Самый счастливый орк

Зима еще не думала уступать свои права, но на небе появились первые синие стрелки - просвет чистого неба среди облаков. Гость оправился совсем, как-то незаметно став не пригретым созданием, а крепко сложенным юношей с миловидной эльфийской мордашкой. С ним в одном шатре Ожбе было не по себе. Уже не нужно было ухаживать за ним, менять повязки, помогать встать, чтобы облегчиться, и лечь обратно, не потревожив сломанных ребер. Оправившийся эльф вел себя в ожбином шатре по-хозяйски. И ел за двоих орков. Ожба не упрекал, тем более что съеденное древний честно отрабатывал. Научить остроухого плести из кожаных полос оказалось совсем просто. Освоив ремесло в совершенстве, он уже через несколько дней обошел учителя. Теперь Ожба изумленно смотрел, как в руках эльфа кусочки кожи превращаются в кружевные ленты поясов, диковинного вида цветочные венчики, даже в невиданных существ. Тонкие пальцы древнего были приспособлены к плетению куда лучше орочьих лапищ. Птичьи косточки эльфийских рук такие хрупкие, кем-то ради веселья перебитые в плену, срослись, и эльф ловко управлялся с ножом и шилом, разделывая разноцветные шкурки ящериц. - Это называется астра, - с усмешкой показывая пушистый цветок, объяснял эльф. - Такой чурбан, как ты, никогда не видел ничего подобного, а? Астры более чем трехсот видов выращивает в нашем саду моя бабка. Ты вообще видел цветы, орк? Или ничего кроме вашей серой сухой колючки никогда не отравляло своим великолепием твой убогий взор? - Видел. Ожба не смотрел на гостя, уткнувшись носом в простенький ремень, который прошивал для пущей крепости. Конопляного масла, запасенного на зиму, не хватало: они жгли лампадки целыми днями, увлеченные работой. - Даже эти твои астры видал. Похуже, правда. У нас такие ромашками зовут. - Астер амеллус, - понимающе кивнул эльф и тут же скривился. - Обычный сорняк. Что еще могло вырасти на вашем песке. Эльф видел в темноте, точно синеухая ящерка. Он мог плести браслетики чудесной красоты даже смежив веки. Ожба глядел - вроде спит остроухий, а пальцы бегают быстро-быстро, сплетая в причудливую вязь десяток тоненьких кожаных шнуров. Завидуя мастерству гостя, орк покладисто оставил ему всю тонкую работу, взяв себе грубую выделку шкур. Терпеливый Ожба рассудительно полагал, что каждый должен делать то, что лучше получается и не браться за то, что ему не по силам. Потому он ходил охотиться в белые пески, куда остальные боялись и нос сунуть. - У моей матери был огород. Там много чего росло. - Много? Брешешь, орк, или твое много это лебеда и укроп? - веселился остроухий. - Ваша почва не пригодна для выращивания сельскохозяйственных культур. Зато ваши желудки приспособлены, чтобы переваривать всякую дрянь, пролезшую между каменюк. - Материн огород был там. - Где это загадочное "там", где плодородная почва среди вашей засухи? - По ту сторону гор. Глаза орка болели, словно не успев зажмуриться, попал в самую пыльную бурю. Сунув как попало свою работу в котомку, Ожба дунул на рыженький огонек, и в темноте завозился, устраивая себе кровать. Пока эльф был болен, он уступил ему постель, а теперь не знал, как потребовать законное спальное место обратно. Соорудив себе лежанку в другом углу шатра, подальше от остроухого насмешника, Ожба не жаловался на жесткость постели. Топая и роняя все кругом, Ожба кое-как устроился на своем ложе, покрутился, укладываясь удобней. В шатре было тепло. За лето орк собрал много веток и прессованной сухой травы, которой так хорошо было разжигать очаг. Следующее лето придет, он продаст все те красивые вещицы, которые смастерил эльф, и те простецкие, но добротные вещи, которые сделал сам. Можно будет купить мяса, новых шкур и снова плести всю зиму. На пару с остроязыким эльфом, жалящим не хуже песчаной змеи. В темноте было не различить, но Ожба был уверен, что древний и теперь эдак лениво шевелит пальцами, сплетая кожаное кружевное убранство для модницы. Скрипнув зубами, орк перевернулся на другой бок, носом к туго натянутой коже шатра. Дыхание его заклубилось облачком возле губ. Место, где устроил свою постель, Ожба утеплил что