Самый счастливый орк

Такой любовной ненасытности Ожба никак не ожидал от эльфа, про которых рассказывали, что славны они высокомерием сердец. Слушая байки стариков, орк совсем иначе представлял себе дивный народ. Как-то, когда при свете масляной лампадки он плел простую корзину, а эльф лениво резал узор на костяных бусинах, не утерпел, спросил в шутку, не за похабность ли помыслов родичи бросили древнего в плену. Наградив орка долгим пронзительным взглядом, от которого Ожбе сделалось здорово не по себе, эльф ухмыльнулся кисло, отложил ножик и долго молчал, глядя в очаг. Орк мрачнел, не зная, как подступиться к закаменевшему любовнику. Эльф не сводил глаз с багровых переливов углей, медленно подергивающихся пеплом, потом наклонился, грациозно изогнув тонкий стан, дотянулся до обгорелого прута, концом его поворошил в очаге. Язычки пламени жадно облизали деревяшку, затрепетали алыми крылышками над драгоценными горстями углей. - Тебе как живется среди твоих сильных и быстрых соплеменников с одной-то ногой? - эльф так и смотрел в огонь, голос его сделался сух, как степной ветер. - Охотники, войны, даже женщины ваши расторопнее тебя. Каково тебе среди них жить немощным калекой? Слова резанули неожиданной болью. К снисходительным насмешкам племени орк привык, как привык к собственной ущербности, и к злой языкатости любовника притерпелся, но сказанное им ранило вдруг глубоко. Уязвленный вопросом эльфа, Ожба попытался, да так и не сумел перехватить его взгляд, но ответил все равно мирно. Плохо среди здоровых быть хромоногим, когда от прыти зависит, будешь ли сыт и согрет зимой. Плохо, когда плетешься последним, глотая пыль даже за детворой и стариками. Но Ожбу не гнали, не травили жестоко, даже помогали, когда было лишнее, чем можно поделиться не во вред семье. Не плохо даже, нет, сносно, а самому выносливому в стойбище орку так и вовсе хорошо стало, как попривык. - Вот и я привык быть вроде тебя, жалким калекой среди совершенного великолепия своей семьи. Убожеством, которому из сострадания желают скорой смерти. Которому готовы преподнести избавление, как дар, только умерь гордыню и попроси. Озадачено поскреб Ожба пятерней всклокоченную макушку, припоминая в подробностях, что даже в жар бросило, тело эльфа, слепленное безупречно. Даже страшные раны зажили, не оставив по себе дурной памяти на чистой коже. Какой же из него калека? - Мое тело в порядке, ты, орк, лучше меня знаешь, - эльф отмер, живыми глазами глянул в глаза орку, улыбнулся с печальным распутством. – Я увечен духом и скуден умом, я не наделен способностями к наукам к изящным искусствам. Не имею ни музыкальных, ни художественных талантов. Среди родных я вроде юродивого чудака. Знаешь, кого называют юродивыми, а, орк? Выговаривая в сиюминутном запале свою обиду, эльф не был даже обозлен, только застарелое разочарование сквозило в его словах. Он сделался точно орчонок, которого нечестно обделили лакомством, и сердце Ожбы знакомо уже заныло от чужой муки. Получается, среди соплеменников эльфу худо приходилось, хуже, чем хромоногому, но выносливому Ожбе среди сильных орков. Медовые глаза остроухого подозрительно увлажнились, и он сердито мотнул головой. Вышло неудачно: одна прозрачная капля сорвалась с длинных стрелок ресниц, покатилась по щеке к уголку задрожавших губ. - Это? Ты думаешь, орк, это мастерство?! - босой пяткой эльф пихнул корзину с рукоделием, попавшуюся на глаза. - Представляю, как повеселились бы мать и ее благородные сестры! Последний раз, когда я видел их, они бисером вышивали на огромном полотнище батальную сцену из легендарных похождений Иуларидриля Восхитительного, а эти костяные пуговицы они бы на смех подняли! Искусно