Нелирические вопросы

      Ньют не боялся лабиринта. Возможно, он знал его чуточку лучше, чем остальные, и от того его нервы сдали раньше.        Выхода не было. Чёрт его знает, какова цель их здесь пребывания, но явно не в том, чтобы кучка напуганных беспамятных парнишек, сотню раз пробуя и ошибаясь, рискуя жизнями и погибая за бравое дело, в конце концов, нашла путь на свободу.        Свободы нет. Никто понятия не имеет, что находится за этими стенами, и, что хуже, им никогда этого не узнать. Лабиринт замкнут, он упирается в тупики. А все его мнимые изменения тоже не приведут к спасению, потому что зациклены, как и всё вокруг.        Ньют понял это первым. Хотя, возможно, поняли многие, но только ему хватило сил это признать.        Он не считал, что поступил мужественно, конечно нет. Он проклинал себя, когда лез на стену, но не мог больше этого выносить. Не мог смотреть, как у его друзей тускнеет взгляд, как они загибаются и мечутся по койкам лазарета в агонии после встречи с гриверами, как они погибают, в конце концов. Он устал слышать эти новости: Кевина ужалили, Дила рассекло пополам, Эдди не успел до закрытия дверей. Он осознавал, что ни кому другому, а именно его лучшему другу придётся пережить очередной кошмар: Ньют не вернулся.        И он, загребая плющ руками, сотни раз молил Минхо о прощении, однако не остановился, не слез, продолжил карабкаться по лёгкому пути, оставляя всех, кто защищал его, кто верил ему, на произвол судьбы.        Он потерял сознание, когда летел вниз. От страха, чёрт возьми! Он, парень, что полсотни раз удирал от гриверов. Он, тот, что видел наяву такие ужасы, какие другим и не снились. Он испугался банального отсутствия опоры под ногами.        А потом мозг как будто отключился, всё смешалось в единую кучу. Он, кажется, пришёл в себя и обнаружил над собой Минхо. Знал, что тот должен быть за плюковую тучу километров и за десятком стен в своей секции, но отчего-то видел его, чувствовал его острое плечо у себя под ключицей и стоящие дыбом от пота волосы во рту. Он не понимал, что происходит: он терял сознание от боли, приходил в себя из-за неё же и видел стены. Знакомые по лабиринту стены и понятия не имел, как же, чёрт возьми, движется и куда.        Следующим, что он запомнил, был лазарет. Он улавливал обрывки фраз: «Сюда!», «Мне нужна помощь!», «Тащи ещё бинтов!», «Зажми здесь крепче!», «Дёргай на себя!» Чувствовал, как его вертят, садистски ощупывают лодыжку, а чьи-то сильные руки давят на плечи. Его сознание и чувство вины снова играло с ним злую шутку: ему казалось, что он слышит тяжёлое напряжённое дыхание Минхо. Не видит его, не чувствует запаха его застиранной рубашки. Только дыхание. И он понимал, понимал, что это не может быть взаправду.        Взаправду здесь была только боль. Такая, что хотелось закричать.        Ньют и кричал. Кричал, вырывался, ему казалось, что он сможет убежать от этих мучений на собственных же ногах. Образ Минхо был рядом и тогда. Ньют знал, что всё это нереально, его воспалённый мозг выдаёт желаемое за действительность, но ведь он чувствовал. Каждой нахрен клеточкой чувствовал. Его колено придавливало его тушку к кровати, его ремень впихивали ему в рот, чтобы он не переломал зубы, его шёпот щекотал ему ухо: «Держись. Терпи. Живи».        Ньют терпел. По крайней мере, очень старался, но понимал, что выходит отвратительно. Он дёргался, он скулил, он что-то бессвязно шептал. Не мог сам разобрать, что.        Потом боль отступила. На самую малость, лишь давая возможность вздохнуть. Ньют заснул. Заснул так, что не разбудишь танком, и так, кажется, несколько суток подряд. Когда едва-едва разлеплял веки, в рот тут же впихивали ложку с жидкой кашей или протёртым супом, и Ньют с трудом глотал. Это повторялось несколько десятков раз подряд, а дальше плошку убирали, кто-то помогал снова опуститься на подушку, и Ньют опять засыпал. Сквозь узкую щёлочку век, ему казалось, он видит сгорбившегося на стуле напротив Минхо. Хотя какого чёрта? Когда это бегуны могли позволить себе рассиживаться в лазарете? Конечно, в очередной раз фантом. Тень. Просто в нём слишком много боли, тревог, вины и снотворного. Последнее он каждый раз скрипучей крошкой чувствовал на языке, когда проталкивал в горло то, что совали в рот. Видимо, медяки устали терпеть его крики и стали крошить сонные таблетки в еду. Иначе, он и сам понимал, его просто не заткнуть.        