрак утерянного умиротворения. — Ну ладно, не пыхти ты как еж, которому молока не досталось, — буркнул Леша. Варя его ответом не удостоила, однако сопеть перестала. Светофор далеко внизу успел трижды сменить зеленый цвет на красный — да, Варя считала, — как Леша снова подал голос. — Слушай. А ты вообще же хорошо к Але относишься? От удивления Варя даже забыла, что решила устроить ему молчаливый бойкот. — А с чего вдруг такой гениальный вопрос? — спросила она, поворачиваясь к брату. — Варь, просто ответь, а, — попросил он, делая глоток. Темная бутылка ярко сверкнула в солнечных лучах, и Варе неожиданно тоже захотелось пить. — Ну, да, она моя подруга, — пожала она плечами, отстраненно думая, сходить ли вниз за водой или гордо страдать до потенциального обезвоживания. — А ты когда-нибудь думала, что мы поженимся? Вода сразу оказалась забыта, как и жажда, и, кажется, собственный экзистенциальный кризис вкупе с данным мамочкой именем. Варя подозрительно сощурилась, разглядывая брата с тенью задумчивости на лице. И с чего это такие вопросы с утра пораньше? Неужто ласковое солнышко уже успело напечь ему макушку? Впрочем задавать такой вопрос было чревато очередным «отстань» и мрачным взглядом в стиле матушки. — Вообще, — осторожно произнесла Варя, наблюдая, как брат озабоченно почесывает щетину, наросшую явно не за одну ночь, — когда вы встречались еще тогда, первый раз, то мы все думали, что вы в итоге поженитесь. Мама уже даже начала надеяться на внуков и выбирать им имена. Леша как-то странно усмехнулся, снова сделал глоток пива и перевел на горизонт взгляд, в котором явно была какая-то эмоция, но Варе никак не удавалось ее понять. — Ну, — хмыкнул он с какой-то безбашенной усмешкой, — считай, что дождалась. Челюсть Вари с громким клацанием зубов отпала и полетела куда-то вниз, до первого этажа и немножко ниже. Она попыталась как-то отреагировать, сказать хоть что-то, но слова отказывались идти на язык. Леша покосился на нее, снова усмехнулся и, протянув руку, прикрыл Варе рот. — Вот и я также отреагировал, — сказал он. — Аля… Аля беременна? — выговорила, наконец, Варя. В голове это никак не укладывалось. И самый главный вопрос был: «КАК?» Именно так, большими буквами. То есть, сам процесс Варя себе вполне представляла — да здравствует двадцать первый век и магия Интернета, — но актуальности этот вопрос не терял. Чтобы Аля? И Леша? И вот так сразу? — Всегда знал, что ты в нашей семье самая сообразительная, — умилительно кивнул Леша. И Варя даже простила ему явную издевку в голосе. — От тебя? — следом за ворохом мыслей вырвалось у Вари. Вырвалось, а потом уже осозналось. Леша укоризненно посмотрел на нее, потом кивнул, снова отворачиваясь к горизонту. — И… и что? — Ну, когда она мне это сказала, я отреагировал примерно так же, как ты, — проговорил он, покачивая бутылкой в руке. — И даже этот гениальный вопрос, от меня ли, задал. А Аля была настолько не в себе, что даже спокойно ответила, представь себе. Так и сидела, обнявшись с бутылкой вина. Пить же ей теперь нельзя. И курить нельзя. И волноваться тоже не рекомендуется. Вроде как. Капец я много о беременных оказывается знаю, — усмехнулся Леша с какой-то особенной злостью в голосе. — И что было дальше? — не удержалась Варя. — Единороги заскакали по радуге и обосрали мне квартиру бабочками, — ехидно ответил ей Леша. — Сама-то как думаешь? Варя пожала плечами. Думала она много чего, в том числе то, что хорошим девочкам в приличном обществе произносить не рекомендуется. И что-то ей подсказывало, что она была в таком русле мысли не одинока. По крайней мере, зная Алю, первые минут пятнадцать после великой новости, она материлась без остановки. Только вслух. — Кто-то из вас психанул? Потому что в ином случае ты не бухал бы беспробудно дня три, если судить по твоему виду, — сказала она, выдержав паузу, по драматичности почти мхатовскую. — Да ты у нас просто Шерлок Холмс! — воскликнул Леша. — Сейчас еще раз ногой получишь, и в этот раз я попаду в ухо, — буркнула Варя. Леша примирительно поднял руки в воздух, отчего пиво в бутылке радостно булькнуло. Ну хоть кому-то было радостно. — Нет, ты почти права, — сказал он. — После глубокомысленного диалога двух дебилов, в течение которого я наверно все салфетки изорвал в доме, а Аля прошла десять километров по периметру гостиной, я умудрился ляпнуть чушь и позвать ее замуж. А она взбесилась, крикнула, что я ей со своей ответственностью нафиг не нужен — ну, крикнула она это несколько более экспрессивно, — и ушла. И на телефон не отвечает. И в соцсетях заблокировала. Мятая физиономия брата приобрела особенно мрачный вид. Леша облокотился подбородком о сложенные на спинке стула руки. Ответа от Вари он не ждал. По крайней мере, Варя так понадеялась, потому что слова не шли. — И что делать, я не знаю, — произнес Леша через какое-то время. — Я могу попробовать с ней поговорить, — сказала Варя, все еще пытаясь осознать новость. Да уж, поговорить с Алей определенно было необходимо. И как она раньше не замечала? Ведь та ходила бледная, уставшая… Да и как пах Барни ей всегда нравилось, а уж пес в ней души не чаял. А тут, совершенно внезапно, — воняет. — Попробуй, — качнул головой Леша. — Только мне кажется, что она и с тобой говорить не станет. Ты же знаешь Алю… Упрямая, как баран. Варя согласна качнула головой, повторив, что выловить ее она все-таки попробует. Чего она говорить не стала, так это то, что в своем упрямстве она была очень похожа на Лешу. Ну, чем не идеальная пара?