выточенная бусина полетела в успевший покрыться рыхлой корочкой пепла очаг, но орк ловко подставил ладонь, ловя незамысловатую поделку. Сжал кулак, исподлобья глядя на эльфа, и проворчал тихо: - Тем бисером разве сыт будешь? - Тупоголовый орк, тебе лишь бы пузо набить! Да я с тобой становлюсь вроде тебя, таким же, таким же... Он и теперь краше самой молоденькой, самой ладненькой орчихи, подумал Ожба. Лицом раскрасневшийся, встрепанный и с росинками злых слез на мокрых ресницах, эльф был ему милее всех. Глаза его небывалые ворожили, душу, добровольно отданную, выпивали, становясь ярче золота небесного от принятой жертвы. Перед его огненной красотой у Ожбы коленки тряслись. Будто жила, которая все тело тугой струной держит, лопнула, и ноги сами собой подломились. Вот так бы и полз на брюхе за невероятным любовником своим, выцеловывая следы узких маленьких стоп. Маленький, нежный, хрупкий весенний цветок, такого беречь нужно, укрывая от злого ветра, от худого взгляда. Лаская тонкое сильное тело ночами, Ожба увлекся и позабыл, как глядел затравленно на него эльф. Совсем из памяти вылетело дрожащее костлявое существо у каменного столба и глаза его черные от отчаяния. А ведь остроухий насмешник совсем еще мальчишка, младше самого Ожбы, если не веснами считать, но опытом пережитых испытаний. Страшнее ночного кошмара поди и не встречал ничего в своем Граде за могучей стеной черных гор, а в орочьем стойбище натерпелся ужасов столько, что с лихвой хватило бы на десятерых. Замученного его Ожба спас от гнева врагов, а эльфа до сих пор изнутри точила обида на прежних друзей, безжалостно бросивших подыхать за то только, что стихи слагать не умеет. Крупные слезы покатились по щекам эльфа, капая с подбородка на подтянутые к груди колени. Нахохлился древний, подобрался, стыдясь собственной слабости и не умея с ней справиться в одиночку. Глупому невдомек было, что таким беззащитным он Ожбе был особенно дорог. Подобравшись поближе, Ожба стиснул эльфа, которого начинала бить мелкая дрожь, в объятиях и держал его крепко, хоть тот и рвался прочь. Бранился, колотил кулаками орка по спине, рычал и подвывал, норовя впиться зубами в щеку или в ухо. Ожба терпеливо и бережно сжимал трепещущее тело, пока древний не затих, тяжело дыша ему в ключицу. Укачивая, как маленького орчонка, Ожба гладил торчащие лопатки и выступающие позвонки, горячо выдыхая в золотистую пушистую макушку. А потом поцеловал. Ему любопытно было, какой его эльф на вкус, какие у него губы мягкие и нежный язык, и орк поцеловал осторожно, как никогда раньше никого не целовал. Трепетно, будто дыхание эльфа можно было ненароком проглотить, лишив его жизни, орк пробовал его, смакуя дивную влагу его рта. Орк думал, древний будет рваться из кольца сильных рук, думал, в ответ вопьется острыми зубами, но теплые губы раскрылись бутоном под лаской солнечных лучей. От надрывного стона, прокатившегося из горла эльфа, как предсмертный плач, удовольствие стало непереносимым. Ожба сам едва не заголосил, снова скомкав не отплакавшего свое горе эльфа в объятиях. - Маленький мой, маленький, любый мой, - бормотал орк, целуя сомкнутые покрасневшие веки. – Никому тронуть не позволю. Эльф затих, незаметно утирая костяшками пальцев соленую влагу с ресниц. Поглядел снизу-вверх, хлюпая припухшим носом, снова спрятал лицо на груди Ожбы. В теплых сильных руках было надежно и не нужно показывать гордый нрав тому, кто видел его пылавшим от безудержных ласк, больным, дрожащим от страха, униженным, распущенным от жажды непозволительного удовольствия. С Ожбой не было нужды притворяться равнодушным, можно смежить веки и угреться, задремав под тихую песню, напетую не в лад.