Когда сознание более или менее прояснилось и, по крайней мере, перестало скакать туда-сюда, как чумное, Минхо был первым, кого Ньют увидел. Уже, кажется, настоящий: он дёрганно улыбнулся, выпалил «Привет» и тут же сорвался прочь. Ньют и вдогонку-то ничего крикнуть не успел, а когда попробовал кинуться следом, навернулся с кровати, Клинт и Джефф тут же бросились его поднимать. Последний-то и сообщил потрясающую новость: вероятнее всего, бегать он больше не сможет.        Ньюта накрыла апатия. Ему было всё равно, что происходит, он не прислушивался к разговорам, не старался принять в них участие. Он уже осознанно просил пить, есть, помочь перевернуться. Медяки подавали, что нужно, в ту же секунду, будто Ньют был чёртовым президентом. А ещё при этом они как-то виновато-сочувственно поджимали губы, и парня это раздражало: в его мозгу не укладывалось, кто и по какой причине может его сейчас жалеть.       После того единственного раза Минхо больше не показывался в лазарете. Порой поздним вечером в полудрёме Ньют слышал его голос, задающий неизменный вопрос: «Ему хоть немного лучше?» Но когда он распахивал глаза, чаще всего была глубокая ночь и все в радиусе пятидесяти метров сопели в обе дырочки. Он приходил к выводу, что всё это ему просто снится, просто ему чертовски хочется в это верить, и подсознание ищет лазейки.        Хотя от такого в большинстве случаев ему было паршиво. Он по-прежнему не горел желанием ни с кем разговаривать, а на вопросы о своём самочувствии отвечал стандартными фразами: «Всё в порядке. Болит меньше, чем вчера, но болит сильно». Отчаявшись, медяки позвали на помощь Алби.        Ньют боялся с ним встречаться. У него было достаточно времени поразмыслить над этим, однако он так и не смог придумать, что же сказать в своё оправдание.        Но говорить вообще ничего не пришлось, Алби и сам не был настроен на задушевную беседу, он пришёл лишь выдать порцию информации.        — Нам всем очень жаль, что всё произошло так, — старательно отводя взгляд, вещал он. — Это, конечно, не вернёт тебе ногу и... — на этом моменте он замялся, — прежние привилегии... Но, к сожалению, это всё, что я могу сделать. Как только тебе станет лучше, ты возьмёшь на себя часть моих полномочий. На совете мы назвали это «заместитель лидера», звучит неплохо, правда?        Ньют поперхнулся. Он ожидал многого от конца речи, но уж точно не этого. По каким это, интересно, правилам, бегун-суицидник занимает почётное место заместителя лидера? Да все бы подчинённые Минхо (и если не все, то большая их часть) побросались бы со стен и переломами хоть обе ноги за возможность оставаться в Приюте и следить, чтобы всё вовремя жарилось, парилось, убиралось, строилось и чинилось. Чем рисковать жизнью, конечно, лучше подстёгивать народ к работе.        Пока Ньют подбирает слова, Алби прикусывает губу, будто винит себя в чём-то, извиняется и желает скорейшего выздоровления, а потом ретируется из лазарета со скоростью бегуна.        Мозгов Ньюта на это не хватает, и он обращается к Клинту. Тот даже не сразу замечает его — отвык, что этот прописавшийся здесь пациент вообще умеет разговаривать.        — Он так извиняется, — отвернувшись от Ньюта, лишь бы не смотреть ему в глаза, объясняет он. — Ты же знаешь, когда кто-то из вас натыкается на гривера, он всегда винит себя, он же вас туда отправляет. Но одно дело, когда заклеил пластырем дырки, вправил вывих, приложил лёд к синяку, и через пару дней снова на ногах. И совсем другое, когда на всю жизнь остаёшься калекой. Он просто не знает… как заставить тебя снова видеть смысл в нашей чёртовой жизни.        