Самый счастливый орк

Той ночью было шумное гулянье. На площадь выкатили казаны, из камней сложили кострища, чтобы дольше хранили жар. В казанах варили мясо с рассыпчатым эльфийским зерном и пряными кореньями. Пили брагу. Женщины визгливо хохотали, то и дело одна из них вскакивала на ноги, подхватывала товарок, и те пускались вкруг костров. Мужчины вопили здравицы. Ожба пил крепкую брагу мелкими глотками и искоса поглядывал на самых красивых, самых нарядных орчих. Он не плясал, сидел со стариками и смотрел, как кругом веселятся те, у кого обе ноги прямые и сильные. А потом снова глядел на пленника. Эльф так и сидел у одного из врытых в каменистую землю столбов. Ритуальные изваяния из цельного камня: с ними долго работали лучшие камнетесы племени, вытачивая из глыб, высекая простые грубоватые узоры. К ним подносят жертвы, их расписывают красками и украшают мелкими степными цветочками, празднуя поздней весной сразу дюжину свадеб. Все обряды и главное вече собирают у этих столбов. Ожбе казалось, что пленника, врага приковали к одному из каменных исполинов неправильно. Важное место для всего племени будто пятналось присутствием эльфа. Тот и вел себя непотребно: связанный и лишенный возможности встать, опростался тут же, промочив портки. Несло от пленника дурно, весь день детвора изводила его насмешками, он огрызался, пока кто-то из орчих не отходил его широким ремнем по роже. Теперь узкое породистое лицо эльфа украшало не только распухшее веко, но и с полдесятка красных отметин. Враг. Выглядел эльф жалко, и Ожба все силился соотнести его с теми долговязыми тенями из жутких воспоминаний детства. Вполуха слушая стариков, орк все чаще поглядывал на пленника, а после и вовсе перестал отводить глаза. Сегодня ему повезло, в общей суматохе на площади он сделал несколько неплохих обменов. Теперь в его шатре было зерно и отрез хорошей шерстяной ткани, моток синей атласной ленты и моток желтой - их можно к ремешкам приспособить для красоты, чтобы стоили потом подороже. А ведь он еще до лучшего товара не добрался. Завтра сменяет спинные пластины ящеров на топор, на новых пару ножей, набор толстых игл и еще какую утварь. Забухали барабаны, Ожба встрепенулся. Примолкли старики, попритихли женщины, спешно рассаживаясь на плетеных ковриках, даже ребятишки прекратили возню. Густой налитой силой бой раздавался из-за опущенного полога общинного шатра. Полог раскинулся крыльями ночной летучей твари, и первый же удар погнал кровь по жилам скорее. Ритм сперва размеренный, точно поступь черного ящера по весне, нарастал, обращаясь в смертоносный бег разъяренной снежной пумы, спустившейся с гор на охоту. Ожба почувствовал, как барабанная частая дробь отдалась сладкой болью между ребер. Все племя обернулось, все орки смотрели на алые отсветы костров, кровавыми цветами распустившиеся на отполированных боках барабанов. Шествие лучших охотников и воинов началось. Племя смотрело на них восторженно, каждый глядел, не моргая, до невольно выступавших слез. Ожба оглянулся, чтобы посмотреть на пленника. Тот подобрался, вжался в холодный камень и замер. В глазах его, расцвеченных во все оттенки янтаря, плескался пламенем ужас. Когда пуховый платок сполз с головы мертвой матери, Ожба хорошо разглядел бусы из янтарных бусин на ее шее. Глядя в испуганные медовые глаза врага, так похожие на те бусины, орк отчего-то желал эльфу только легкой смерти. И немного жалел, что не может спросить, за что же его родичи перебили орочью семью. Удары широких ладоней по туго натянутой коже разносились над стойбищем громовыми раскатами. Звонко ударили в