девять этажей

Секса не получается. Раз уж на то пошло, то вообще ничего не получается толком. Они забредают к Чимину в комнату, падают на кровать — Чимин ещё ойкает, ударившись чем-то, — и долго целуются. У Тэхёна кружится голова, он всё никак не может поверить, что может касаться этих губ в реальности, а не в тупом, фрустрирующем как пиздец сне. Чимин под ним: горячий, жадный, дышащий. Чимин под ним: возбуждённый и раскрасневшийся. Чимин под ним: — Тэхён. У Тэхёна в мозгу происходит какое-то короткое замыкание — или что-то вроде. Он вдавливает Чимина в кровать, гладит по бокам и животу, лезет под футболку к этой мягкой тёплой коже. Жмётся губами к шее, ключичной ямке, глубокой и тёмной, как, блин, космос. Чимин вздыхает, издаёт что-то ужасно похожее на стон, бормочет в тишину комнаты: — Если это сон, я не знаю, я сойду с ума, наверное, слишком жестоко, — торопливо, неразборчиво, так, что у Тэхёна поджимаются пальцы на ногах. — Молчи, просто молчи, — шепчет он, прижимаясь к чиминовым губам, пухлым и горячим, зацелованным им за эти недели до такой степени, что Чимину уже, наверное, больно. Тэхёну этого недостаточно. Он лезет Чимину в рот языком так отчаянно, словно от этого зависит его жизнь. Нет, его жизнь на самом деле от этого зависит, если он перестанет целовать Чимина, перестанет его касаться, всё просто рухнет, закончится, исчезнет — всё потеряет смысл. Тэхён не понимает, как мог тормозить всё это время, ждать, метаться, скалиться, когда в это время всё могло быть вот так. Горячо, сильно, дулопистолетаподсердечно. Чимин, цепляющий за его плечи, его шею, но не чтобы Тэхён остановился и подождал его, им же по пути всё равно, а чтобы не останавливался. Чимин закрывает глаза, дышит сорванно, его веки дрожат, дрожат ресницы. У Тэхёна внутри тоже всё дрожит — колотится даже. Боже, он подозревал, что вляпался по самое не балуй, но всё-таки как-то сумел недооценить масштаб катастрофы. Чимин гладит его по спине, задирает тэхёнову футболку. Прикосновения жгутся, и, наверное, завтра утром Тэхён найдёт на своей коже следы того, что Чимин взял его последний бастион. Чимин давно отпечатался у Тэхёна под сердцем, а сейчас — сейчас Тэхён объявляет о полной и безоговорочной капитуляции. Этот влажный рот, этот влажный в темноте взгляд из-под ресниц. Тэхён лезет руками Чимину в штаны, трогает через трусы его член — Чимин стонет, и Тэхён стонет в ответ. Всё получается так идеально, на автомате, и Тэхён, пьяный и ошалелый от всего происходящего, почти верит, что они, блять, предназначены друг для друга. Чимин толкается в его руку, хнычет, закусывает губу — слишком всего много, слишком всё сразу. Тэхён задыхается, сжимает пальцы у Чимина на бедре — будут синяки, точно будут — и стонет ему в шею. Вылизывает солоноватую, нежную кожу, под языком бьётся жилка — Чимин в эту секунду такой уязвимый, и Тэхён хочет, чтобы Чимин был таким только с ним. — Господи, — ахает Чимин, когда Тэхён залазит ему в трусы, трогает твёрдый член, наверняка очень красный от прилившей крови. Тэхён кусает его за оголившееся плечо, и Чимин под ним мелко дрожит, подаётся бедрами навстречу. Тэхён думает, вот бы это мгновение длилось вечно, вот бы Чимин всегда стонал и метался под ним, в этой своей задравшейся футболке со спайдермэном, растрёпанный и сломленный, тэхёнов — и только тэхёнов. Телефон звонит. Так тупо и просто. Вибрирует у Чимина в кармане джинсов — Тэхён бедром чувствует. Чимин задыхается, смотрит на Тэхёна мутным и очень виноватым взглядом, а потом вытаскивает телефон и смотрит на экран. Говорит: — Мама. Тэхён остывает за какие-то секунды. Застывает. Что-то в нём трескается — как скорлупа, как краска, как вулканическая порода. Чимин принимает вызов и прижимает телефон к уху. Его голос тихий, в нём отчётливо слышится улыбка. Чимин так говорит это своё "привет, мам", что Тэхён серьёзно боится, что влюбится в него сильнее. Это дурной странный порыв, но Тэхён ничего не может с собой поделать — он берёт чиминову ладонь в свою, сжимает её, мягкую и тёплую, и коротко целует — в самый центр, там, где проходят все эти линии жизненных поездов. Чимин улыбается ему краем рта и очень ярко — глазами. Пока Чимин говорит маме о том, что у него всё хорошо и он уже купил билеты на следующую неделю, чтобы съездить к ним в Пусан, я ужасно скучаю, Тэхён смотрит ему в глаза и одними губами произносит: "Я тебя люблю". Чимин провожает его до первого этажа. Лифт кажется совсем родным, Тэхён отстранённо думает, сколько раз ему пришлось таскать вверх-вниз тэхёново сердце и его тяжеленную влюблённость. У Чимина лицо всю дорогу красное и красивое. Тэхён только смотрит, а целовать почему-то не решается. Они выбираются из подъезда и замирают так, в прохладной ночи, с тусклым лунным светом, пробивающимся из-за туч. Кнопки домофона слабо светятся бледно-зелёным, машина выруливает со стоянки и неторопливо проезжает мимо них, а потом сворачивает за угол дома. — Заходи завтра, — говорит Чимин и касается тэхёнового локтя. Тэхён кивает, жуёт губу — она слабо болит, не один Чимин страдает от поцелуев. — И в катоке меня разблочь, — добавляет Чимин и улыбается — всем своим глупым прекрасным лицом. Тэхён фыркает: — Ты у меня там пожизненно забанен, — и наклоняется к Чимину, чтобы коротко мазнуть его по губам. Отстраняется — как только силы воли хватает. — До завтра. Чимин делает шаг назад, потом заходит в подъезд. Он оборачивается ещё на Тэхёна, а тот тоже медленно пятится от его дома. Тэхён отходит на несколько десятков метров, а потом замирает, вскидывает голову: прикидывает, сколько времени нужно Чимину, чтобы добраться до девятого этажа. Пара минут, и в окне чиминовой комнаты загорается свет: Чимин высовывается из окна — крошечная чёрная фигурка в оранжевом прямоугольнике — и просто смотрит вниз, туда, где в тени деревьев стоит Тэхён.