* * *

К сожалению, Леша оказался прав. Сколько ни пыталась Варя поговорить с Алевтиной Борисовной, но не выходило никак. Госпожа психолог, будто чувствуя местоположение Вари, скрывалась из коридоров быстрее, чем Флэш, а во всех учительских, куда Варя заглядывала, Аля «только что вышла». Будто сговорилась с преподавательским составом. Сидя на занятиях и вполуха внимая учителям, Варя выстроила коварный план. Ведь после уроков учителя домой не уходят? Не уходят. И Аля тоже, чему часто жалуется. Значит, можно было бы подкараулить ее у кабинета… Вся эта ситуация здорово сбивала с толку. Варя искренне не понимала, что теперь делать и как быть. И почему два вроде бы взрослых разумных человека ведут себя, как упрямые подростки. Ведь и невооруженным взглядом было видно, что друг друга они… ну, допустим, любят. Стоило об этом подумать, как перед внутренним взором возникало мрачное мятое лицо Леши, небрежно сообщавшего, что Аля наотрез отказалась выходить за него замуж и вообще иметь с ним что-то общее. В брате Варя была уверена, и до последнего момента — и в Але. А тут такое. Может быть, братец не так что-то понял? Или Аля что-то недопоняла? Выход из этого тупика был один: поговорить с госпожой психологом и прояснить ситуацию, но та с усердием хамелеона пряталась по школе и убегала от Вари, как заправский наскипидаренный заяц. Коварный план подстеречь ее вечером позорно провалился. Варя караулила у кабинета полтора часа, пока проходящая мимо учительница английского и по совместительству Алина подруга не сказала, удивленно рассматривая Варю, что Аля уже после шестого урока уехала. Варя чертыхнулась. Пока она торчала под кабинетом, начался дождь. Сначала он был легким, прозрачным, как и полагается весеннему дождику, но потом уверенно перерос в мощный ливень. Явления «гроза в начале мая» еще не случилось, но по темным серым тучам, неожиданно налетевшим на небо, до него осталось не так уж и долго ждать. А с собой, как назло, не было зонта… Пройдя мимо недоуменно моргающего на нее охранника, Варя вышла на крыльцо и остановилась, рассматривая стену из воды, падающую вниз с неба. И как ей теперь идти до метро?.. Собираясь утром в школу, Варя трезво рассудила, что уже тепло и пиджак ей не нужен. Спарится же! Ага, три раза спарилась. Тонкая белая рубашка под таким ливнем сразу превратит ее в участницу конкурса мокрых маек, даром что показывать ей почти нечего. А там, где мокрая рубашка, там и простуда, и воспаление легких в перспективе. Мелькнула и исчезла мысль позвонить брату. Еще утром Леша был в состоянии полнейшего нестояния, и Варя сильно сомневалась, что к вечеру он достаточно оклемался, чтобы безопасно садиться за руль. Еще можно было бы позвонить Матвею, да только тот еще на выходных уехал за город и до сих пор не вернулся. Не поедет же он за три девять земель, чтобы спасти от дождя одну незадачливую «принцессу»? Прецеденты, конечно, были, но лишний раз беспокоить его не хотелось. Когда Варя уже почти уверилась в мысли, что дождь не кислота, а она не сахарная, не растает и, возможно, даже не заболеет, школьная дверь скрипнула, открываясь, и на крыльцо вышел Глеб. Варю он не видел, в уши были воткнуты наушники. Судя по прыти, с которой он выбежал на ступеньки вниз, дождя он тоже не заметил, а когда заметил — выругался, не стесняясь в выражениях, и отпрыгнул назад, в безопасный приют крыльца. И заметил Варю. — Ты чего тут? — недоуменно спросил он, вытаскивая наушники из ушей и смахивая воду с лица. Варя почувствовала, что щеки неумолимо краснеют. Вдруг он подумает, что она его караулила? — Я ждала Алю, но она уехала уже, а я не знала, — произнесла она. — А ты? Глеб наклонил голову набок, отчего отросшая челка упала на лоб, и поправил сумку на плече. — Я был у директора, нужно дополнительные документы подготовить для универа… — Понятно. Повисла неловкая пауза, которую заполнил шум дождя. — Ты домой сейчас? — спросил Глеб, переминаясь с ноги на ногу. Варя почувствовала прямо-таки сверхъестественное желание высунуть язык и сказать, что нет, не домой, но сдержалась. С того самого разговора в обсерватории Глеб вел себя образцово-показательно. Варя порой ловила на себе его задумчивые и немного грустные взгляды, когда садилась в машину Матвея или когда тот появлялся у школы, а Варя, с улыбкой до ушей, неслась к нему… Но ничего не говорил. И никак не обозначал свое недовольство. — Да, домой, — ответила она. Глеб покосился на стену дождя, взлохматил волосы пятерней. — Подвезти тебя? Там такой ливень, а ты без зонта… — Как тонко ты почувствовал мои затруднения, — фыркнула Варя. Глеб закатил глаза, сдерживая улыбку. — Так что, подвезти? Варя вздохнула, посмотрела на мокрую улицу с пузырями на лужах, опустила глаза на новенькие тонкие кеды, вспомнила про затруднения с блузкой… Внутренний голос орал, что