Кровь за кровь

Прокуратор Иудеи Понтий Пилат страдал от палящего зноя, несмотря на плотные навесы и освежающую влагу искусственного водоема. От яркого солнца, от гомона толпы, там, на площади, неприятно тянуло оба виска – предвестник скорой мучительной головной боли, от которой, по обыкновению, прокуратор становился особенно беспощадным и жестоким. Где-то за гранью видимости позвякивали копьями и щитами праздные солдаты, возбуждая в Понтии Пилате бессильное раздражение. Прокуратору виделись высокие стены дворцов, обильные виноизлияния в покоях императора Тиберия. Но Рим был так далек от Ершалаима, что Понтию оставалось лишь грезить о нем, ненавидя все вокруг. Он ненавидел раскаленный древний город, пышущий ему в лицо жаром, ненавидел гомонящую толпу иудеев там, на площади, ненавидел стены своего дворца, мраморный пол, караул. Он ненавидел свою должность. Потирая виски, Пилат раздумывал о том, что надо бы удалиться в свои покои, призвать верного пса и послать ненавистный Ершалаим в Гадес, в Тартар. Прокуратор потер ладонью взмокший лоб и прикрыл глаза – голова начала болеть. Пока несильно, доставляя лишь беспокойство и неудобство, которое вскоре выплеснется раздражением и злобой, стоит головной боли немного усилиться. Нестерпимо сверкала желтизной Голгофа, словно в упрек ненависти прокуратора, хлеща ярким отсветом по больным глазам, открыть которые было не под силу измученному человеку. - «Это место ненавидит меня так же, как ненавижу его я», - промелькнула мысль в голове Пилата. – «Сил больше нет». Великая головная боль утянула прокуратора в свою пучину, и никто не смел тревожить его в этот час, когда больной Понтий Пилат особенно сильно ненавидел все вокруг. День медленно клонился к закату, суля усталому прокуратору несколько часов беспокойного сна. Голова продолжит болеть, навевая мысли о яде в чаше с вином даже в объятиях Сомна. Смутное предчувствие великих перемен склонилось над бессильным перед судьбой человеком, наивно предполагавшим, что является ее любимцем.