медный гонг, знаменуя появление старшин и вождя. Следом за мужчинами из общинного шатра стали выходить лучшие матери племени, а на медный звон другие женщины откликнулись низким горловым гудением. Где-то позади Ожбы орки стали хлопать, отстукивать ритм, затянули заунывный вой, от которого ужас прошибал, и грудь наполнилась ликованьем. Ожба сам не понял, когда взвился на ноги и вместе со всем племенем пошел в неспешном поначалу хороводе, все ускорявшемся с каждым ударом барабанов, с каждым ударом сердца где-то в глотке. Показалось, он перестал хромать и бежал, нет, летел, отталкиваясь от земли и шагая в бешеной скачке за раз аж на сотню локтей. Как одержимые, орки неслись по кругу, выли, пели, били в барабаны, теряя общий ритм и тут же заводя новый. Выли, стонали, стенали и плакали орчихи, детские крики разрывали бархатную мглу поднебесья. Дым увлекал в небо запахи тушеного мяса и пьяной сладкой браги, вопли, стоны, смех. Проснувшись в своем шатре, Ожба долго вспоминал, что случилось ночью. Память возвращалась нехотя, будто продиралась сквозь завесу из дюжины простеганных шкур. Встав, орк похромал к колодцу. Серое небо еще только начало светлеть на востоке. Набрав воды, Ожба, хоть и холодно было, окатил голову, встряхнулся и жадно выпил остатки прямо из ведра. Медный обруч, державший жесткие черные волосы, остался где-то в ворохе одеял на постели. Вернувшись в шатер с котелком полным воды, Ожба развел огонь, пригладил волосы пятерней, оделся теплее и снова выбрался наружу. Соплеменники еще спали, каждый полог был плотно затворен. Кроме ночного холода и юрких ядовитых ящерок, орки боялись темных духов, шнырявших по земле в предрассветный час. В такое время только часовые не спали, но им кудесники вдевали в уши зачарованные серьги-амулеты, с такими нечисть нестрашна. Ожба не боялся духов. Старуха говорила, на него ни одна тварь из подземелий не позарится, он хромой и тощий, точно жердь. Вот мальчонку схватить, или орчиху на сносях, а лучше того немужнюю еще, у которой только-только груди налились, эта добыча нечисти в радость. А мощи ожбовы им для чего глодать? Порой орк даже печалился, что для духов он не такой лакомый кусок. Сказки баяли, у пришельцев с той стороны можно было попросить что-нибудь, чего ни силой, ни за богатства не добудешь. Вот Ожба попросил бы хромоту его вылечить, он хоть и был выносливым и упрямым, хотел все-таки быть просто быстрым. Или спросил бы, почему той ночью эльфы пришли убить весь его род. Ноги сами вывели его на площадь. Хоть и закончилось гулянье поздней ночью, старые женщины убрали священное место. Только черные кострища остались напоминанием о том, что творилось перед ликами богов, да еще изломанная фигура эльфа возле столбов. Ожба неторопливо подошел ближе. Утреннее помутнение памяти сошло, он отчетливо помнил, как еще тихо стучали барабаны, но все вновь смолкли, и кончилась пляска, а орки подступили к пленнику. В десяток рук его подняли и принялись рвать с него одежду. Оцепенев, эльф позволил раздеть себя догола и только дрожал - ночь была студеной. Его за руки растянули между двух столбов, точно шкуру крупного ящера, вывешенную для просушки на двух кольях. Нагое бледное тело, на котором ярко выступали неглубокие раны, закровившие, когда сорвали без жалости присохшие тряпки. Совсем не похожа на грубую орочью шкуру от природы и солнца темную, его нежная кожа цвета сладкого материнского молока. Нежный такой, какими у орков не бывают даже младенцы. Раздевая пленника, его исцарапали когтями, исполосовали это слишком хрупкое тело. Как такие вот легкие, как цветочки