И всплывает солнце красное Над равниной непролазною, И глядит с тоской неясною В небо племя сероглазое, Как плывет зарею росною Над покинутыми весями Сладкий шум листвы березовой Колыбельной горькой песнею.*

Ожбе думалось, эта грустная колыбельная родилась здесь, среди безжизненных серо-желтых трав и острых отбеленных солнцем камней. Трескучим голосом пела ее старуха, смаргивая мутные слезы, набегавшие то ли от печали, то ли от чада. Слушая бабкину песню, Ожба силился вспомнить, какие листики у берез. Теперь он точно помнил, что были они мелкие, зеленые, резные и пахли они так особенно свежо, как пахнет его тоненький эльф. Пригрелся, пичужка глупая, в огромных орочьих лапах, притих и заснул, кажется, уютный, мягкий, родной. Вышло так, что обзавелся все-таки хромоногий орк семьей, странной такой семьей, от которой то слова доброго не услышишь, то сама лезет ластиться. Никому не отдам, думал Ожба, кадык вырву и переломлю хребтину любому, если кто хоть посмотрит косо, от себя не отпущу балбеса длинноногого. Никому в обиду не дам, ни оголтелым оркам, ни бессердечной родне остроухой. Это только с виду его эльф - надменный сын дивного народа, а так сущий еще орчонок. Весна нахлынула нежданно. То ли раньше срока щедро пролитый с небес жар подтопил сугробы, то ли любовники пропустили оттепель, только снег вдруг сошел и водицей просочился в растрескавшуюся от морозов землю. Солнце теперь припекало, хоть ночами по стойбищу гулял холодный ветер, будто надеялся выстудить влагу, подаренную сухой земле обильными снегопадами зимы-матицы. С глянцевито-черных отрогов бежали звонкие ручьи. Детвора носилась к ним, чтобы набрать ледяной чистой воды и просто поплескаться, радуясь весне. Давно пора была заняться делами: подновить шатер, поправить колодец, вывесить на просушки шкуры, вымести сор за порог. У Ожбы руки чесались, как хотелось работы, но каждый раз ему подворачивалась эльфийская нежная задница, занимая и руки, и мысли орка. В стойбище по-весеннему кипела жизнь, а полог ожбиного шатра, как и в зимние холода поднимался не чаще пары раз на дню. Только как бы ни было хорошо вдвоем под одним одеялом, нужно было идти на торг сменять часть поделок на припасы. Харчи к весне стали совсем скудными, эльф хоть и не роптал, но Ожба видел, как кривилась хорошенькая мордашка его, когда в котле снова оказывалась одна разварная чечевица. Да и топить очаг стало нечем. Закинув лямку на плечо, Ожба тащил волокуши, груженые сухими сучьями, намытыми с гор талой водой. Сегодня он рано встал и ушел еще затемно, чтобы к полудню привезти дров, но солнце уже катилось с неба опрокинутым золотым блюдом, а орк еще только хромал к родному шатру. Дня два как эльф потребовал вычистить его, жалуясь на вонь и расплодившихся за зиму вшей в их общей постели. Ожба развесил на рогатинах шкуры вокруг шатра, а древний жег косицы из пахучих травок, изгоняя застоялый смрад. На разворошенном, ставшем тонким ложе спать было жестко и холодно, но двое, сплетая тесно руки и ноги, не мерзли. Сладко зажмурившись, Ожба остановился, поправил лямку и с нежностью вспомнил прошедшую ночь. Хорошо же им вместе, поди, не в каждом шатре такое счастье супружеское царит. Порубив самые крупные ветки топориком, Ожба свалил их возле шатра как умел ровно и, прихватив изрядную охапку, вошел под полог. В каменном круге очага ярко догорали последние припасенные с осени сучья. Горело в лампадах последнее конопляное масло. Так за всю зиму не было светло в ожбином шатре. И так мусорно тоже не было никогда, даже когда слепая старуха стала совсем плоха, и из сведенных костной болячкой пальцев падали то плошки, то тряпки. Видно, эльф затеял-таки весеннюю приборку, но к возвращению хозяина не поспел по