Самый счастливый орк

Если идти за солнцем прочь от черной хребтины гор туда, где серые валуны выбелило солнце и они стали похожи на врытые в землю черепа, там начинаются охотничьи угодья Ожбы. Шесть дней пути сперва по жесткой желтой траве, растущей меж мелких острых камней, после по серому песку, потом по песку белому, покуда глаза не заболят от сахарной белизны и не потекут слезы. Для хромого орка шесть дней обращаются в восемь, когда он бредет туда, и в дюжину на обратном пути. Зато другие с двумя быстрыми сильными ногами не ходят охотиться в белую землю. Дорога выпивает их силу, а Ожба выносливый и умеет чуять воду. Вода среди песков главная ценность. Можешь отыскать воду, нипочем не пропадешь. Ожба может унюхать водоносный слой даже в дюжине локтей под каменистой почвой. Разрыть землю, добывая воду, куда труднее, но если не вздумал рыть колодец, довольно и ямки, где отстоится немного мутной водицы. Придется долго ждать, укрывая находку от злого солнца, но Ожба терпеливый. Поэтому он один ходит к белым камням на охоту. Прежде орки жили по ту сторону черных гор. Ожба помнит их деревню, домики из плоских камней, скрепленных замешанной с гусиными яйцами глиной, крытые соломой, чистенькие за аккуратными плетнями из ивового прута. Потом их прогнали. Со всей округи, насколько хватало понимания маленького Ожбы, бежали через опасные перевалы орки, бросив скарб и дома. Чужая сторона встретила их враждебно, многие умирали тут от голода, и почти не родилось детей. Собираясь, точно сотня тонюсеньких ручьев в полноводное озеро, беглецы из разных деревень выстроили широкое стойбище и за двадцать с лишком лет выучились жить на камнях. В трех днях пути окрест поселения водится богатая дичь. Толстые рыжие ящеры на коротких кривых ногах с жирком на брюхе; ящеры серые, из кожи которых можно хоть шатер шить, хоть штаны выкроить. А еще тощие жесткие кролики, степные птицы, мыши и мелкие разноцветные ящерки, чье мясо нежное, а из пестрых шкурок женщины плетут красивые ремешки и браслетки. Крошки эти до того шустрые, что ловят их только орчата, успевая выдернуть за хвост из нор под камнями. Ожбе такую изловить не под силу: пальцы толстые, прыти не достает. За крупными ящерами ему тоже не угнаться, и хромого не берут на общую охоту, чтобы не мешал добытчикам. Среди белых камней водится единственная дичь, которая по зубам калеке. Светлая шкура шестилапых ящериц с длинным змеиным телом лучшая маскировка в песках, где прятаться им особенно не от кого. Твари обленились - бери голыми руками. Тут важно не спешить, и Ожба долго сидит неподвижно, покуда с дюжину ящеров покрупнее не выберутся на солнце возле него. Метко кинуть булыжник, проламывая незащищенные головы, а после собирать тех, кто не додумался сбежать. Эти ящерицы глупы и неповоротливы, у них жесткое невкусное мясо, но крепкая кожа, острые прочные пластины на спине и есть особая железа, текучая едким желтоватым соком. Целитель умеет сделать из нее пахучий эликсир, лекарство от колик и лихорадки, даже яд для охотничьих копий. Ожба вернется в стойбище через четыре дюжины дней, таща за собой волокуши, груженые вяленым и соленым мясом, шкурами, бурдюками с ящеровым соком. Себе он оставит только мясо, остальное продаст и будет, чем перезимовать в этом году. Осенью скудную землю близ горной гряды щедро поливают дожди, и все племя трудится, собирая то немногое, что народилось среди камней. Когда с гор подуют стылые ветра, даже самые бесстрашные охотники не уйдут от стойбища больше, чем на дневной переход. Когда жива была старуха, Ожбе туго приходилось зимой, не хватало еды на двоих, а ей к тому же нужны были дорогие целебные травы. Старуха кашляла кровью по ночам и пила теплую воду: чтобы согреть десяток котелков на дню Ожба все лето собирал хворост в предгорье. Однажды посреди зимы старая орчиха просто испустила дух. Ожба не горевал особо, но несколько дней долбил мерзлую землю, чтобы достойно похоронить бабку. Стойбище сторонилось хромого: больные и увечные обуза для всего