Love is...

Наташа приходит к нему первая, под покровом ночи и не сказав ни слова, просто молча похлопав по плечу и улыбнувшись уголками пухлых губ печально, ласково и понимающе. Тони предлагает ей выпить, усаживая на дорогой диван, и глаза у него почти пустые, без прежнего веселого огонька, и виднеется лишь на дне одна большая боль и немного одиночества. Глаза светло-карие, по цвету похожи на виски, коим он себя и заливает, пытаясь отпустить. Тони опустошен и совсем потерял себя, и Наташа от выпивки отказывается, чувствуя странную непривычную боль от созерцания — кого? друга? коллеги?.. впрочем, неважно — в таком виде. — Ну, как ты? — осторожно спрашивает Нат, бережно, будто боясь разбить совсем, поглаживая его по плечу. — Да паршиво, если честно, — Тони мрачно усмехается, если эту трещину, расколовшую внезапно по кривой рот, можно считать усмешкой, затем выпивает сразу половину, зажмурившись, но даже не закашлявшись. «Привык, видимо, » — мелькает в рыжей голове Наташи. — Можешь рассказывать, — тихо говорит она, думая о том, что за два жалких месяца с ухода Пеппер и раздора со Стивом Тони умудрился постареть лет на десять. На пять точно. Нат поджимает губы и еще раз касается его плеча, будто показывая: «Все окей, все хорошо, я рядом». — Да ну? — не меняя выражение лица, Тони допивает оставшийся в стакане виски и качает головой. — А как же мое… непомерно раздутое эго? Не посоветуешь засунуть его в задницу? Наверняка ведь не мне одному так хреново сейчас. Может, следует подумать сейчас о других, а не только о себе? — он отворачивается и дергает плечом, закрываясь. — Обиделся, значит, — бормочет Наташа, улыбнувшись. — Тони, я поступала как правильно. Мы все старались так поступать, и ты, и Стив тоже. Я поддержала тебя поначалу, потому что ты был прав. Потому что Роджерс думал лишь о Баки и поступал слишком эгоистично, не замечая этого. У каждого своя правда, Тони, и… Очень сложно найти границу между «так лучше для всех» и «так надо мне». У нас, видимо, не получилось. Роджерс говорил правду о Земо, ты сам потом это понял, поэтому я и отпустила их с Барнсом. Я не знала, чем все это обернется. Прости, Тони. Мне жаль. Старк повернулся к ней, и ей показалось вдруг, что льдом застывшая боль в его глазах начала будто плавиться и разбавляться грустью и сожалением. — Нат, слушай, — он опустил взгляд, и голос его будто сорвался, чего с ним сроду не случалось. — Нат, спасибо, что ты сейчас рядом. Мне важно это. Мне важно твое присутствие и твое сожаление. Просто хочу, чтобы ты знала. — Я знаю, Тони. Уголок губ его чуть дернулся вверх, когда он откинул голову на спинку дивана, глядя куда-то вдаль. — Если бы Барнс или Роджерс сказали бы мне тогда эти два дурацких слова, это чертово «мне жаль», то, может, это и не зашло бы так далеко. Но возникало чувство, что им есть дело лишь друг до друга, что им действительно пофиг на моих родителей и на меня тоже. Иногда я задумываюсь: а считал ли Роджерс Говарда другом, или отец придумал себе это, и зря так сходил из-за него с ума? — Тебе следует дать им еще шанс, — тихо пробормотала Наташа. — Поговорить с ним. — У меня никогда отца толком не было, и все из-за Роджерса. Я мучился от вины, что не поговорил с ним тогда, не сказал главного, и тут выясняется, что виноват в этом его чертов дружок. У меня сорвало крышу. — Я понимаю, — она посмотрела в его глаза, и взгляд его будто бы смягчился. — Ты… Я не думал, что это будешь ты. Что именно ты придёшь и будешь рядом. Спасибо, впрочем. Приятно знать, что хоть кто-то остался со мной. — Тони… — Я совсем один, Романофф! Ты это видишь, я знаю, но я никогда себя так не чувствовал, потому что обычно кто-нибудь, да оставался. Я когда-то считал Обадайю близким другом, доверял ему, а он продал меня террористам и пытался убить. Да и хрен бы с ним. Тогда, после Нью-Йорка, я думал, что должен все наконец сделать правильно, я повзрослел будто бы, и все отправилось к чертям. Пеппер ушла от меня. Сказала, что не может так больше, а я по-другому не могу. Роджерс бесил дико, когда говорил, что не может оставаться в стороне, когда миру грозит опасность, потому что я сам не могу. Я как будто перестал жить для себя, я перестал быть тем, кем был, и я думал, что стал лучше, а в итоге — нет. В итоге все меня бросили, кто был со мной тогда. А я ведь так старался стать для Пеппер тем, кто ей нужен. Остепениться ради нее. Да у меня кольцо в верхнем ящике лежит, вон там, посмотреть можешь, если хочешь. Только что от него сейчас толку? Ее-то рядом все равно нет, — Тони перевел дух, налил себе еще и залпом выпил. Наташа не перебивала, просто смотрела сочувственно и принимала ту боль, что давно пора было ему выплеснуть. — Потом Роджерс. Я, идиот, поверил, что мы стали друзьями, решил, что можно забыть отца и двигаться дальше по своей дороге, а ему-то я нахрен не нужен, он ведь застрял где-то между прошлым и настоящим, где-то в одной из войн. Понятно дело, тот, кто чувствует себя так же, друг из прошлого, гораздо важней, чем самовлюбленный