мокнуть не хочет. Ведь ничего страшного не случится, если она разок проедет с ним в машине до дома? — Да, это было бы здорово, — произнесла она и посмотрела на Глеба. Тот улыбнулся, так светло, будто из-за туч показалось солнце, но, заметив взгляд Вари, тут же спрятал улыбку. Потом повел плечами и стал расстегивать пуговицы на привычном серебристом жилете. Выпутавшись из него, Глеб протянул жилет Варе. — Накинь на голову, а то вымокнешь, — сказал он. Варя машинально взяла жилет, смяла в пальцах еще теплую от контакта с его телом ткань. Закусила губу. — И пока ты не выдала чего-нибудь в духе «не сахарная, не растаю», я вообще-то забочусь о своей машине, — вставил Астахов, опередив Варю, которая действительно собиралась ему это сказать. — У меня обивка сидений, знаешь ли, очень нежная, к водным потокам не приспособленная. Пусть хоть с волос капать не будет. И пока Варя дулась и щурилась, думая, что Глеб как-то успел слишком хорошо ее выучить за то время, что они были вместе, тот ей как-то совершенно по-хулигански подмигнул и выбежал прямо под дождь, с резвостью молодого сайгака устремляясь к машине, припаркованной метрах в двадцати ниже по улице. Фыркнув для проформы, Варя раскрыла жилет, растянула над головой — ну, не пропадать же, — и побежала за ним. — Надо было подождать, пока я подъеду к крыльцу, — укоризненно сказал Глеб, когда Варя буквально впрыгнула за ним в теплый и, главное, сухой салон машины. — Ага, а еще надо было подождать, пока ты меня собственноручно донесешь до машины, — отозвалась Варя, опуская мокрый жилет на пол и тут же пристегиваясь. Глеб только покачал головой. Какое-то время ехали молча. Радио Глеб включать не стал, и салон наполняли только звуки дождя, перемешанные с симфонией большого города, прорывавшейся сквозь него будто через толстое одеяло. Дождь был настолько сильным, что дворники еле справлялись, а в пассажирские окна и подавно не было ничего видно. — У тебя все в порядке? — спросил Глеб, когда машина остановилась на светофоре. Варя посмотрела на него, переводя взгляд с дождевых потоков на окне. Астахов, глядящий прямо перед собой, держался за руль обеими руками, сидя неестественно ровно. Обычно он так за рулем не сидел. Неужто нервничал? — А почему ты спрашиваешь? — Подозрительность в голосе появилась абсолютно сама собой. — Ну, я так подумал… — Варя, не удержавшись, закатила на это глаза. — Ведь с Алевтиной Борисовной ты можешь поговорить в любое время, а тут ты караулила ее в школе… Что-то случилось? — Все в порядке, — отозвалась Варя. Ей одновременно и хотелось, и не хотелось рассказывать Глебу о «ситуации» Леши и Али. Хотелось — потому что держать в себе уже было сложно до невозможности. А маме Леша умолял не говорить. Да Варя и сама понимала, что их маме такое лучше до поры до времени не рассказывать. Потому что у Али тогда выбора вообще никакого не останется. От Марьяны Анатольевны еще никто не уходил. А не хотелось — что-то, возможно, то самое, еще до конца не определившееся, не хотело приоткрывать завесу, опустившуюся между ней и Глебом. Послышался сдержанный выдох, будто Глеб активно считал про себя, удерживая все, что рвалось наружу, внутри. Руки на руле напряглись снова, даже пальцы, кажется, побелели. Но когда Астахов снова заговорил, голос его оставался абсолютно спокоен. — Если ты говоришь, что все в порядке, значит, все в порядке, — произнес он. У Вари едва челюсть не упала. Она-то ожидала бури, выяснения, искры эмоций, в конце концов!.. Правда, не успела она почувствовать не укол, а прямо-таки уколище разочарования, как Глеб добавил, отбрасывая со лба волосы резким движением головы: — Только скажи мне. Если бы сейчас на моем месте была бы Лиля или… или этот Матвей, ты бы также ответила? Варя открыла рот, чтобы выдать уверенное такое «да», а потом осеклась и прикусила на радостях губу. Может быть, действительно ответила бы также. Но скорее всего нет. Уж Матвею тем более. Матвей очень успешно маскировался под балбеса, но за фасадом этакого кудрявого безответственного повесы на самом деле скрывался довольно умный, а в чем-то и мудрый парень. Варя до сих пор не понимала, что он в ней нашел и почему так легко занес в узкий круг близких друзей, но дорожила этой дружбой безумно. И ему бы она определенно излила бы свои страдания. Глеб, искоса наблюдавший за метаниями ее разума, отражавшимися на лице, удовлетворенно кивнул. Хотя радости у него никакой не было. — Вот и я о том же. — Глеб… — вздохнула Варя, опуская глаза. — Мы ведь договорились, что будем общаться хотя бы как друзья, — Астахов выделил голосом последнее слово. — А друзья делятся друг с другом своими переживаниями. Я же вижу, что тебя что-то беспокоит. Ты весь день ходила, как в тумане. Даже больше, чем обычно. Глеб замолчал, Варя тоже. Ей хотелось что-нибудь ответить на это, хоть что-нибудь, не обязательно остроумное или глубокомысленное, но слова на язык не шли. И в голову тоже.  