весенние, эльфы несли столько смерти? Ожба старался растравить в себе гнев, но получалось только муторное предчувствие, тревога то ли о минувшем, то ли о будущем. Вокруг все разом загалдели, Ожба не разбирал слов, и так ясно было, что случится. Пленник понимал ли, нет ли, но догадался, и его зрачки словно лопнули, заливая медовые глаза чернотой. Он запрокинул голову и, до крови закусив губу, терпел когда чья-то рука первой ткнула его обгорелой жаркой головней в живот. Ожба решил, что есть на свете кто-то терпеливее его самого, но тут эльф заплакал. Удары на него сыпались со всех сторон, кто-то полоснул ножом, другой изловчился и срезал полоску кожи с бедра, а рану снова прижгли огнем. Эльф молчал, сколько мог, соленая влага чертила дорожки по запыленным щекам, а потом он заорал. Истошно, надрывисто подвывая, и его крику вторили воем женщины племени. Они возглашали победу, ликованьем вибрировали их сильные голоса, заглушая безнадежный скулеж измученного пленника. Его оставили в покое, только когда иссякли силы и брага. Потянувшись к шатрам, орки расходились по стойбищу; старые женщины, которым уже злые духи нипочем, убирали площадь. Одна - Ожба как раз обернулся, уходя - плеснула в лицо сомлевшего пленника водой из подернувшегося ночным ледком ведра. Холод прошил эльфа, продрал до костей тонкое тело, он содрогнулся и распахнул рот в беззвучном крике. Сорванный хрип резанул чуткий слух орка. Теперь он обмяк, лбом привалившись к одному из двух столбов, до предела натягивая веревку. Та рука, что привязана была к дальнему из каменных монолитов, стала неестественно мягкой тряпичной, и Ожба догадался, что дергаясь в путах, эльф вывихнул плечевой сустав. Или кто-то из родичей в ночном буйстве точным ударом разорвал связки? Точно Ожба не помнил. Любопытствуя, орк протянул руку и осторожно ощупал плечо эльфа - оно было горячим и распухшим, покрасневшая кожа натянулась. Пленник дернулся от прикосновения и в страхе распахнул глаза. Взгляд у него был страшный. Ожба много всякого повидал, но чтоб живое существо смотрело с такой болью и безнадежностью, с такой униженной мольбой, видел впервые. Левый глаз пленного заплыл и открывался с трудом, веки покраснели и воспалились от слез и грязи, а рубцы от ремня на лице вздулись. Наверное, вчера, когда Ожба только увидел пленника, он бы счел его красивым. Красивым, как бывает хорошо смастеренная вещь, какими получаются у него пояски и браслетки. Сейчас древний был изуродован страшно, и это было отчего-то неприятно Ожбе. - Pogalujsta... pogalujsta... proshu, pogalujsta... Слова были странно знакомыми, Ожба нахмурился, припоминая, но не разобрал, что там бормочет эльф. Он потянулся к лицу, и пленник задрожал, по грязным щекам поплыли разводы слез. Приподняв его голову, Ожба долго разглядывал врага. Тот был совсем не то, что его соплеменники. Прежде видя мертвые тела эльфов, орк не мог понять, какие они, ведь туша ящера или древнего это только мясо на костях, уже тронутое тленом. Живой эльф был занятен, потому Ожба бесцеремонно трогал его, оглядывая всюду. Пленник дрожал, во взгляде точно волны на большой воде, какая бывает по ту сторону гор, сменялись страх, изумление, надежда и снова слепой страх. Проведя пальцем по разбитым губам пленника, Ожба оттянул нижнюю, заметив теперь, что нескольких зубов не хватает. Открыв рот, чтобы сказать что-то, эльф снова затрясся и быстро облизал губы. - Зачем вы нас прогнали, а? Мамку убили, отца моего. Зачем, ну? Ожба спрашивал, хмуря смоляные брови, и на лбу у него залегли крупные складки. Не догадываясь, как грозно выглядит, орк продолжал