племени. Но упорного Ожбу по-своему уважали, хоть и не упускали случая подшутить над бирюком. Ему было семь, когда пришлось бежать из родной земли и переломало ногу в горах, но он шел все равно и волок за собой полуслепую старуху. Когда обозленные оголодавшие орки вышли на равнину, его не прогнали и не убили, но и помогать никто не стал. Маленький Ожба выжил, потому что был самый терпеливый и самый выносливый в племени. Он ловил больше всех мелких ящериц и менял их на шкуры поплоше и подгнившее мясо, кормился сам и лучшие куски отдавал больной старухе. Другой родни у него не было. Десять лет прошло, на хромого Ожбу даже стали поглядывать орчихи. Те, которым не видать было сильных и быстрых охотников, хотели получить самого выносливого и терпеливого мужа. Ожба не привел даже одной жены в свой шатер, пока жива была бабка, стыдясь старухиной немощи. Уже четыре зимы, как та не смолила небо, только и орку поздно стало заводить семью. Сухая земля тянула силы и жизнь, выпивая лет за сорок, а Ожбе уже исполнилось двадцать девять. Не успеет за отпущенный срок поставить на ноги сыновей, дочерей выдать замуж. Старая лямка размохрилась и нещадно резала плечо. Ожба долго шел так, не обращая внимания на монотонную боль, но пора было передохнуть. Прежде всего орк сделал четыре глотка из фляги, закупорил и вновь закрепил ее на поясе, потом сел на песке, скрестив ноги и стал наскоро переплетать ветхий ремешок. Зимой он сплетет новый. Сердцевина из ящеровых кишок цела, а сверху он виток к витку положит тонкий кожаный шнур, и лямка будет, как новая. Хитрую конструкцию из полос, нарезанных из самых толстых прочных шкур, он смастерил сам. Легкая и крепкая, она скользила по песку широкими полозьями из пропитанной особым жиром кожи и вмещала всю богатую добычу Ожбы. На этот раз орк долго охотился и еле поспевал к началу зимы. Еще надо сторговать острую чешую, часть шкур и мяса, оставшегося ему до самой весны хватит. Когда небо оплакивало почившее лето, у белых ящериц нарождалось потомство. Мясо детенышей было мягче и вкуснее, им-то и запасся Ожба, в этом году поздно отправившись на охоту. Хорошая будет зима. Пальцы у него мясистые негибкие, но сильные, он мнет шкуры, пока те не станут мягкими и податливыми, потом нарезает их и плетет хоть корзины для женщин, хоть легкий доспех для охотников. К весне у Ожбы будет много поделок на продажу, глядишь, и не придется сидеть впроголодь до самых дождей. Ветряная рука зачерпнула дыма над стойбищем и принесла, точно на ладони, дав Ожбе почуять запах родного дома. Усталый орк, кряхтя поднялся на ноги, одел лямки крест на крест и медленно зашагал к стойбищу. Старуха, которая жила с ним столько лет, была слепа и слаба, но умела петь и выучила Ожбу плести из кожаных лент. Науку эту маленький орк освоил отлично, а вот петь не научился. Голос его бабки был сухим надтреснутым, она долго перхала после каждой своей немудреной песни, но Ожбе нравилось слушать. Собирая хворост или ловя ящерок мальчишкой, он бубнил себе под нос знакомые мотивы. Получалось скверно, но теперь на долгой охоте только это пение не давало свихнуться от равномерной белизны выгоревшего неба и песка. А в дороге ритм помогал держать шаг. Сумерки сгладили, скрасили унылый пейзаж, когда Ожба подошел к восточной изгороди. Пара часовых лениво махнули ему, один встал, подошел, чтобы рассмотреть богатую добычу, поделился терпкой курительной травкой. Ожба горд был охотничьими трофеями, потому задымил и не торопился домой, молчаливо хвастаясь своим богатством. Вскоре подошли еще орки, одобрительно глядя на сваленное на волокуши добро. - А у нас тоже добыча. Не хуже твоей. Орк помоложе скалил желтые клыки и щурился, точно ему солнце глаза застило. Он был выше Ожбы, из-за искалеченной левой ноги тот был ниже почти всех взрослых мужчин в племени. Порой было обидно, если звали малоросликом, зато никого в стойбище не было терпеливее и выносливее, чем увечный орк. Потому Ожба только ухмыльнулся молодчику, накинул обе лямки на одно плечо и поволок