Тишина в машине стала почти неловкой, как Астахов снова заговорил. Он явно старался выглядеть незаинтересованным в ходе разговора и показывать, что он совсем не волнуется, но получалось у него это не так удачно, как ему хотелось бы.  — Слушай. Я... Я понимаю, что возможно со мной ты не хочешь об этом разговаривать. Точнее, я не понимаю и понимать не хочу, но если тебе так лучше, то хорошо. Просто поговори с кем-нибудь, ладно? — Глеб повернул голову и посмотрел на Варю. — С Лилей, с Русланом, с Матвеем этим чертовым. С кем угодно. Ладно? — Просто… — выпалила Варя раньше, чем успела подумать. А выпалив, поняла, что смолчать уже не выйдет. Что-то внутри так и чесалось, чтобы поделиться этой новостью. Она вздохнула. — Просто все это так сложно. Тут в двух словах адекватно не расскажешь. — Тогда… — произнес Глеб, очень внимательно глядя в лобовое стекло, — может быть, заедем куда-нибудь? В кафе, например. Я бы перекусил, ты бы выпила какое-нибудь очередное кофейное извращение и рассказала бы мне. — Он бросил на нее короткий взгляд. — Если, конечно, у тебя нет других планов вечером. Варя закусила губу. Как-то день плавно сворачивал совсем не в ту сторону, в которую он планировался. Кафе? С Астаховым? С другой стороны… Ну ходят же друзья в кафе. Вон Матвей вечно ее во всякие интересные места таскает, хочет она того или нет. А если не хочет, то он молча закидывает ее на плечо и уносит, дьявольски хохоча. Так что… Почему бы и нет? — Думаю, час я могу найти, — ответила Варя, глядя в окно на потоки воды, стремительно пробегающие по стеклу. Очень сосредоточенно глядя, чтобы случайно не повернуться и не наткнуться на даже не пытающегося сдерживать довольную ухмылку Астахова.

* * *

— Ну, вот как-то так, — произнесла Варя, изящно подытоживая свой не такой уж и продолжительный рассказ. Они сидели в маленькой локальной кофейне, в которой места было ровно на барную стойку, с которой на посетителей надменно взирала блестящая, пышущая паром кофемашина, и на пару столиков, стоявших вдоль стен, целиком состоявших из окон. Зимой они покрывались изморозью, и уличные фонари причудливо подсвечивали ее узоры, а летом их открывали настежь, отчего в маленькую кофейню проникал свежий летний ветер, а посетители могли сидеть и снаружи, на выставляемых плетеных креслах. Сейчас, правда, окна были закрыты, и в них барабанил так и не прекратившийся дождь, смазывая улицу в серый абстракционизм. Варя держала в руках черный картонный стакан с горячим кофе. Бариста, профессиональное рвение которого ее мокрые волосы и в целом замерзший вид не смутили, настойчиво предлагал ей взять что-нибудь холодное, особенно рьяно он предлагал их новинки, но Варе, вопреки словам Глеба о кофейных извращениях, хотелось старого-доброго латте. Стабильно молочного, непоколебимо кофейного. Возможно, со щепоткой корицы. Он, хотя бы, в отличие от всего остального в ее жизни, не выкинет фортель изменений и не унесется вдаль бурным потоком перемен. Глеб тоже долго над меню думать не стал и взял капучино. И настоял, чтобы за оба кофе заплатить. Варя было поотпиралась, но потом натолкнулась на полный умиления взгляд баристы и махнула рукой. Ну, если хочет Глеб повыпендриваться, то кто она, чтобы его останавливать. — Да уж, ситуация непростая, — сказал Глеб, откидываясь на спинку стула. Одна его рука лежала на подлокотнике, и время от времени он начинал поигрывать пальцами, неслышно барабаня по нему подушечками. Длинные бледные пальцы Глеба будто порхали в воздухе, вырисовывая какой-то одному ему понятный ритм. Их Варя уж очень внимательно рассматривала, потому что почему-то — и почему именно думать не хотелось — глаз на его лицо Варя поднять не могла. — И теперь я просто не знаю, что делать. — Варя вздохнула и перевела глаза на стекло, от которого веяло холодом. — Может быть, ничего делать и не надо? — спросил Глеб задумчиво. Возмущенная перспективой бездействия, Варя тут же вскинула на него глаза. — Тихо, не надо меня убивать! — рассмеялся Глеб, поднимая руки в воздух, отчего стаканчик, который он все еще держал, угрожающе накренился. К счастью, кофе на рубашку не пролился. — Я к тому, что, может быть, дать им самим разобраться? Ведь они все-таки взрослые люди, как никак. — Взрослые, ага, — фыркнула Варя, ставя свой стакан на столик и скрещивая на груди руки. — Один бухает беспробудно, другая шифруется ото всех. Глеб с улыбкой покачал головой. — Ну вот представь, что бы ты чувствовала на их месте, — сказал он, глядя на нее своими зелеными, как весенняя трава, глазами, в которых отражались лампочки и блестели огоньки. Варя почувствовала резкий приступ жара, никак с погодными условиями не связанный, и вот прямо сейчас эти хитрые глазюки