спрашивать эльфа, проговаривая слова медленно и четко. - Мы зла не делали. Вы зачем нас убивать пришли? Пленник что-то зачастил, больше его речь не была даже смутно знакома Ожбе. Новый язык звучал непривычно и приятно, орк прислушался. Сбиваясь и часто сглатывая, эльф что-то говорил и говорил, потом замолчал и с трепетом смотрел на мрачную тварь перед собой. Вытянутое лицо орка, крупный с горбинкой и широкими крыльями нос, рот крупный, а губы напротив узкие и когда говорит, видны прочные здоровые желтоватые клыки. Орочья морда приводила эльфа в ужас, крикнув что-то яростное, он ткнулся лицом в плечо здоровой руки, будто мог спрятаться от новых истязаний. - Ну и к бесьему праотцу тебя, - сердито сплюнул под ноги орк и захромал прочь. Ожба думал больше никогда не ходить к пленному, но все равно шел на площадь, поглазеть на эльфа. Одежды тому не дали, но кинули кой-какое тряпье, чтобы мог завернуться и не издохнуть от холода прежде, чем племя пресытиться жестоким весельем. Его руки отвязали и вправили плечо, но снова приковали за ногу, лишив возможности даже на пару шагов отойти, укрыться от непогоды и жадных взглядов. Целый день мимо него ходили, не упуская возможности пнуть или прикрикнуть, орки и орчихи, а детвора и вовсе не уходила с площади до глубоких сумерек. Эльф жался к каменному изваянию, стараясь свернуться в комок, выставляя под удары локти и худую спину. Наблюдая за древним, Ожба порой часами простаивал, не подходя и не трогая пленного. Ему невдомек было, что, несмотря на побои и издевки, несчастный эльф боится сильнее всего безобидного Ожбу. Его застывший взгляд, который он вперивал в пленного, изводил бедолагу, сводя с ума от беспокойства. Измученный голодом, тощий продрогший эльф все пытался принять положение, в котором боль не будет так сильно терзать его тело, а жгучий холод перестанет кусать руки и ноги. Порой пропадая в забытье, он приходил в себя от новой пытки, измысленной охочими до свирепых забав орочьими отроками, и натыкался на пронизывающий серый взгляд. Ночью эльф трясся в ознобе, безуспешно пытаясь пристроить вывернутую руку или лечь так, чтобы перестали ныть сломанные ребра, а утро встречало его серым небом, серой изморозью на серых камнях и серой наледью в глазах хромого орка. Ночами эльфу снились пытки. Днем его тело и душу истязали орки, соревнуясь в остроумности наказаний, выдуманных для пленного. Калека смотрел на это без злорадства, его лицо было неподвижно, в ночных кошмарах эльфа от этого равнодушия не оставалось и следа. В ужасных сновидениях хромой орк приходил один и принимался мучить эльфа так изощренно, как не додумался ни один из его скудоумных сородичей. Иногда эльф плакал, иногда кричал хрипло, но слушаться выучился быстро. Был молчаливый наблюдатель рядом или нет, но издевательства сделали свое дело. Страх въелся в кожу древнего, уродуя его сущность. Он повторял слова, не понимая их, но чувствуя в них грязный похабный смысл, лизал руки, приносившие ему еду, и ел с земли. Он привык испражняться на глазах у орчих, под их смех. Он был покорен, только старался не кричать, потому что вопли истязуемого радовали орков, и пытка не кончалась, кажется, вечность. Среди бесконечной череды страданий и унижений, эльф странно стыдился своего падения перед тем безразличным серым взглядом. И боялся, что выждав задуманный срок, сероглазый калека сам возьмется учить пленного покорности. Вопреки здравому смыслу, интуиции и страху, древний знал наверняка, что только этому калеке под силу вытравить из него крохи достоинства, бережно хранимые под сердцем. Ожба знать не знал о