надо, проложив между слоями шкур нащипанную паклю. У очага в центре всегда было тепло, но у стенок шатра ощутимо знобило. Обида накатила, захлестнув с головой, даже дыхание перехватило. Стиснув челюсти, орк себе под нос прорычал злое ругательство, обращенное к гостю. Приютив древнего, Ожба думал сделать добро, а в ответ получил пучок ядовитых иголок из-под эльфийского языка. Руки зачесались схватить того за шкирку и выкинуть на мороз. Не насовсем выкинуть, чтобы только позяб чуток, одумался и устыдился. В наказание так вот в снег выставляли расшалившихся подростков, не очень печалясь, если те, простынув, в считанные дни сгорали в лихорадке. Ожба представил тонкое тело эльфа, узкое красивое лицо, длинные чуткие пальцы, ловко мнущие-греющие кожаные лоскуты, представил, как древний будет дрожать на промозглом ветру, и злость отступила. Все-таки Ожба был не только самым терпеливым и самым упрямым орком, но и самым отходчивым. - Я не участвовал в той бойне, орк. Замерев, Ожба даже забыл дышать, не уверенный, что не ослышался. - Я тебя не спрашивал. - А я и не стал бы отвечать, орк, - запальчиво и зло воскликнул эльф, но помолчав, тихо прибавил, - У нас до ста лет еще вроде как юность, мне тогда было чуть больше пятидесяти. Мои сверстники собирались на бой, точно на веселую охоту. Ожба боялся шелохнуться, слушая ровный безжизненный голос эльфа. Память подкинула россыпь черно-красных картинок. Тела, тела повсюду. Много красных луж лоснится в жутком зареве пожаров. Страх впивается острыми зубами в сердце. Кругом тела. Молодой орк с раскрытым ртом и раскрытой ударом меча грудиной. Орчиха с дочерью лет двенадцати в кровавом ореоле. Орк без головы. Орк со стрелой в шее еще дышит, глотая собственную кровь. Орк, рассеченный от плеча до пояса. Орчиха, прошитая стрелами, держит ребенка... Ожба зажмурился, со всхлипом втягивая воздух. Убитая мать запомнилась остро, больно вспоминать по сей день. - В легкой броне, с арбалетами и луками, с клинками работы наших лучших оружейных мастеров, я хорошо помню слепяще-белое воинство, выступившее из Града. Воображение Ожбы рисовало на черно-кровавом холсте воспоминаний белой кистью эльфийское непобедимое войско. Тонкие станы, острые мечи. Лица одухотворенные и злые, как у его древнего. - Они привезли много трофеев. Мертвых и живых. Еще полежав, впившись клыками в сжатый кулак, Ожба все ждал, что эльф продолжит, но было тихо. Переведя дыхание, орк кое-как успокоился, отдышался. Глухая кислая тоска встала поперек горла, захотелось завыть громко безнадежно. Прежде Ожба думал, эльфы кровожадные враги, безжалостные убийцы, а вот пожалел одного остроухого, силясь разубедить того, что все орки бессердечные чудища. Что же выходит тот, кто создал оба народа, кроил всех по одной мерке? В страшную зиму орчихи сами выносят новорожденных за плетень, не проронив ни слезинки, а эльфы, дрожащие за каждую каплю родной крови, бросают родича на долгую мучительную смерть. Выходит, что по ту сторону гор, что по эту сплошь монстры, не знающие пощады. А между тем эльфка та растит в своем саду сотни прекрасных цветов, подобия которых из кожи и лент до восторженного писка нравятся молоденьким орчихам. Разные и одинаково жестокие, такие похожие в своем несчастье и ищущие красоту среди благодатных лесов и каменистых пустошей. Ожба тупо пялился в серую стену шатра и думал о том, что прежде не приходило в его голову. И от мыслей стало совсем тошно. Он так и не сомкнул глаз за всю ночь, вслушиваясь в мирное дыхание спящего гостя. А встав до рассвета хмурый и молчаливый сверх обычного, орк быстро оделся, прихватил сумку и ушел, провожаемый недоуменным взглядом взъерошенного со сна эльфа. Прикинув, кто из соседей достаточно состоятелен, чтобы зимой обменять масло для лампад на пару плетеных ремешков, Ожба с грустью наметил долгий путь. Снега вокруг его шатра почти что и не было, протоптал к колодцу, да за дровами. Но ни одной тропки даже к ближайшим шатрам, дорогу пришлось торить сызнова. Снега насыпало много, ветер частью разметал его, оставшийся сковав ледяной коркой с ладонь толщиной. Сугробы по пояс, а то и выше с трудом