Нелирические вопросы

      Минхо не любил лабиринт. Возможно, он ненавидел его чуточку меньше, чем остальные, и от того все вокруг считали, будто ежедневная многочасовая беготня, кипящий от запоминания сотен и тысяч поворотов мозг и вой гриверов, от которого все поджилки трясутся, доводят его до экстаза.       Конечно, это было не так. Быть может, он и любил сам бег (ибо в первый раз, когда он ступил в лабиринт, мышцы отозвались благодарным напряжением), быть может, ему нравилось думать и анализировать (к этому он почему-то тоже чувствовал свою предрасположенность), и, быть может, когда-то в прошлой жизни ему доставлял удовольствие экстрим. Но явно не когда всё это в комплексе. Не когда нужно бежать, понимая, что можешь погибнуть, не когда думаешь, как найти чёртов выход, чтобы получить хоть часть ответов, не когда тебе на плечи падает омерзительная гриверовская слизь и ты веришь, веришь так, что замирает сердце, а в горле встаёт мешающая вдохнуть заслонка, что всё, ты не вернёшься.       Кто это может любить? Ни один из бегунов настолько не сошёл с ума, все боялись лабиринта. Но именно им отчаиваться было нельзя: если сдадутся они, весь их мир порушится. Потому и приходилось вставать перед дверьми каждое утро и даже выдавливать из себя улыбку, хоть в часть людей внушая надежду, что вот сегодня выход наконец будет найден.       Кто-то из бегунов в это и правда верил. Сам Минхо, например, Ньют. По сути, этого было достаточно, чтобы жизнь продолжалась. Никто и не требовал большего.       Сегодняшний день был тяжёлый: мышцы после вчерашнего слишком уж высокого темпа болели жутко и каждый шаг заставлял мученически морщиться, из-за храпа Уинстона не удалось нормально поспать, да ещё и снились кошмары, оттого голова просто раскалывалась, и вдобавок ко всему почему-то тошнило, видимо, Котелок сегодня на завтраке схалявил.       Всё сложилось в одно, и у Минхо было лишь одно желание: сдохнуть. Какие тут повороты, тупики и карты лабиринта? Он едва дотягивал от одного привала до другого и падал прямо в пыль, проклиная всё и вся. В блокноте вместо цифр были какие-то закорючки, с этим придётся разбираться позже. И вода, двадцать минут назад закончилась вода, и это начинало сводить с ума.       От старта прошло от силы часов пять, а Минхо уже готов был лезть на стену. Казалось, ещё немного, и ноги просто откажут, а он останется лежать тут до ночи. «Кто придумал этот бред?!!» — хотелось заорать во все горло, но единственное, что страж бегунов мог себе позволить, так это сжать покрепче кулаки.       Он с трудом сглотнул вязкую слюну, приподнял себя, мелко перебирая по земле руками, оперся спиной о стену и простучал костяшками: длинный удар, три коротких и снова два длинных.       Это было такое место соединения с соседней секцией, с секцией Ньюта. Парни нашли его на четвёртый месяц: друг от друга их отделяла железка толщиной всего пару дюймов. В высоту, конечно, как и всё вокруг, несколько десятков метров, так что посмотреть за неё нереально, а вот подать знак о своём присутствии вполне можно. В каком-то плане это был их ритуал: они прокладывали свой путь так, чтобы вовремя оказаться на месте и эхом повторить друг за другом тайный ритм. Один-три-два. Мы вер-нём-ся до-мой.       Только сегодня Ньют отчего-то не повторил. Минхо сначала не придал этому значения, отбил ещё раз. Но ответа не было снова, и бегун занервничал. Сердце у него пустилось галопом само собой, хотя только-только успокоилось, дыхание сбилось, и начало трясти, будто от холода, хотя по вискам ещё тёк горячий пот. Что-то было не так, что-то случилось.       