возненавидела. Ну, чуть-чуть. Так. Немножко. — Ну, я бы для начала, на их месте бы не оказалась, — заявила она, злясь сразу на всех: на Лешу, на Алю, на Астахова и на себя. — Ты давай не зарекайся, — усмехнулся как-то так слишком многозначительно Глеб. — А то знаешь, будущее оно такое туманное и такое неопределенное… Ладно-ладно, прекращаю, а то ты сейчас так вскипишь, что волосы высохнут, — рассмеялся он, глядя на рассвирепевшее лицо Вари. Та и вправду была готова как минимум его треснуть, как максимум… Тут фантазия растерянно разводила руками. Потому что намеки Астахова были прозрачны и ясны, как погода в солнечный летний день, словом, настолько, что даже обычно долго думающая Варя их поняла именно так, как задумывал сам маэстро. И от этого понимания краснело все, что еще не успело покраснеть заранее. И самое обидное, что Глеб это прекрасно видел. И сие созерцание его явно радовало. А Варю это бесило. Отчего краснота с лица — и не только лица, — не сходила. Что видел Астахов, что его радовало, и что снова бесило Варю… Замкнутый круг. — Но вообще, я серьезно, — продолжил, тем временем, Глеб, возвращаясь к серьезному тону. — Ты бы хотела, чтобы кто-то, например, Лиля, вмешивались в такой щекотливый вопрос? Варя была вынуждена признать, что этого она бы хотела меньше всего. — Но и я, знаешь ли, не Лиля для Леши и Али, — заметила упрямо она. — Поэтому и вмешательство твое может быть воспринято куда болезненней. Это, конечно, мило и все такое, — Глеб склонил голову на бок, — но дай им самим разобраться. Вот увидишь, сами решат все. К тому же, и взрослые люди могут творить фигню. Как вообще у тебя дела? — неожиданно спросил он, не меняя тона. И тут же начал оправдываться, что, видимо, это на него так их разговор повлиял, и вообще они так давно нормально не общались… — Папа все-таки женится, — перебила его Варя, на которую атмосфера откровенности определенно тоже подействовала. Глеб на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, нервным жестом пригладив волосы. Или взъерошив их еще больше, это как посмотреть. — Это на той стерве светловолосой? — спросил он, прищурившись, вспоминая. Варя тоже вспомнила и тот грандиозный провал в ресторане, когда все семейство Астаховых в полном составе застало ее ругань с отцом, и другой день, когда пассия отца Светлана подкараулила ее у школы, и Варе не пришло в голову ничего лучше, кроме как схватиться за Глеба, вышедшего из школы вслед за ней, и убежать вместе с ним. Знала бы она тогда, чем это ее хватание Глеба за руки и заявление с апломбом про молодого человека кончится. Вот уж точно, если бы кто сказал, что она с ним будет встречаться, покрутил бы пальцем у виска. — На ней, — кивнула Варя. — Они то сходились, то снова расходились… И вот, вроде бы, светловолосая стерва его дожала. — И как ты с ней? — спросил Глеб. Варя пожала плечами. И правда, а как она с ней? По правде говоря, весьма сомнительно. Варя все еще не могла отделаться от того образа, который сложился в ее голове в первую со Светланой встречу, и если ее более положительные качества и наличествовали где-то там, в глубине ее блондинистой души, то Варя решительно их не видела. Но видел папа, и, наверно, это и было главным? Петр Никитович был не самым стойким человеком, но он умел разбираться в людях. — Наше общение можно описать как «вооруженный нейтралитет», — улыбнулась Варя, посмотрев вниз. — Она мне все еще не слишком нравится, но я как-то пришла к тому, что это немножко совсем не мое дело. Глеб покачал головой и как-то странно не то улыбнулся, не то скривил губы в сложном выражении, которого Варя не поняла. — Что? — спросила она. — Да нет, ничего, — отозвался он. Варя нахмурилась, и Глеб сдался, поднимая руки ладонями вверх. — Просто… Знаешь, мне кажется, еще пару месяцев назад ты бы так не думала. И это немного странно — видеть такие внезапные изменения в человеке, которого ты думаешь, что знаешь. И это не плохо, нет, — поспешно добавил он. — Просто… Непривычно. Варя ничего на это не ответила, только отвела взгляд. Она ведь не просто так сказала ему, что ей нужно время, чтобы разобраться в себе. И — это она видела и сама, — она действительно менялась. И да, еще пару месяцев назад она бы совершенно точно считала бы, что личная жизнь отца касается ее прямо-таки непосредственно. В конце концов, это ведь ее отец и она желает ему только лучшего. А теперь… Она все еще желала ему лучшего, но щелкнувший в голове тумблер сменил ракурс этой мысли. Они сидели вот так, разговаривая, долго. Разговор, так внезапно начавшийся, захватил их обоих своим водоворотом, и очнулись они только под совсем уже поздний вечер. Они не заметили, как кончился дождь и выглянуло из-за плотных серых туч солнце, как оно осветило длинную, залитую водой улицу, многократно отражаясь в лужах и слепя глаза прохожим.