добычу к своему шатру. Шел по краю селения, где и просторней, и не так много орков толчется, только орчихи с детками возле домов, но теперь и их не было. Суетливо было в центре, даже между дублеными кожами орочьих домов Ожба видел отсветы костров. Что топливо не берегли, когда зима уже мялась на пороге, было редкость, но Ожба устал. Кое-как разобрав поклажу, хромой отыскал в дорожной сумке надкусанный кусок вяленого мяса, сунул за щеку и улегся спать. Очага так и не растопив, укутался поплотнее в ворох одеял и ухнул в сон. Утро было ясным. Ночью тяжелые капли стучали по туго натянутой коже шатра, а вот уже умытое ясное небо приветствует тех, кто не отлеживает бока допоздна. Привычный вставать с рассветом, Ожба успел сходить до колодца, натаскать воды и отобрать кое-что из товаров поплоше, чтобы продать сегодня для затравки. Один из восемнадцати в стойбище, ожбов исток был самым старым. Он сам отыскал его года три назад, когда племя только перебралось на эту землю. Из того места, где прежде располагалось орочье поселение, ушла вода. На памяти Ожбы так было раз шесть, и тогда все как один снимались с насиженных мест, паковали вещи, сворачивали дома и шли искать воду. Кудесники возносили мольбы и приносили жертвы, женщины заводили праздничный плач, скорбно разносившийся по каменистой равнине, а впереди всех чинно ступали лозоходцы с корявыми сучьями, дрожащими в старческих руках. Скромный Ожба тащил свое имущество на себе и молчал, что умеет отыскивать воду, а как вождь выбирал новую землю под поселение, отыскивал место поодаль от всех и копал свой колодец. Странно на него глядели в племени. Вроде был Ожба диковатый и молчаливый был хром костляв и нескладен, но вода всегда вилась возле него, и добычу приносил оттуда, где другие только погибель находили. Не перечил старшим, не задирался с соседями, а за хворой бабкой ухаживал, будто за родной. Всю семью маленького орка перебили из луков подступившие в кромешной ночи эльфы. Много-много зим минуло, а Ожба помнил, как стрелы и арбалетные болты градом валились с небес, и слышно было только свист оперенья и крики раненных. Было очень страшно, еще ребенок совсем, он тормошил мертвую мать, державшую в закоченевших руках младшего братца, тремя стрелами пригвожденного к ее груди. Отца с тяжелым молотом кинувшегося защищать деревню, Ожба так и не увидел больше. Ему все хотелось спросить у налетчиков, за что же они перебили мирное племя. Но Ожба видел древний народ только издали. Показались маленькому орку они тонкими и невероятно высокими, хотя теперь он думал, виной тому были длинные тени, которые тянулись от их фигур в свете горящих крыш и сараев. Кажется, он вечность плакал над телами матери и братишки, но убийцы еще не вошли в деревню, когда он сорвался с места, схватил куртку, нож, огниво и помчался прочь. Слепую старуху подхватил Ожба не из жалости, просто растерялся. И нужно было спасать кого-то, чтобы не сгинуть самому от боли, страха, отчаянья. Потом ему кто-то сказал, мол, отца его изрешетило стрелами. Или зарубили у самого плетня. Маленькому Ожбе это неважно было, он хоть и не видел смерти отца, но и надежды, что тот спасся и разыщет сына, не было. Сломанную ногу ему в лубки собирал чужой орк, может, из совсем чужой деревни. Тогда от боли Ожба сам был почти слепой, а шел вперед и тащил за собой беззубую незрячую орчиху из одного упрямства. В стойбище Ожба был самым упрямым и выносливым орком. Собрав теперь сумку с товарами, Ожба поковылял на площадь. Женщины украсили ее, посыпав землю поверх серых бурыми, белыми и крапчато-голубыми камешками. Здесь играли свадьбы, устраивали торг и состязания, жертвы приносили на праздники и славили богов. На площади посреди стойбища было сразу два самых глубоких и полноводных колодца. Прежде было три, но один пересохший засыпали, а еще один дважды углубляли, когда ведра начинали скрести дно. Сейчас у ритуальных столбов в центре стояли, зябко кутаясь в куртки и кроличьи шубки десятка три орков. Больше женщины и ребятня, и