Минхо подскочил на ноги в ту же секунду. Откуда взялись силы, он понятия не имел, но в миг и боль в мышцах, и тошнота, и гудящая голова отошли на второй план, а всё его естество занялось одной мыслью: «Ньют вляпался».       Он бежал так, как не бежал еще никогда. Ни когда напоролся на гривера и улепётывал, припоминая все грязные словечки на всех диалектах. Ни когда ему показалось, будто впереди виднеется нечто, похожее на выход. И даже ни когда под конец дня на обратном пути его припёрло по естественной нужде. Да по сравнению с нынешним темпом, тогда у него была просто оздоровительная пешая прогулочка.       Минхо спотыкался три раза. Три раза падал, разбивая в кровь колени, и первые пару долей секунды полз на локтях, чтобы только не останавливаться. Семнадцатый поворот, двадцать девятый... Где-то чуть дальше два зубца стены, а между ними высота всего-то метров двадцать и плющ почти до конца. Они никогда этого не делали, но в теории можно перелезть в соседнюю секцию. Всё лучше, чем возвращаться назад и проходить Ньютов маршрут сначала.       Минхо нашёл. С разбегу подскочил и уцепился руками за жёсткие стебли. Пальцы рассекло острыми краями, но разве до этого было дело? Рядом с ним все обезьяны, герои комиксов в красно-синих комбинезонах и бегающие по вертикали ящерицы выглядели бы жалко: он карабкался истерично и лихорадочно, как инстинктивно гребёт утопающий, не умеющий плавать, и оттого поранился пару сотен раз, оставив приметную красную дорожку собственного пути, однако вышло в разы быстрее, чем если бы он скрупулезно и вымеренно, как на физкультуре, отталкивался носками ботинок и подтягивался на руках.       Какая тут к чёрту боязнь высоты? Когда Минхо оказался на самом верху, он, не раздумывая и секунды, перекинул ноги на другую сторону, обхватил на вид прочный стебель руками и просто соскользнул вниз. От сильного трения защищающие ладони повязки размохрились, жёсткая лиана оставила глубокий след на ладонях едва ли не до кости. Он подумает об этом позже, а сейчас бежать!       Минхо здесь не был. Вернее, заочно был: он видел карты Ньюта, он помнил их так же хорошо, как и свои. Но его нога здесь не ступала ни разу, и на мышечную память рассчитывать было бесполезно.       Мозг заработал с утроенной силой: главное, не заблудиться самому, иначе толку от него будет меньше, чем от гривера.       Голова закипела после первых пяти секунд: он помнил маршрут вперёд, а бежать приходилось назад, ведь Ньют не дошёл до нужной точки, значит, застрял где-то по пути.       Минхо было страшно. Нет, не от того, что он находится в незнакомом месте, и не от того, что наверняка бежит в какую-то засаду. Ему было страшно за друга. На что Ньют умудрился напороться? На гривера, на рухнувшую над ним стену? Можем, он поранился и не может двигаться? Стражу хотелось верить, что всё не так страшно, но, чёрт возьми, это тебе не Котелок и даже не Уилл, это Ньют! Это лучший бегун из лучших, а значит, если что-то и случилось, то что-то серьёзное.       У Минхо ноги должны бы были давно уже просто встать, однако они продолжали передвигаться. Немного подкашивались, пружинили в коленях чуть сильнее, но темп оставался тот же, и это внушало хоть какую-то надежду.       Тридцать седьмой поворот, сорок третий... Где же он, чёрт возьми?!       Мозг отвлёкся на доминанту, когда впереди на стене мелькнуло какое-то движение. Что это? Жукоглаз? Да вроде для такого масштаба великоват. А руки откуда? А ноги?..       — Ньют, нет! — завопил во всё горло Минхо, втопив сильнее. Идиот, кретин, грёбанный камикадзе, куда его понесло?! Зачем?!!       — Ньют!!!       