поддавались. Вернувшись к дому, Ожба вооружился заступом и вновь принялся прорубать дорогу в смерзшейся снежной стене. Он так умаялся, пока прокопал узкий лаз к протоптанной чужими ногами тропке, что едва с ног не валился. А нужно было еще идти через полстойбища, утопая в снежном месиве едва намеченных ходов. На чужом пороге Ожба долго собирался с духом, прежде чем одернуть полог. Не знал, как примут приютившего у себя врага, не погонят ли прочь. Но поглядев настороженно, хозяин, молодой сильный охотник Юурв посторонился, пропуская незваного гостя. Глаза его хорошеньких женок загорелись, когда они разглядели пояски. Крутили, вертели, охали и головами качали, а Юурв стоял, сложив голые руки, на которых бугрились тугие мускулы, и улыбался, готовый заплатить за радость своих женщин хоть конопляным маслом, хоть мороженым мясом. Глядя на счастливое семейство, Ожба жалел, что не завел своего. Не так-то он стар был, когда очередная неказистая орчиха строила ему глазки. Зачем было хоронить себя, не изведав женской ласки? Глупо, необратимо глупо теперь, когда уже и правда прожил больше половины отмеренного срока. Ему впору яму под могилу продолбить возле шатра, чтобы сородичи не кинули труп падальщикам, а не о семье сожалеть. И ведь снова не один, то полуслепая старуха, теперь убожество эльфийское с колючим языком. Сам увечный, Ожба подбирал каждого брошенного ненужного, чтобы пригреть просто так, чтобы самому себе не казаться таким ничтожным. Поторопив Юурва рассчитаться, Ожба сунул бурдюк с конопляным маслом за пазуху, чтобы не замерзло по дороге, и побрел обратно. Только-только отогревшиеся пальцы снова закоченели. Ноги замерзли, и болела та, что была переломана в детстве. Ожба хромал через стойбище, мрачно кивая редкими прохожим. Уставший и продрогший, голодный, как пустынный ящер, Ожба негнущимися от холода пальцами поднял полог. Эльф ждал его, но кроме укоризненного взгляда и короткого гневного возгласа, иных приветствий Ожба не заслужил. Стянув сапоги, орк заковылял к очагу. Есть хотелось, желудок урчал просительно, но Ожбе лень было шевелиться лишний раз, чтобы приготовить хоть что-то. Рухнув на подушку возле огня, он со стоном вытянул ноги, протянул руки к горке горячих углей. Облокотившись на самодельный сундучок из кожаных, но твердых, как деревянные доски, полос, Ожба замер, торопливо наслаждаясь домашним теплом. Эльф хмуро наблюдал за ним со своей постели. Кусал губы и отворачивался, кажется, злился на орка может за молчаливый уход, может за то, что оставил без еды, или за еще какую ерунду. Прикрыв глаза, Ожба следил за своим гостем из-под густых и жестких, как щетка, ресниц. Долго усидеть на месте эльф не смог. Порывисто встав, метнулся к порогу, что-то сердито выговаривая на родном певучем наречии, поднял ожбины сапоги, отряхнул с них намерзшие комья снега, сунул куда-то. Засуетился, перекладывая вещи, будто один он знал, где им место. Все еще дулся на какой-то выдуманный пустяк, губы сжаты в тонкую полосу, красивые брови вздернуты выражая безгласное возмущение. Красивый весь, как молоденькая орчиха, даже и еще краше. Ладный тонкий в талии, Ожба задумался, хватит ли пальцев, чтобы охватить узкий стан? движения порывистые, пальцы нервные длинные, кисти узкие, а на запястьях голубоватые вены проступают через тонкий покров. Ожба скрытно любовался им, удивлялся своему любованию, и не мог отвести взгляд. Пригревшись, орк задремал и вздрогнул, когда холодные пальцы коснулись лба. - Ты горячий, - недоуменный, даже обиженный голос эльфа отозвался улыбкой на лице орка. В самом деле, плечи и поясницу ломило, но Ожба счел только от усталости. Разболелась нога, которую никак не удавалось уложить удобно. Согревшись, Ожба не заметил, как тело покрылось лихорадочной испариной. Склонившись, эльф невесомо тронул его лоб губами и сразу отпрянул, гневно сверкая на орка янтарными очами. - Ты горишь, - древний обвинял. - В постель, в постель! Ожба не хотел двигаться. Каждая косточка в теле ныла, каждая мышца звенела от усталости и жара. Кое-как поднявшись, покачиваясь и опираясь на плечо остроухого, Ожба добрел до постели, до