переживаниях пленного, остро завладевшего его мыслями. Он все чаще таскался на площадь, впрочем, тут странности не было. Жизнь орочьего стойбища небогата на развлечения, хоть минуло уже двенадцать дней, эльф оставался лучшей забавой для всего племени. Многие ходили поглазеть на мучения пленника, разве что Ожба один не трогал эльфа сам, только глядел издали, потом уходил. Женский смех он услыхал еще издали. Визгливый, он сперва перекрывал надрывные стоны эльфа, но вскоре орк услыхал и их. Ожба прибавил шагу. На площади вовсю шло веселье: разложив древнего на промерзлой земле, содрав с него скудные тряпки, четверо молодчиков прижимали его, пятый раскаленным концом ножа рисовал на его теле замысловатый узор. Еще одно лезвие было воткнуто в уголья в миске, заботливо укутанной обрывком старой кроличьей шкурки. Завывая на одной ноте, пленник извивался, насколько хватало сил, то ли от жгучей боли, то ли в безнадежной попытке вырваться. Четверо здоровых и сытых орков держали крепко, пластая исхудалое тело по усыпанной острыми камушками земле. Волосы эльфа давно утратили даже намек на родной цвет. Сбившиеся комьями, потемневшие от грязи и крови, свалявшиеся, они пахли как гнилая тряпка. Местами были вырваны клочья вместе с лоскутами кожи, на ранках запеклась кровь. Грязные патлы падали древнему на лицо, так что Ожба не видел его. В другой раз дернувшись, эльф извернул шею под немыслимым углом и встретился взглядом с серыми глазами Ожбы. Вздрогнув, орк едва не отпрянул, пораженный тем, что ничего разумного во взгляде эльфа не осталось. Покачав головой, Ожба развернулся на пятке здоровой ноги и побрел к дому, решив впредь не приходить на площадь, не глазеть на полоумного врага. Он вернулся, когда скрылось печальное зимнее солнце, а ветер потянул по земле мелкую снежную крупку. С меховым тюком в одной и обернутой ветошью кринкой в другой руке, Ожба пришел к пленнику. Продрогший эльф кутал в тряпье исхудалое тело и трясся беспрестанно, но, увидав орка, точно оцепенел. Под настороженным взглядом остроухого, Ожба стряхнул с плеча плащ из шкурок полевок, укрыв пленника с головой. Кряхтя, орк опустился на колени и развернул тряпки. Кринка еще горячая, а в ней распаренная гороховая каша на крепком мясном бульоне. От запаха у эльфа подвело живот. Он пристально смотрел на орка, готовый сделать, что тот прикажет, за малую толику горячей еды. Ожба охлопал себя, отыскивая ложку, которую сунул не то за голенище сапога, не то в отворот теплой стеганой куртки. Голодный эльф с жадностью и страхом наблюдал за каждым движением орка. Едва только Ожба перестал рыскать в одежде и сам поглядел на пленного, эльф отвел глаза. Стыд мучил его наравне с болью и холодом, и особенно стыдно было от голода стать послушным орочьим псом. Страшно было смотреть на огромного хромого орка, но смотреть на него с мольбой и вовсе было мерзко. Зажмурившись, эльф хребтом чувствовал, как смотрят на него серые орочьи глаза. Пусть бы скорее делал то, зачем явился и проваливал. Секунды истекали песчинками сквозь пальцы, с ними таяли крохи решимости древнего. Еще минута, он станет валяться в ногах у этого хромого полу-зверя, выпрашивая еду. От былой гордости осталась труха, и пленник сменял бы эти жалкие огрызки на кусок черствого хлеба. Запах каши стал невыносим. Распахнув глаза, эльф едва не отшатнулся, так близко склонился над ним жуткий калечный орк. Не отыскав ложку, он зачерпнул кашу пальцами и теперь совал остроухому под нос. Глянув затравлено - не издевка ли? эльф осторожно одними губами собрал мягкий быстро остывающий комок и проглотил, не жуя. Ожба