* * *

Глеб непреклонно заявил, что довезет-таки Варю до дома. А когда Варя попыталась отказаться, заявив, что ей вообще-то надо и в магазин заехать, и прогуляться бы хотелось, да и вообще, ее мама встретит после работы, Глеб страдальчески вздохнул, посмотрел в темное небо и заткнул уши руками, громко повторяя: «Ла-ла-ла-ла-ла». Так громко, что прохожие на улице стали удивленно оборачиваться в их сторону. — Ладно, уговорил! — замахала на него руками Варя, злясь и веселясь одновременно. Астахов, как обычно, мастерски устраивал цирк на пустом месте. Напоминать, где она живет, Глебу не понадобилось. Он уверенно сворачивал в нужную сторону, даже не включая навигатор. В машине стояла тишина, что-то тихо курлыкало радио, включившееся вместе с зажиганием. И вроде бы все было так хорошо, так спокойно… А Варю вновь обхватило беспокойство. Тревожно-радостное такое, от которого не сиделось ровно на месте и не получалось расслабиться, глядя на огоньки пробегающих мимо домов. Варя вполне могла понять и тревожную, и радостную часть. Они с Глебом так хорошо поговорили. Пожалуй, раньше, до всех этих великих трагедий и драм, они даже и не говорили вот так свободно, спокойно. То есть, разговаривать-то они разговаривали, но не было чего-то… Чего-то такого, что было сейчас. Нового. И от этого одновременно было тревожно. Словно Варя ходит по тонкому льду, под которым таится неизвестность, и сделай она хоть один неосторожный шаг — и лед треснет и затянет ее с собой в эту пугающую и таинственную пропасть, в которой нет ничего, что она уже знает. Или есть, но Варя не знает и этого. Доехали они быстро, несмотря на то, что машин было много и все они куда-то нетерпеливо спешили. Но сегодня вселенский бог пробок был явно на их стороне. Машина мягко затормозила перед подъездом, Варя отстегнулась и взялась за ручку двери. И остановилась, не очень-то понимая, что делать дальше. Обнять Глеба? Или нет? Или, может быть, клюнуть в щеку, так, по-дружески? — Что такое, забыла что-то? — спросил Глеб, подняв бровь. — Э, нет. — Варя почувствовала, как краска беспощадно наползает на щеки. — Ну, тогда… До завтра? — Ага. Пока, — выпалила Варя и выскочила из машины со скоростью Барни, которого позвали есть. На Глеба она смотреть не стала, боясь, что он заметит, что лицо ее покраснело, как семафор. Едва она закрыла за собой дверь, стараясь хлопать не очень сильно, машина тронулась с места и быстро скрылась за поворотом, блеснув на прощание белым боком. Варя проводила ее взглядом и как-то неожиданно поняла, что ее затапливает острое чувство разочарования. И что, и это вот все? Просто взял и уехал? Она тут, значит, страдает, не может понять, что чувствует, а он… Просто взял и уехал! — Варя, — громко сказала она самой себе, еле удерживаясь от того, чтобы не постучать себе по лбу. — Варя, ты балбес. И с логикой у тебя беда. И вообще ты… — тут Варя запнулась, думая над словом. «Дурой» и «тупой» называть себя как-то не хотелось, а то еще назовешь и сама в это поверишь. И вообще, во вселенную надо посылать сигналы положительные… — Шибко умная ты, вот. Она повторяла это себе, как заклинание, пока заходила в подъезд, и пока ехала в лифте, и роясь в рюкзаке в поиске ключей. Варя была уверена, что мамы дома еще нет, несмотря на то, что время уже было позднее. Последние пару недель она сильно задерживалась, говорила, что на работе, но приходила какая-то совершенно подозрительно довольная и полная жизни. Варя подозревала, что у матери появился поклонник, который и похищал ее вечером, но вслух она об этом говорить не хотела. Во-первых, она вполне могла и ошибаться, и тогда неловко будет всем действующим лицам разговора. Во-вторых, она вполне могла быть и права, и тогда, опять же, неловко будет всем действующим лицам разговора. Да и хватит с нее, Вари, подобных откровений от родителей. Захочет — сама признается. Но в этот вечер мама оказалась дома, и к тому же не одна. Варя на мгновение всполошилась, решив, что именно этот вечер Марьяна Анатольевна решила отвести на знакомство дочери с таинственным избранником, но, к счастью, голоса с кухни доносились исключительно женские. Но стоило спокойно выдохнуть, как Варя поняла, что обладательницей второго голоса является… Аля собственной персоной. Удивленная, Варя скинула обувь, бросила рюкзак на пол и прошла вглубь квартиры. Барни, к слову, нигде не было видно, что тоже было странным. Марьяна Анатольевна и Аля сидели за столом с чашками в руках. Мама была одета в рабочий костюм, длинные русые волосы были заплетены в простую косу. Обычный ее офисный вид. И Алевтина Борисовна на ее фоне резко выделялась в мятой футболке и черных джинсах. Варя чуть не споткнулась, когда увидела ее в таком виде. Обычно собранная, приглаженная до последней складочки Аля — и в таком раздрае. Кудрявые светлые волосы были собраны в гульку на затылке и их концы небрежно торчали во все стороны. Увидев дочь, Марьяна Анатольевна, что-то тихо говорившая, резко замолкла и несколько нервозно улыбнулась ей. — Привет, — произнесла она как ни в чем не бывало. — Что-то ты поздно сегодня. Все нормально? Аля на Варю не смотрела, только на бледных, бледнее, чем обычно, щеках появился румянец. Она не сводила глаз с чашки чая, держа ее обеими руками так, будто чашка — это последний оплот стабильности во вселенной. — Да-да… — отозвалась