Ожба порадовался, что прежде всего взял уже намятые, пусть и не слишком хорошие шкурки. Хозяйки охотно разберут их - на рукавицы и поделки для детворы. За их спинами Ожба не разглядел, на что они там глазели, а подойдя ближе и растолкав зевак, тотчас вспомнил давешний разговор о добыче. Прикованный за ногу у столбов сидел эльф. Живой потрепанный с заплывшим глазом и скверной улыбкой обреченного на тяжкую смерть безумца. Взглядом он полосовал столпившихся вкруг орков, и был бы гордец гордецом, не тряси его так от озноба. Соседка Ожбы, одетая в подбитую заячьим мехом доху, Кривая Уйла, пихнула его локтем и подмигнула, будто зажмурилась. Лет десять назад она крутилась подле него, надеялась, что хромой не побрезгует посвататься к одноглазой, но Ожба ее избегал. Сперва обозлившись, Уйла болтала о нем злые сплетни, а через год пошла второй женой к богатому охотнику и словно устыдилась. Забегала изредка, приносила отвары для бабки, говорила что-нибудь веселое и подмигивала, как будто жмурилась. У нее родилось шестеро пацанов, за десяток лет Уйла раздобрела, став втрое шире себя прежней, такой Ожбе она нравилась больше. Он бы в другой раз поглазел на орчиху, а то и подарил чего из непроданного товара, но сейчас не мог взгляда отвести от скукоженной фигурки у столба. Эльф не ребенок уже, но явно молодой, не старше сотни лет - для них, долгоживущих почитай, что детство - тонок в кости, изящен, будто резная куколка. Лицо узкое белое, сквозь кожу на висках просвечивают вздутые вены. Волосы сполщены, в них бурые колтуны от натекшей крови - живого, как бывало мертвых, пленника несли, привязав за руки, за ноги к длинной жерди. Длинные патлы подметали песчаную пыль, в них набилась грязь. Пылью было припорошено лицо эльфа, одежда, ставшая серой, кроме тех мест, где потемнела от крови. Пленника взяли в бою, измотав ранами. - Четыре дня как, - оскалилась Уйла. Ожба только кивнул, во все глаза глядя на живого эльфа. Прежде, когда охотники вооружались до зубов и шли к перевалам, им удавалось принести в стойбище только туши, а то и одни скальпы и ожерелья нанизанных на шнурок ушей. Раз, когда стойбище еще было близко к горам, обозленные набегом, древние кинулись преследовать орков. В песнях говорилось, шестеро охотников много дней блуждали по расщелинам, уводя убийц от племени, пока младший из них без передыху несся предупредить, а после орки спешили свернуть селение. Так рассказывают детям, но Ожба и сам помнил, как пришлось спешно сниматься с места. - Семерых поймали, а, каково? Кривая орчиха улыбалась так, будто она сама повязала этого и остальных. - Другие-то где? Съели? - ухмыльнулся Ожба. - Сменяли. Потом, когда наконец устроили торг и Ожба выложил свои нехитрые товары, ему порассказали, что он пропустил. Четыре дня как этого эльфа привезли в стойбище. А до того, уж семь дней тому как, наткнулись охотники в горах на дозорных с луками. Непревзойденные стрелки, среди гор остроухие твари чувствовали себя неуютно, орки перерезали больше половины, прежде чем те сумели дать отпор. Отступая, орки уволокли с собой восьмерых раненных врагов. Один умер, истек кровью, и его внутренности раскатали по окрестным скалам, как гирлянды. Спасая тех, кто еще был жив, властитель эльфов отправил к оркам гонца. Сговорились там же среди гор. Щедро эльфы заплатили за своих собратьев, за шестерых, а седьмого, по одеждам видать, высокородного, бросили оркам на растерзанье. Его-то и приволокли в стойбище четыре дня назад. Этим вечером вернулись остальные охотники с богатым выкупом. Все это время в горах шел обмен: эльфов по одному отдавали за мешки с зерном, металлическую утварь, шерстяные ткани. Глупые, хоть и древние, враги приносили золото и камни, но орки швыряли никчемные побрякушки им обратно, грозя перебить пленных. Смирив гордыню, родичи незадачливых эльфов принесли даров столько, что можно было бы две зимы жить и вовсе без охоты. Почему только купив жизнь шестерых, они бросили последнего, Ожбе было невдомек, может, у эльфов кончилось зерно?