местам разложить всю утварь. Ожба усмехнулся и хотел уже шутливо укорить горе-уборщика за нерасторопность, когда присмотрелся, да так и замер с глупо разинутым ртом. Возле очага стояли плетеные сумки со сложенными в них пожитками, а эльф старательно продолжал паковать ожбино добро. Собирался в долгую дорогу, не иначе. Бросив охапку на земляной пол, Ожба сел по другую сторону от огня, машинально подсунув в него пару веток, и посмотрел на копошившегося эльфа. Тот поднял глаза, глянул, как насквозь прожег, и снова принялся ворошить вещи, отбирая те, что пригодятся в пути. - Куда..? – и горло свело судорогой, ни сипа не вытолкнуть, даже вдохнуть не получается. Затянув шнуровку на горловине, эльф поднял взгляд от раздутой сумки, вздохнул и головой покачал, как будто с глупыми расспросами лез к нему неугомонный ребенок. Отодвинув заполненную сумку, он взял следующую, пустую. Волосы древнего были заплетены опрятно: две тонкие косички от висков убраны назад и вплетены в сложную толстую косу, перевитую десятком ярких кожаных тесемок. Привыкший к длинным белобрысым патлами, которые то за ворот рубахи попадут, то липнут к потной коже, Ожба смотрел на тщательно причесанного эльфа, не узнавая. Древний стал старше и строже, и орку вдруг неловко стало вспоминать, как ночью мозолистыми ладонями мял его ляжки, заставляя шире расставлять стройные ноги, и целовал его живот и пах. - За горы? – откашлявшись, Ожба задал свой вопрос враз севшим голосом. – К своим? Фыркнув презрительно, эльф закатил золотистые глаза, и Ожба решил, что и теперь не ответит. Но тот заговорил, роняя слова, как круглые цветные камешки в детской игре. - Думаешь, некуда больше? Ты, орк, дремуч. И не знаешь мира. А он больше, чем "тут" и "там", - сведя тонкие брови и закусив губу, эльф складывал ожбину рубаху, перешитую под его тонкую фигуру. – Он велик, орк, у него вовсе нет края. Как бы быстро ты не шагал, мой хромоногий друг, тебе его не обойти и за три жизни. Я прожил дольше тебя, но видел едва ли больше. А ведь кроме эльфов из Града есть эльфы, живущие в Исконных Рощах, и есть островные эльфы. Еще есть люди, есть подгорные племена, есть маленький народец. Наверное, где-то есть и другие орки. Эльф тарахтел без умолку, пока его точеные пальцы ловко собирали одежду, припасы и их зимние поделки. Перестав слышать бодрую трескотню, Ожба грустно смотрел, как яркие браслеты и опояски, сложенные вместе и завернутые в ветошь, исчезают в сумке. Он-то губу раскатал, думал, как будет важно расхваливать на торгу их рукоделия и, слушая похвалу сородичей, гордиться редким умением своего эльфа. А потом накупит вкусностей всяких для них обоих, купит добротного полотна на рубашки и цветные нитки на вышивку, и купит еще чего-нибудь, чем порадует своего любимого. Размечтался глупый хромоногий орк уже и о будущей зиме, как будут снова плести дурацкие невестины уборы на продажу, а потом кутаться в коконе из шкур, согреваясь дыханием друг друга. Только на что он, убогий, нужен красивому здоровому эльфу? Верно, спас, отогрел и выходил, но ведь сам назвал гостем, не сажать же на привязь внутри шатра, если эльф нагостился. Древний и так отблагодарил колченогого бирюка, как тот даже надеяться не смел. Все по справедливости, только почему на сердце как будто снова разыгралась злая вьюга? - Что ты видел, кроме шатра своего вонючего и степи? Песок и трава чахлая. Зимой снег. И ветер, и сугробы по макушку, - эльф говорил зло, и Ожбе показалось, это он виноват и за долгую зиму, и за ритуальные муки у каменных столбов, и за материнскую нелюбовь к ущербному сыну. – Летом солнце, суховей, хищные ящеры. И плоско вокруг, желто, серо. Только с толстой шкурой, как у тебя, орк, тут можно жить. Больно было