Варя растерянно. Внезапно до нее дошло, что, кажется, она знает, что тут ведется за разговор. И что мама про интересное положение Али узнала еще до того, как об этом ей решился сказать сын. — Ну, меня по пути домой Глеб перехватил, и мы с ним сидели в кафе, разговаривали. А где, кстати, Барни? Главное, не палиться и делать вид, будто она совсем ни о чем не подозревает. И знать ничего не знает. И вообще, просто мимо проходила. Тихонечко так, по стеночке. — С ним Леша гуляет, — сказала мама. — Он его на сегодня вообще себе забрал, сказал, что ему нужна компания, чтобы не впасть… — она нахмурила брови. — Кажется, он использовал термин «бездну бухалова». Повисла тишина, осязаемая и напряженная. Марьяна Анатольевна настойчиво смотрела на Варю, будто пытаясь ей что-то сказать своим ну очень внимательным взглядом, Аля пилила глазами чашку, а сама Варя переминалась с ноги на ногу, чувствуя разлитую в воздухе неловкость. — Ну, я пойду, наверно, к себе… — произнесла Варя резко скакнувшим голосом. Мама облегченно выдохнула, воздевая глаза к потолку. Видимо, именно эту мысль она пыталась донести до нее по телепатическому каналу. Но не успела Варя сделать и нескольких шагов по направлению прочь, как распахнулась входная дверь, Варей не запертая, и в квартиру влетел грязный и донельзя счастливый Барни с языком, вываливающимся из пасти. На буксире из поводка он тащил за собой Лешу, и когда пес увидел горячо любимую хозяйку и бросился к ней с настойчивостью тарана, слегка ошалевший Леша рванулся вслед за ним, не догадавшись отпустить поводок. Пока Варя, свалившаяся на пол под напором собачьей радости, отбивалась от атак его слюнявой морды, в кухне повисла еще более напряженная тишина, чем раньше. Двумя статуями застыли Леша и Аля, глядевшие друг на друга как в каком-нибудь романтическом фильме. Не хватало только душещипательной музыки и закадрового голоса, трагично озвучивавшего мысли главной героини. Или героя, тут уж как пойдет. Марьяна Анатольевна, кашлянув, поднялась на ноги. Леша тут же встрепенулся и виновато посмотрел на нее, потирая свободной рукой небритый подбородок. Но мать на него не обратила ровным счетом никакого внимания. Вместо этого она подошла к Варе, цепко схватила Барни за ошейник и произнесла строгим голосом: — Вам, молодой человек, должно быть стыдно! Так извозиться… — она излишне громко вздохнула и посмотрела на дочь. — Варя, пошли в ванну, будем отмывать этого засранца. А вы… — повернулась она к статуям. — Ну, поговорите, что ли. С этими словами она потащила упирающегося пса в сторону ванной комнаты. Варя, уловившая замысел матери, поднялась на ноги, отряхнулась, забрала из безвольной руки Леши поводок и последовала за ней, оставляя этих умных «взрослых» самостоятельно решать свои проблемы.

* * *

Купание Барни всегда было похоже на испытание. Испытание воли и терпения, потому что те, кто был не достоин, пройти его не могли. Леше, например, терпения удерживать пса в ванне достаточно долго, чтобы вымыть лапы, пузо и морду, никогда не хватало. Как выяснилось, Марьяне Анатольевне — тоже. На протяжении всего существования Барни в семье Ворониных именно Варя отвечала за его помывки, стрижки, визиты к ветеринару и другие не слишком приятные процедуры. И, как правило, она вполне справлялась сама, потому что пес, разделив ответственность вожака между членами семьи, беспрекословно слушался только ее. Марьяну Анатольевну же он возводил в ранг богини исключительно тогда, когда приходило время еды. В остальных случаях выполнять или не выполнять ее команды он решал по настроению. И сегодня настроения слушать мать семейства у него не было никакого. Посражавшись с огромным псом пару минут и измазавшись в уличной грязи, Марьяна Анатольевна фыркнула и отошла от ванны, в которую Барни влезать отказывался. Не поднимешь же эту махину, в самом деле, и не закинешь внутрь, как когда он был еще маленьким легеньким щеночком. Варя очень постаралась спрятать снисходительную усмешку, но по ее команде Барни с первого раза запрыгнул в белую ванну и с готовностью и обреченностью на собачьей морде уселся, ожидая расправы. К сожалению, эта его готовность на сам процесс помывки не распространялся. Он вертелся, отворачивался, прятал морду и активно брызгался, так что к концу экзекуции мокрым был не только пес, но и Варя, и мама, и вся ванна. Не дожидаясь просьбы, Марьяна Анатольевна протянула Варе большое черное полотенце, специально для Барни заведенное. Варя стала сосредоточенно вытирать собаку, а Марьяна Анатольевна опустилась на край ванны, отсутствующим взглядом сверля стену напротив и теребя кончик косы. — Мам, — не выдержала Варя, — не волнуйся. Все они решат. Марьяна Анатольевна удивленно посмотрела на нее. — Ты что, все знаешь? Варя скромно пожала плечами. Почему-то мысль о том, что не надо палиться перед матерью, пришла к ней уже после. В конце концов, мама ведь и на нервах обидеться могла, что Варя все знала и ничего не сказала ей. Она бы, потом, конечно, отошла и извинилась бы, наверно, но рисковать все равно не хотелось. — Они ведь взрослые люди, в конце-то концов, — сказала Варя. Мама фыркнула. — Ага, очень взрослые. Помню я себя в их возрасте, тоже такой себя самостоятельной и умной мнила… — Марьяна Анатольевна усмехнулась как-то грустно и покачала головой. — Ты, наверно, не знаешь, но