Red rose of death

I was from the city She was from the outside I was from the north She was from the south side I looked in the mirror I said man I’m alright Little did I know I’d be crying all night

All night (Mishlawi)

Его раздражало все. Все, начиная с высокого потолка этого мрачного дурдома, который он зачем-то оккупировал час назад. Очистил это здание порядком от трех десятков молчаливых, высокомерных тараканов, которые то и дело слонялись по лестницам десятиэтажного отеля. Усыпил, завладел сознанием, подчинил — щедрый и милостивый хозяин, ему следует гордиться собой. Определённо стоит, архангел мог залить эти коридоры морем, нет, гребанным океаном крови, мог повзрывать этих людей как воздушные шарики с краской, одним касанием, щелчком пальцев он был готов украсить их внутренностями длинные коридоры с препротивнейшего бурого цвета ковровым покрытием на полу. Развесить их на кучу старинных настенных светильников как чертову рождественскую гирлянду, и оставить в живых одного, чтобы смотрел на это и молил Санту положить ему под елку быструю смерть, перевязанную посередине бантиком с милой записочкой: «так и быть». Если бы она знала, то даже не ступила бы на место кровавой бойни. Люцифер скривился. Закинул ногу на ногу, удобнее усевшись на огромном стуле, больше напоминающем трон. Откинулся на спинку стула, которая представляла собой вычурный железный узор, переползающий в подлокотники и ножки, из-за чего иногда казалось, что этот предмет мебели был сделан из здорового куска железа, растаявшего и принявшего новую форму в рука умелого мастера. Надо бы поставить такой в аду. Она даже не приблизилась бы к тому кровавому месиву, которое ты хотел ей оставить. Назойливый голос в его голове, который он старательно душил холодом собственного сознания, то и дело снова врывался в разум, пульсируя болью в висках. Если бы она знала, то даже не приблизилась бы к тебе. Дьявол оскалился. Он способен справиться с ним. Он, черт возьми, способен справиться со всем живым на этой земле, способен пропитать ее кровью насквозь, способен заставить ее задрожать от крика человечества, которое на ней так мило устроилось. Он способен поднять на землю гребанную преисподнюю, способен спалить до тла все живое, расплавить воздух, которым люди так дорожат. Способен. Но справится с головой не способен, да, король тьмы? Собственный разум уничтожит тебя. Девчонка тебя уничтожит. Тишину разрезало утробное рычание. Люцифер открыл глаза, уставился в огромную хрустальную вазу, стоящую посреди длинного стола. Она была красива, действительно красива — приглушенный свет бликами играл на ее поверхности, а внутри стоял букет свежих алых роз, аромат которых медленно полз по полу, к его ногам, окутывая железный трон сладким цветочным облаком. Тридцать пять кровавых роз в сверкающей вазе, да, милая, искусно выполненная работа. Красивая. Она тоже была красива? Взмах ресниц, и ваза в одно мгновение разлетается и со звоном оседает мелкими осколками хрусталя на полу. Звук разбитого стекла эхом проходится по просторному залу и задушено замолкает спустя три секунды. Как же он зол. Люциферу не хочется открывать глаза, не хочется смотреть на рассыпавшиеся по столу розы, опаленные по краям жаром его ярости. Он знает, что теперь они съежили и чуть обуглились по краям, знает, и ему не нужно открывать глаз для того, чтобы удостовериться в этом. Он ведь просто знает. За все сотни, тысячи лет, проведенные на небесах, на земле, под ней — он уже забыл, когда чувствовал себя так в последний раз. Михаил, этот хитрый ублюдок, отнял у него возможность поразвлечься с единственным человеком, который за все это время сумел разбудить в нем интерес, обычное любопытство, которое так и осталось неутоленным. Да, он подарил ей вторую жизнь, спросил разрешения, прежде чем чистить мозги. Заключил сделку. Люцифер поморщился. Он знал, как Михаил воздействует на людей. Этому херову шантажисту однажды даже удалось развести своего родного папашу, дьявол