Клинт терпеливо ждёт ответной реакции три с лишним минуты, а потом просто печально, но понимающе вздыхает и возвращается к стирке марлевых повязок. Ньют не очень-то расслышал последние предложения, потому что уже первые ввели в ступор. С чего они все это взяли? Почему все вокруг уверены, что он несчастный, обиженный на жизнь покалеченный герой? Кто сказал им такую чушь?        Ньют знает ответ ещё до того, как в голове заканчивает проноситься тирада вопросов. Как и что произошло, приютелям объяснял не он, а Минхо, все верят его версии. А он выставил всё так, что Ньют никакой не предатель, а жертва обстоятельств. Вот почему все так с ним носятся, вот почему не надели ошейник и не выпихнули в лабиринт в первый же вечер, как только он разлепил глаза. Минхо спас его. Дважды.        — Он сегодня придёт, — будто читая его мысли, бубнит из дальнего угла Клинт. — У бегуна, который теперь вместо тебя, закончился испытательный срок. Сегодня он вернётся раньше, до того, как тебя вырубит.        Ньют не готов к этому. Он сомневается, что когда-нибудь будет готов. Он не знает, как поведёт себя Минхо: накинется с кулаками, начнёт орать от самого входа или просто угрюмо посмотрит и уйдёт? Он предполагает всё, что угодно, но не то, что происходит через два часа.        Минхо врывается в лазарет, словно вихрь, принося с собой с улицы в затхлое помещение свежего воздуха и света, исходящего от лучезарной улыбки и сияющих глаз.        Ньют в первую секунду даже ёжится от этого и, опираясь на руки, неловко подтягивает себя в кровати выше, прижимаясь спиной к изголовью.       — Ну что, шенк, медяки говорят, тебе уже можно пробовать вставать. А ну-ка поднимай свою задницу, хватит валяться.       Минхо лыбится во все белоснежные на фоне смуглого лица тридцать два и выдуривается, словно ни в чём не бывало. У Ньюта все слова застревают в горле, с какой же лёгкостью можно поверить, что ничего не было, что он повредил ногу где-то в другом месте, а лучший друг не стал свидетелем его позорной попытки покончить с собой. Вот только тянущая боль в лодыжке говорит об обратном: он никогда, чёрт возьми, не забудет, что произошло на самом деле, и не поверит в весь тот бред, который охотно приняли за чистую монету приютели.       — Почему ты ещё здесь? — недоумевает горе-суицидник. Ведь будь он на месте Минхо, стал бы обходить лазарет стороной и не побрезговал бы плюнуть себе в лицо.        Страж бегунов искусно делает вид, что не понимает суть вопроса:        — Ты знаешь это не хуже меня: отсюда не так-то просто выбраться.        — Я имею в виду, почему ты здесь, со мной? После того, что я сделал... Минхо перебивает. Настолько резко, что Ньют теряет мысль.        — Ты упал. Пытался ускользнуть от гривера по стене, но не удержался. Сорвался вниз и повредил ногу.       — Ты знаешь, что это не так. — Еще бы ему не знать, Минхо бы не оказался рядом вовремя, если бы не заметил его заранее. А значит, он прекрасно понял все его намерения.        — Я знаю, — лишь на самую малость напряженнее и серьезнее отвечает страж бегунов. Другие бы вряд ли заметили эту перемену, но Ньют не заметить не мог. — А вот остальным знать не обязательно.        Новоиспеченный калека не находит нужных слов и потому повторяет старый вопрос:       — Так почему ты здесь?       Минхо устало вздыхает, будто учитель, вынужденный в сотый раз повторять что-то нерадивому ученику.       — Потому что ты мой друг, — без сарказма по умолчанию, твердо, как гвоздь в стену, забивает он. — Потому что то, что ты сделал, и моя вина тоже. Потому что я не заметил вовремя, что с тобой происходит. Потому что я не помог тебе.       Он замолкает. Ньют было открывает рот, но потом осознает, что понятия не имеет, что надо сейчас говорить. Проходит полминуты напряженной тишины, а потом Минхо обречённо вздыхает:        — Шенк, надо вставать, — и протягивает руку. Ньют изучает её секунды три, а потом крепко сцепляет пальцы у друга на запястье. Да, надо вставать.