крякнул одобрительно и снова набрал чуть горохового месива в руку. Эльф ел жадно, давился, дочиста слизывая с мозолистых орочьих пальцев угощенье, но головы так и не поднял. Упоительный восторг утоленного голода застил и стыд, и страх, плаксивая признательность затопила сердце. Из глаз эльфа ползли слезы, скатываясь по щекам, срывались с покрытых коркой губ, когда он склонялся к руке орка. Всякий раз, как горячая капля падала в ладонь, Ожба вздрагивал. Было отчего-то горько, точно его самого посадили на цепь, и стыдно. Сложные чувства сбивали орка с толку, и он клещом уцепился за спасительную уверенность, что все делает правильно. Кормить умирающего эльфа было правильно, но стоило подумать, зачем он взялся за это, как голова пухла от мыслей. Ожба ходил к пленнику каждый день не по разу, носил еду, горячие лечебные отвары, будто не замечая назойливого внимания соплеменников. С тех пор, как он укутал эльфа в свой теплый старый плащ, древнего почти не трогали, но и не оставили в покое. Подивиться тому, как орк за врагом ухаживает, ходили смотреть даже бабы с пузом под подбородок и старичье при смерти. Привычный к беззлобным издевкам и небрежению родичей, Ожба не замечал их. Пусть глазеют, если других дел не нашлось. Зимой в стойбище мало веселья: родятся и мрут детки, старики уходят, и их следы сразу затягивает снегом, даже сильных сваливает тяжелая хвороба. Пусть зубоскалят, думал Ожба, кормя пленного с рук, коли есть охота. Его шкуру не так-то просто было прошибить злыми шуточками. Ожба не обращал внимания и когда молодые ретивые орки норовили задеть плечом, зацепить походя. Самый терпеливый орк племени, он смирно сносил град безобидных издевок, отмахиваясь от недобро гудящих сородичей, как от мушиного роя. Ставший новой забавой, хромоногий бирюк только морщился, слыша очередную насмешку в след, и дивился, как не надоест им. С тех пор, как померла старуха, заменившая Ожбе семью, орку не было так хорошо и покойно на сердце. Забота о живом существе, пусть из чужого народа, на потеху соплеменников брошенном умирать у ритуального столба, занимала его, дав новый надежный смысл. Утром орк просыпался не просто так, а чтобы принести воды несчастному, умыть и напоить его. А что за его спиной его костерят дурнем убогим, так это пусть. Ожба давно перестал сердиться на сородичей, теперь и на врагов зла не держал. Незаметно отвыкнув ненавидеть, орк терпеливо отучивал эльфа бояться себя. Самый упрямый в стойбище, Ожба ходил каждый день к эльфу и только головой качал, видя ужас в золоте глаз. Еду из его рук древний принимал так, словно ждал следом удара, от сородичей шарахался, жался, жалко обхватывая себя руками за тощие плечи. Пленного то колотило в жару, то начинало знобить, порой безучастный, в другой раз он пылал, и взгляд лихорадочно метался по лицам. Он отчаянно боялся и Ожбу, и все его племя, ждал, готовый к новым издевкам, и вздыхал с облегчением, только когда ранние сумерки разгоняли обидчиков по домам. Порой Ожбе казалось, эльф понимает язык и от злых орочьих слов страдает едва ли не больше, чем от щипков и пинков, которыми его то и дело награждали тетки и детвора. Так длилось бы, пока пленный, изведенный голодом и невзгодам, не испустил бы дух, оставив Ожбу одного. Только зима неотвратимо стягивала ледяное кольцо вокруг стойбища. Мороз сковывал воздух, дыхание застывало, едва срываясь с губ, а солнце глядело на это сквозь сероватую завесу хмари. Ожба просиживал возле своего подопечного дни напролет, согревая, как мог. Холод царствовал над стойбищем, до поры, до времени щадя орка и его подопечного.