так, что защипало глаза. Скудная обстановка шатра на миг расплылась, но Ожба моргнул, и зрение снова прояснилось. Упрямо глядя на эльфа, как будто надеясь наглядеться впрок, орк жевал нижнюю губу и молчал. А хотелось выть, ругать проклятого остроухого на чем свет стоит, умолять задержаться хоть на день, хоть на одну ночь, и просто бранить судьбу, которая подарила короткое счастье и снова отняла. Только горло стиснуло как в огромном кулачище, ни звука не выдавить из себя. Разве что встать и стукнуть эльфа, разбить с одного удара любимые губы в кровавую рану. Пусть тогда он умоляет, цепляется за руки, выпрашивая пощаду… Можно бы, но после такого, как приласкаешь любимого? Останется только посадить на цепь и глядеть с тоской в тускнеющие глаза безразличного к своей неволе эльфа. Как бы не страдал теперь Ожба, как бы не злился на себя, на весь проклятый свет, не зря он был самым терпеливым в племени орком. Перетерпит он и разлуку, если только в неведомой дали любимому эльфу будет лучше, чем в орочьем становище. Хоть один из них да будет счастливым, а Ожба попросит жестоких степных богов, чтобы были милостивы к древнему, проводили его, укрывая от невзгод. - Если продать на людском базаре, выручить за наши поделки можно много. Я уверен, - не зная наверняка, эльф беззаботно делился своими догадками. – К тому же, среди людей я буду мастер любого искусства. Ты-то, конечно, даже читать не умеешь. Зато среди человечков прослывешь силачом. Таких они не видали. Ледяная корка под ребрами треснула, осыпаясь крошевом, аж стало холодно и колко в желудке. Ожба подавился вдохом от изумления. Замер, боясь спросить, боясь даже шорохом спугнуть то, что почудилось. Слух, должно быть, подвел калечного орка, раз послышалось, что бесподобный эльф зовет его с собой. - А? - Что "а"? – плавно, будто снежная пума лениво выгнула спину, эльф встал над орком, уперев одну руку в бок, в другой он держал пустую кошелку. – Так и будешь сидеть и мычать? Учти, орк, мы выйдем с рассветом. - Чего? - Вещи твои я собирать не стану, даже не проси. В пошитых из лоскутов мышиной кожи тугих штанах эльф был обворожительно красив. Забыв дышать, Ожба уставился на гульфик, с удовольствием вспоминая, что прячется под мягкой замшей. Его губы изогнулись в идиотской улыбке, обнажились крупные клыки. Заметив, куда направлен взгляд орка, эльф выругался на своем певучем языке, на котором и брань звучала мелодично, и швырнул в Ожбу пустую сумку. - Я… это… - орк замялся совсем, комкая кошелку, и кожа надсадно заскрипела в его сильных пальцах. – Тебя как звать-то? Оторвавшись от очередной почти уже собранной и разложенной заново сумки, эльф поднял на Ожбу досадливый взгляд. - Рамэвин, - рассеянно ответил он, отыскивая глазами очередную нужную в дороге вещь. – А я все гадал, когда ты спросишь? Солнце стояло в зените на редкость мирное и теплое, не жгущее все живое окрест. Белый песок блестел и искрился под его лучами, будто сказочные серебряные россыпи. В прозрачном мареве, колышущем весенний воздух, мерно двигались две фигуры. Тот, что был выше на полторы головы и вдвое шире в плечах, хромал, но тащил за собой надежно сделанные носилки, груженые скарбом. Второй едва ли не пританцовывал, шагая налегке, только сумка за спиной и на поясе фляга и нож. Редкие порывы теплого ветра далеко относили его громкие возгласы или звонкий смех. Солнце смотрело на них с голубых, не выжженных еще летним зноем, небес и улыбалось. Задрав голову, Ожба сощурился и улыбнулся приветливому солнцу в ответ. Самый упрямый и самый выносливый орк, он не зря был терпелив, он дождался и стал самым счастливым орком в стойбище. А, может, и во всем мире, о величии которого уже который час пути распинался его эльф.