своей постели, разворошенной спавшим в ней эльфом. Рухнув в нее, зарылся в шкуры и одеяла, закрыл глаза, готовый принять долгожданный сон, как лечебное питье. Сквозь пелену дремоты, Ожба слышал, как шуршит, по-хозяйски роясь в мешках с целебными травами, эльф, греет воду, шипит, обжегшись, звякает глухо глиняной посудой. Если не видеть, можно представлять, как по дому хлопочет ласковая умница-жена. Только руки у доброй орчихи не должны быть такими цепкими, ногти такими острыми, когда тормошит спящего супруга. Ожба заворчал, когда эльфа стянул с него покрывала и принялся раздевать. Голое тело он вдумчиво растер куском шерстяной колючей ткани, смоченной в настоянном на жиру травяном бальзаме. Терпкий теплый запах лета заполонил тесное пространство шатра, изгнав из него привычную вонь прогорклого масла, дыма, старого мяса и отсыревших шкур. - Пей же, проклятый орк! - рычал эльф, сквозь зубы костеря больного. - Пей, бездна тебя пополам разорви, я не стану поить тебя с ложки. Бранясь на ленивого глупого орка, подхватившего некстати простуду, древний поил его с ложки, как не собирался поступать. Ожба жмурился и улыбался, глотая горький отвар. Травы были знакомы, но смесь была чужая - то ли эльф сыпал из всех мешочков подряд, то ли знал свои рецепты. Сопротивляться лечению не осталось сил. Сдавшись на милость остроухого чудища, Ожба покорно терпел все лечебные процедуры, возблагодарив богов, когда настырный эльф оставил его в покое. Он крепко спал, когда незваный гость влез в его постель, тесня орка к стенке шатра. Спросонья не поняв, что стряслось, Ожба бессмысленно хлопал глазами, силясь проглядеть сквозь мрак. - В той постели холодно, орк, - глухо пробормотал эльф, утыкаясь лицом в подушку. - Не дыши в мою сторону, из твоей пасти сыпется инфекция, я не хочу слечь вместе с тобой от глупой простуды. Подвинувшись так, чтобы эльфу досталось больше места, Ожба хотел было спросить, что значит "инфекция", но раздумал, пригревшись теплым телом под боком. Ворочаясь на узком ложе в ворохе одеял, орк и его гость из древнего народа, теснились друг к другу, пока нагие тела не столкнулись. Отдернувшись прочь, сблизились снова, охочие до крох тепла, которых на двоих больше, сцепились. Сплелись, согреваясь друг другом. Ожба шарил по телу эльфа жесткой ладонью, бесцеремонно щупал его, как собственность. Ворчливо откликаясь на прикосновения, эльф не отстранялся, льнул под ласкающую грубо руку, отзываясь странному порыву орка. Жена могла бы делить с ним ложе, думал Ожба. Даже с закрытыми глазами в полной темноте остроухого не спутать с орчихой. Здесь в ладонь легла бы упругая грудь, живот был бы круглее и мягче, на узких бедрах не хватает жирка, а кожа такая, какой никогда не бывает у орчих. Гладкая, как атласная лента, мягкая и нежная, словно шкурка на брюшке у новорожденных ящерок. Эльф небывалый, а пахнет от него чем-то, чего никогда не находилось в орочьих шатрах. Какие-то неведомые медовые цветы, что-то из далекого беззаботного детства. От запаха теснит в груди и наворачиваются горячие слезы, горло перехватывает и силясь вдохнуть грудью, орк задыхается. Эльф под ним ерзает, шепчет что-то музыкально-бранное. Под ним? Когда и пролез, тонкий скользкий, как ящеричка под тяжеленный валун, прильнул к каменному орочьему телу. Извернувшись немыслимо, Ожба запустил руки под тощий эльфийский зад, тот заскулил в ответ. Выгнулся в его ладонях, преданно ловя взгляд, всхлипнул, теснее приникая к волосатой широченной орочьей груди. Сладко-то как! Трепетно сладко душно, жаром захлестывает с головой, тело само по себе, а голова, распухшая от неистовства ощущений, давно лопнула. Стало легко-легко, живот скрутило раскаленной стальной спиралью, но отчего-то приятно, хоть и горячо. Всюду пальцы древнего, мягкие юркие ласкают толстую шкуру Ожбы, щекочут бока, гладят впалое брюхо и забираются непозволительно ниже. Там во влажных кучеряшках жесткой шерсти путаются, ноготками царапая кожу. Ожба взревел, когда эльф ощупал то, что раньше он только сам мял в мозолистой шершавой ладони. А у древнего ладошка как лепесток, легко по длине ожбиного копья