отлично помнил это — смех и забаву, а потом кровь и слезы, которые он делил со своим старшим братом, когда все вскрылось. Был невиновен, но упросил разделить наказание. Поровну. Огромное зеркало, висящее над увесистой раскрытой дверью, ведущей внутрь этого темного зала, треснуло. Трещина была толстой, прошлась от нижнего правого угла ровно по середине. А ведь он даже не открывал глаз. Теперь Михаил, похоже, сбросил свой вечный образ белого и пушистого кролика. Теперь он обернулся адским псом, скалит на Люцифера зубы, и дьявол покажет ему, что умеет это делать ничем не хуже его самого. А потом с радостью выбьет их, просто потому что может. Просто потому, что никто не смеет покушаться на его собственность. Князь тьмы глубоко вздохнул. Открыл глаза. Его взгляд уперся в то самое зеркало, поверхность которого теперь была разделена надвое. Он долго вглядывался в собственное искаженное отражение, словно ждал, что оно вдруг встанет и подскажет ему ответ. Подскажет, что делать дальше. Люцифер едко ухмыльнулся. Его собственность закрывала дверь такси. *** Кажется, меня мутит. Я попыталась вдохнуть больше воздуха, но его холод не освежал разум и тело, а лишь пробирался все глубже в легкие, парализуя их. Тысячи ледяных игл впивались в гортань, мне кажется, аппарат речи покинул меня навсегда. Ну, может и не навсегда, но на ближайшее время точно. Звук отъезжающей машины донесся словно издалека, он немного отрезвил меня, заставив прекратить с широко открытыми глазами пялиться на здоровое черное здание. Господи, сколько там этажей? Десять? Выглядит так, словно не меньше пятнадцати. Спокойно, Эшли. Надо продолжать думать. И дышать. Я сделала шаг к отелю ступеням отеля Black Pride, туже натянув кожаные перчатки на руки. Казалось, эта здоровая кирпичная махина сейчас смотрит на меня, следит за каждым моим телодвижением, анализирует их, чтобы передать информацию хозяину. Человеку. Сердце начало громко стучать, отдавая слабостью в ноги. Страх обустроился где-то в районе груди, протянул свои склизкие щупальца по всей нервной системе, и теперь медленно завладевал телом. Рана на голове неприятно заныла, в лицо ударил холодный поток морозного ночного воздуха. Больше не было слышно ни людей, ни машин, ни каких-либо других признаков городской жизни, к которым так привыкаешь, постоянно находясь в своем ритме жизни среди людей. Теперь в ушах стоял только противный ветер, усиливавшийся с каждой минутой и разносивший с собой миллионы ледяных частичек. Снег должен быть мягким, да, но этот снег царапал щеки, он бил по неприкрытым одеждой щиколоткам и заставлял кожу зудеть. Что ж, будет буря. И она гонит меня внутрь, не оставляя других вариантов. Либо стой здесь и намертво примерзни к сугробу, либо заходи внутрь и… — И старайся сделать так, чтобы слово «намертво» больше не фигурировало в предложении, — прошептала я, крепче сжимая в левой руке ангельский клинок. Ну, или хотя бы сделай так, чтобы оно относилось не к тебе. Холод становился невыносимым. Уверена, что губы уже начали синеть к тому моменту, как я решилась начать подниматься по этой сраной лестнице. Как хорошо, что на них помада, да, Эшли? Удобнее прятать свои истинные эмоции, скрывать свои синие губы, а еще с красной помадой наверняка удобнее… Сердце забилось еще быстрее. Господи, я еще даже не открыла эту гребанную дверь, а меня уже трясет так, что я готова лечь на этот снег и провести в таком положении вечность. Давай, Эш, прекрати впускать в свою голову непристойности — страх, страх тоже не впускай, детка, страх собьет с ног, рухнешь прямо здесь, перед входной дверью, боже как страшно — и действительно, блять, перестань бояться. Ничего из этого не произойдет, если ты не захочешь. А ты не захочешь, и поэтому не допустишь этого. Не умрешь, не останешься тут навсегда, не подпустишь этого человека к себе, не позволишь ему к себе прикасаться, потому что если он попробует это сделать, клянусь, тогда я — сойду с ума? Мысль оборвалась. Я тряхнула головой, небольшое