моя мама, твоя бабушка, мне с твоим отцом встречаться запрещала строго-настрого. А уж его мать как бунтовала против нашего романа!.. — бледные мамины пальцы раздирали косу на отдельные прядки, вырывая из их резинки и растрепывая, а она этого, казалось, не замечала. — И надо же, я ведь говорю сейчас совсем как мать, — неожиданно рассмеялась Марьяна Анатольевна. — Она ведь тоже, как что, так начинала голосить, что я еще неразумное дитя и ничего в жизни не понимаю… Варя с интересом слушала, продолжая растирать Барни, который тоже как-то притих, развесив обрубки ушей. Бабушек она почти не помнила, потому что и приезжали они очень редко в их городскую квартиру, а потом и вовсе умерли, почти одновременно, так что в ее памяти они остались смутным пятном неизвестности. А мама никогда особенно не впадала в воспоминания о молодости и юности. Странно было осознавать, что и она была когда-то в ее возрасте, молодой и дурной. — А кто из нас на тебя больше похож? — вырвалось у Вари. Марьяна Анатольевна недоуменно вскинула брови. — Ну, в смысле, на тебя молодую. В смысле, — тут же поправилась Варя, — ты и сейчас не старая, но… Ну ты поняла, что я пытаюсь сказать же, да? — Расслабься, а то сейчас дым из ушей повалит, — усмехнулась Марьяна Анатольевна. — Как это ни странно, но, наверно, Леша. — Леша? Мама кивнула с веселой улыбкой. — У него мой характер. Я, знаешь ли, не всегда была такой спокойной и непоколебимой. — Варя от услышанного чуть не поперхнулась. — Я в юности еще той оторвой была… И гуляла по ночам, и на гаражи лазила, и в сомнительных компаниях была замечена, и бабушки-соседки меня недолюбливали… Не то, что твой отец, — Марьяна Анатольевна улыбнулась как-то светло и мечтательно. — Вот он у нас был потомственный интеллигент, играл на скрипке и ходил весь такой аккуратный, в костюмчике и в очках. Весь из себя заучка-заучкой. — Папа? — вытаращила глаза Варя. Почему-то не складывался у нее этот образ: мать-хулиганка и умничка-отец. — Да-да… — кивнула мама. — Знаешь, как меня пацаны во дворе дразнили, когда мы с ним гулять начали? И к нему на разборки ходили. — И что? — И ничего, — мама рассмеялась. — Вернулись всей компанией с разбитыми носами и фонарями под глазами. А папаша твой с тех пор пользовался в нашей компании уважением. Правда, после этого поссорились твои бабушки, потому что Петя, как очень умный мальчик, честно сознался своим родителям, что дрался за девушку с местными… А мать его заявилась к нам под ужин и как давай орать… Они даже на нашей свадьбе друг с другом не разговаривали. Варя только качала головой, слушая эти откровения. Чтобы ее папа и дрался? А мама, вот эта женщина-одуванчик со стальным взглядом, была грозой района? Да это же… Это же… Ну, не бывает так в реальной жизни, ведь не бывает же? Вот только она была вполне себе живым подтверждением, что, все-таки, бывает. — Противоположности притягиваются, да, мам? — только и смогла, что произнести Варя. — Это уж точно, — улыбнулась та. Потом закусила губу и посмотрела в сторону двери. — Как думаешь, они там уже закончили отношения выяснять? Варя прислушалась. В квартире, вроде бы, было тихо. Значить это могло все, что угодно. — Не знаю. Но, наверно, надо выйти и посмотреть. А то вдруг они ушли куда-нибудь, а мы тут будем ныкаться… Да и Барни уже рвется на свободу, — сказала она, посмотрев на пса, который, в общем-то, вполне был доволен нынешним положением. Но ведь Варя, как хозяйка, знала, чувствовала, да. Дверь они планировали открыть тихонько и также тихонько, по-партизански, пробраться к кухне, чтобы совершенно незаметно для действующих лиц послушать, что происходит. Вот только Барни в очередной раз им спутал все планы. Увидев, что дверь из обители водных пыток открывается, он выпрыгнул из ванны и резвым галопом рванул прочь, сшибая на своем пути все, что имело неосторожность попасть под лапы и хвост. Ни о какой конспирации теперь уже речи идти не могло. Леша и Аля стояли у окна, и выражения их лиц можно было описать исключительно емким «сложные». Оба хмурились, но если Аля с оттенком недовольства, то Леша же так, будто пытался ее в чем-то убедить. Хотя почему в «чем-то»… Тут и так все было понятно. Но — и это Варю очень порадовало, — Леша держал Алю за руку и та даже не вырывалась. — Как у вас тут дела? — спросила Марьяна Анатольевна с видом, будто разговор шел про погоду. — Вполне неплохо, — отозвался Леша. — Правда тут еще кто-то упрямится… — Замуж я за тебя все равно не пойду, — откликнулась, закатив глаза, Аля и, видимо, уже не в первый раз. — Ага, конечно-конечно, — кивнул Леша. — С подводной лодки, знаешь ли… — А в нос? — Ты? Мне? Аля фыркнула. — Тогда я тебя во сне воском проэпилирую, — с нежной улыбкой сказала она. — Короче говоря, мы в процессе, — кашлянув, произнес Леша, повернувшись к маме и Варе. — Ну и хорошо. — Марьяна Анатольевна кивнула и пошла к холодильнику. — Ужинать будете? Варя смотрела на Алю и Лешу, чувствуя, как на лицо наползает улыбка, и не могла не думать о том, что рассказала ей мама. Весь такой боевой и скорый на расправу Леша, который, подумать только, был похож на Марьяну Анатольевну характером, и совершенно правильная в повседневной жизни Алевтина. И в то же время — Аля была шебутной и дурной на всю голову, а Леша… Леша спокойным и домашним. Вот уж точно: противоположности притягиваются.