до плеснувшей пахучим соком головки прошлась, крепко взяла яйца. Помусолив в руках мошонку, налитую мужеской силой, эльф уверенно взялся ласкать вздыбленную плоть. Отзываясь на нежность, Ожба рычал полоумным ящером и двигался часто, тычась в худое тело под собой. Острые зубки впились в шею, прихватили больно за мочку уха, язык смешно играл с серьгой из крупного посеревшего змеиного клыка. Каждое касание проходило судорогой, зарождаясь во влажной точке соединения тел, и искрами рассыпаясь в затылках. Двое мялись в постели, неловко путая искушенные ласки с грубой неумелостью, подчиненные общему инстинкту, находили позы, чтобы льнуть друг к другу, впиваясь тело в тело. От утробного воя дрожали стены шатра, снег таял на подлете, оседая на них мокрой мерзлой коркой. Эльф голосил подраненной птицей. Перышки волос лезли в лицо орка. Сполщенные грязные патлы, вымоченные, но не вымытые, Ожба наотрез отказался остричь, сам чесал оставшимся от старухи жестяным гребнем. Сейчас в руки ему сыпалось чистое золото густой эльфовой гривы, когда древний, прогибая спину дугой, животом жался к ожбиному паху. Изнуренные, разгоряченные, запутанные в шкурах и руках, они рухнули в постель, глотая влажный вонючий воздух. Соития не вышло. Эльф выплеснулся на живот Ожбе, продолжая мять его хрен в руках, пока не разрядил орочье орудие в свои ладони. Семя Ожбы было вязким, а от эльфийского резко пахло свежей травой и мускусом. В дремотной слабости, орк нюхал кожу за аккуратным ушком, лизнул соленую от пота шею, прижался губами к колотящей на горле жилке. - Ты грубая скотина, орк. Ты меня силой взял, - сонно бормотал эльф, ластясь к груди Ожбы. В темноту усмехаясь, орк круговыми движениями оглаживал бока и бедра, живот, выпачканный смесью семени, втирая ее в тонкий атлас эльфийской кожи. Там, где непривычные к бережности, пальцы орка особенно сильно тискали послушное тело, огнем наливались синяки. Утром, разглядывая себя, эльф бранился, называя Ожбу тупоголовым скотом и варваром, а орк блаженно улыбался. С рассветом лихорадка прошла, но тело было безвольным, будто тряпичное; едой, очагом и мелкими хозяйственными делами занялся гость. Он натопил жарко и ходил в одной рубахе, огромной ожбиной рубахе, едва укрывшей тугой маленький зад. Нарочно дразня орка, велел не вставать с постели и поил с рук, обтирал мокрой ветошью липкий пот и что-то мурлыкал на ухо. От такой заботы разомлевший Ожба выплеснулся еще разок, схлопотав тычок острым кулаком под ребра. Самый выносливый в племени орк, он не вытерпел, когда пальцы эльфа преувеличенно тщательно мыли его пониже пупка. Бесстыдный остроухий наглец поводил бедром и волосами встряхивал, смотрел искоса, порхая пушистыми ресницами, точно строптивая бабенка на выданье. За такой призывный взгляд невесты Ожба дорого бы заплатил, все бы отдал, но эльф достался ему даром. Поверить, что воздушное создание, перепало ему просто так или в благодарность за спасение, было нелегко. А когда закатилось за скалистый горизонт тусклое зимнее солнышко, эльф снова пришел в орочью постель. Древний приходил к нему каждую ночь, ласкался и дарил смелые ласки с отчаянной щедростью. Накувыркавшись до изнеможения, двое засыпали в объятиях друг друга, по утрам жадно пили холодную воду, вырывая кувшин из рук. Вместе пекли пресные лепешки на раскаленных камнях в очаге, орк молол муку в самодельных жерновках, а эльф месил тесто. Сплетая пальцы, льнули друг к другу, заводя дикие игры и посреди дня, возбуждаясь от пустячных взглядов, брошенных случайно слов. Ожба затискал своего гостя, тащил в постель всякий раз, как тот скалил призывно острые мелкие зубки. Эльф вырывался, верещал, стонал тихонько, жалобно, когда в припухший влажный зад поршнем входила здоровенная орочья елда. Самый упрямый орк, Ожба научился быть осторожным, а когда не умел сдержаться, подолгу зализывал кровавые трещинки, бормоча про целебность слюны. В отместку эльф кусался, оставляя налитые синевой следы на темной коже орка. Опасные игры длинной в бесконечную зимнюю ночь измотали обоих, глубоко взрезав сознание и выпустив наружу порченую предрассудками черную кровь.