количество рассыпчатого снега устремилось вниз, прямо в сугроб. Нет, — тихо прошептала я, толкая рукой огромную дубовую дверь. Та отворилась. — тогда я всажу ему эту штуку в самое, мать его, сердце. *** Внутри я ощутила всем телом какую-то давящую пустоту. За те две минуты, что я озиралась по сторонам, на глаза мне не попался ни один живой человек. Ладно, хорошо, что хоть неживой не попался. А то тогда непринужденной беседы бы точно не получилось. Я шумно выдохнула. Во рту пересохло, ужасно хотелось пить. А еще убежать отсюда, ага. — Заткнись, — злобно процедила сквозь зубы я самой себе, стараясь заглушить едкий голос собственного подсознания. В ушах уже шумело от этой тишины, такое огромное помещение с колонами из черного мрамора около стойки регистрации, и все пустое. Теплый приглушенный свет от громадных люстр, хрусталем спускающихся с высокого потолка, словно был предназначен для того, чтобы заставить того, кто сюда зайдет, успокоиться. Расположить к себе. Потерять бдительность. Ага, сейчас. Разбежалась я и прыгнула. Черта с два ты меня одурачишь. Вся эта богатая обстановка, этот пустынный огромный зал, в котором я слышу только свое собственное дыхание…Отвлекающий маневр. Показуха — мол, посмотри, на что я способен. Сколько у меня власти. Смотри, куда я смог заманить тебя… Эшли. Знакомый голос эхом отскочил от стен вестибюля. От неожиданности я шумно выдохнула. Попытка найти источник звука, естественно, осталась безуспешной. Звук моих шагов словно резал тишину ножом: каждое соприкосновение толстого каблука с кафелем сопровождалось громким стуком, мгновенно захотелось стянуть с себя эти черные увесистые ботинки и пройтись по зеркальному полу босиком, не выдавая своего присутствия, не делая из себя мишень. Мне в глаза бросился широкий коридор, за которым следовала лестница. Даже издалека я заметила, как ступени ведут наверх, в темноту, в неизвестность. Это даже не намек, это, блять, прямое указание к действию, причем, рассчитанное на тупого болвана, потому что от коридора до лестницы и дальше вверх тянулась дорожка из красных лепестков, обильно раскиданных на протяжении всего пути, словно ковер. Сколько погибших цветов, сколько мертвых роз…Гребанная кровавая дорога. А все ради того, чтобы выразить приглашение. Я скинула черное пальто на пол, гордо подняла голову наверх. Хочешь поиграть? Поиграем. Но по моим правилам. Стук каблуков заполнил вестибюль. *** Лестница показалась нескончаемой. Сначала в голову пришла идея считать ступени, но на пятнадцатой я споткнулась и едва устояла на ногах, схватившись за железные узоры перил. Тихо выругалась. Ругань слетела с моего языка, неосознанно, и отразилась от стен чьим-то тихим смехом. Боже, да он смеется надо мной? Хватило секунды, чтобы внутри меня вскипела ярость. Кажется, из ушей повалил пар. Я с таким усердием сжала в кулаке клинок, что руку чуть не свело судорогой. Да я…я… Пустого места от тебя не оставлю, придурок. Ступени закончились. В центре огромного зала стоял стол, уставленный пустой посудой. Серебряные вилки и ложки, натертые до блеска тарелки, пузатые бокалы под вино без единого отпечатка пальцев на их поверхности. Расставленной посуды было столько, что хватило бы на десятерых, но у стола было всего два стула. Один — недалеко от двери. Второй — чуть поодаль от стола. И он не был пуст. На нем, словно король — привет-от-князя-тьмы-лузеры-привет-от-князя-тьмы-лузеры — восседал светловолосый мужчина. Ник. Человек. Он медленно — чересчур медленно боже мой — поднял глаза. На меня. Он смотрел на меня, да, определенно смотрел. Своими прозрачно-голубыми, словно лед, словно гребанный разбитый хрусталь, глазами, которые больше походили на два глубоких омута. Зайди по колено — затянет на дно. И выбраться ты уже не сможешь. Человек перевел взгляд на ангельский клинок. По его губам скользнула едкая усмешка. Когда он заговорил, показалось, что землю из-под ног у меня все-таки выбили. — На этот раз ты пришла меня убить, Эшли Стоун?