Он не слышал его, было слишком далеко. А может, просто не хотел слышать. В любом случае, итог был один: Ньют продолжал карабкаться вверх, Минхо продолжал бежать вперёд. И последний прекрасно понимал, что ни черта ему не успеть вовремя, даже если бы в ящике как-нибудь прислали реактивные кроссовки.       — Ньют, не смей!       Голос сорвался на хрип, Минхо закашлялся и решил больше не тратить объём лёгких на бестолковый крик. Когда воздуха стало чуть больше, бежать стало чуть легче, но только чуть. Самую малость, которая не играет сейчас никакой роли: Ньют почти долез до конца плюща. Значит, ещё секунда, и он отпустит руки и полетит вниз. А Минхо, чёрт возьми, в сотне метров!       Пятки уже горели, бедра будто одеревенели, в горле была настоящая пустыня Сахара, глаза неимоверно резало и щипало от того, как отчаянно он всматривался вперёд.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       Последняя лиана под рукой. Сорок метров.       Минхо задыхается, лёгкие давят на рёбра так, что те трещат. Ньют стремительно приближается к земле. Минхо падает тоже: пробуравливая пятками и локтями землю, преодолевает последние метры до друга.       Ну же!       Носки ботинок упираются в стену. Буквально в ту же секунду раздаётся глухой удар. Минхо болезненно морщится, запрокидывая голову, и стонет сквозь зубы: затылок Ньюта пришёлся ему куда-то в левый нижний угол живота, а по ощущениям было, будто на него уронили гирю весом в несколько тонн. Минхо не находит в себе сил сдвинуться и на миллиметр.       — Ньют? — жалким фальцетом цедит он, стараясь хоть немного тряхнуть коленом и задеть друга. Реакции нет совсем.       Минхо щурится от напряжения, вытаскивает увязнувшие в земле руки, чуть приподнимает голову Ньюта и боком выбирается.       Позвоночник отзывается болью на смену положения, ушибленный живот и вовсе вынуждает сдавленно закричать; руки, ноги — всё уже двигается с большим трудом. Он переводит полный отчаяния и уже предвидения плохого взгляд на Ньюта: тот лежит лицом в землю, вместо ладоней кровавое месиво, левая нога в каком-то совершенно нелогичном месте согнута и этим лишним углом упирается в стену. Минхо присматривается и тут же жалеет об этом: Ньют сломал лодыжку, и молочно-белая, запачканная красным кость торчит наружу, с края штанины капает вязкая тёмно-багровая жижа. Минхо рвёт полупереваренными бутербродами с завтрака, хотя по большей части водой и пищеварительным соком. Кишки просто скручиваются узлом, хоть волком вой. В рвотную массу с носа капают обжигающие кожу слёзы.       — Н-ньют... — Голос дрожит. Слишком сильно, слишком не по-мужски, но откуда тут взяться мужчинам, он подросток, брошенный на произвол судьбы подросток, который ничего не может сделать.       Минхо трясущимися руками сжимает плечи друга и переворачивает его на спину. Кость омерзительно хрустит и, кажется, ломается ещё в одном месте. На такую адскую боль тело Ньюта отзывается: он распахивает глаза, шумно захватывает воздух ртом, а потом заходится диким воплем, мельтеша руками, будто в попытке дотронуться до повреждённой ноги.       — Тише, тише! — Минхо теряется, не знает, какое чувство должно быть сейчас первостепенно: облегчение или нарастающая тревога. Его друг жив, но ему чертовски больно. Можно ли этому радоваться?       Он садится на него верхом, придавливая к земле, пытается совладать с его руками, чтобы он не навредил самому себе. Толку от таких манипуляций крайне мало, но в этом деле есть своеобразный пособник: Минхо ловит себя на мысли, что Ньют с каждой секундой сопротивляется всё меньше, каждый последующий его рывок слабее предыдущего. Болевой шок. Он теряет сознание.       — За... чем? — в слезах на остатке сил хрипит он.       Последнее, что Минхо от него слышит.