миллиардер в летающем костюме, что пытается помочь освоиться в этом мире. Знаешь, когда мы дрались там, я думал, что он добьет меня. Когда заносил надо мной щит. Я думал, по горлу ударит, и все наконец закончится, но нет же, в нем взыграла эта чертова хорошая сторона, эта вся идиотская правильность и честь, и он ударил по груди! По сердцу куда-то… Которого у меня, как сейчас говорят, нет. Знаешь, лучше бы он меня убил. Тони отпил прямо из горла, крепко зажмурившись. Наташа, игнорируя все мыслимые и немыслимые правила на свете, отняла эту дурацкую бутылку, смирила сопротивляющегося Старка и обняла его крепко, прижав свою рыжую голову к его груди, и держала его изо всех сил пока не почувствовала, что он обнимает ее в ответ. Кожа у него была горячей, дыхание пахло алкоголем, а под ребрами гулко и неровно стучало сердце. Она сплела их пальцы и прижала их к его грудной клетке. — У тебя есть сердце, Тони. Не позволяй никому убедить себя в обратном. И еще некоторое время они сидели так, прижавшись друг к другу, и просто молчали, цепляясь за присутствие друг друга. — Когда я вернулся, — Тони продолжил через некоторое время, и Нат чуть повернула голову, чтобы слушать его было удобней, — со мной остался лишь Роуди. Он один всегда был мне верным другом, а я, идиот, не ценил этого как следует. Но, знаешь, я не могу теперь болтать с ним, как раньше, теперь это слишком больно, ведь… Каждый раз, когда я смотрю на его ноги, я… Чувствую вину, наверное. Теперь мне кажется, что во всем этом виноват лишь я. Поэтому запираюсь здесь один, — он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону мастерской, — делая вид, что конструирую ему протезы. Я на самом деле пытаюсь их создать! Просто… Господи, это самое страшное. Раньше, когда мне было плохо, я всегда мог просто сидеть до ночи, до утра здесь и изобретать что-то, и это всегда мне помогало, а сейчас… — Тони прикрыл глаза ладонью. — Вроде бы, мои знания при мне, и Пятница все необходимые расчеты выполняет, но я как будто растерял всю свою гениальность. Серьезно. Я не могу больше изобретать что-либо, как раньше. Ты не представляешь, как это хреново для меня. Кто я теперь, скажи мне на милость? Я ведь даже вылетать в костюме перестал. Думал, полегчает. Не помогло. Раньше можно было всегда поболтать с Джарвисом. Он всегда меня понимал. Но теперь Джарвис — это Вижн, и хоть он и приходит ко мне иногда, вроде остается со мной, но все равно как-то не так, да и он не Джарвис тем более. И близости между нами нет. Да и он последнее время лишь о Ванде думает. Конечно, у меня есть Пятница, но такое чувство, что она не может до конца заменить мне Джарвиса, я не знаю почему. Может, просто Джарвис со мной был всегда, а Пятница — всего лишь год. Может, дело в имени. Джарвис — так звали моего настоящего дворецкого, дворецкого моего отца, который и заменял мне отца. Черт его знает, в чем правда. Ничего не осталось. Господи, когда Мандарин взорвал мой дом, он взорвал и некоторые согревающие душу штучки. Дубину, например. Глупо, наверно, но я был привязан к этой железяке. Сотню могу сейчас таких наделать, но не хочу. Не вижу смысла. Я пытался починить оригинал, но там уже нечего спасать было. Ничего не осталось, Романофф. Ни-че-го. Лучше бы Роджерс убил меня. — Тони, — Наташа взяла его лицо в ладони и посмотрела твердо в усталые разбитые глаза. — Я выслушала тебя. Я прекрасно понимаю твою боль, в конце концов, я половину жизни себя так чувствую, а ты лишь год. Мне искренне тебя жаль, и мне жаль, что все так сложилось. Но ты же жив, Тони! Оно бьется у тебя в груди, что ни говори. И страданиями в одиночестве ты делу не поможешь. — А что мне еще делать, Нат? — глухо спросил он. Она погладила его по щеке и волосам, мягко ему улыбнувшись. — Всегда останутся те, кому ты нужен. Ты включал телевизор? — Разумеется. Там все ненавидят меня и обвиняют во всех разрушениях. Во всех смертях в Заковии и… Да везде. Я всегда буду виновен в том, что не спас всех. — А я видела другое. А я видела детей, вылечившихся от рака благодаря средствам, что ты вкладываешь в благотворительность. Видела людей, что построили свои жизни заново благодаря тебе. Видела, как твои технологии теперь используются, чтобы спасать, а не убивать. И люди благодарят тебя и говорят тебе спасибо. Ты бы хоть вышел и ответил им. — Я это не ради спасибо делаю. — Врешь. Всем нам нужно спасибо. Нужно доказательство, что мы делаем это не напрасно. Возможно, если ты услышишь их, тебе станет легче. В конце концов, где тот Тони Старк, что вечно был в центре внимания и в толпе поклонников? — Погиб где-то во время битвы за Нью-Йорк? — предположил Тони. — Нет. Сидит передо мной и говорит, что хочет смерти. Сам себе лжет. У тебя толпы фанатов там, Тони. Забыл? — Стар я стал для фанатов. Мне уже не тридцать пять, — усмехнулся он мрачно. — Хватит нести чепуху, — Наташа уселась к нему на колени, чтобы легче было смотреть ему в лицо. Тони удивленно крякнул. — А теперь слушай. Я могу пойти к Пеппер и рассказать ей все про твою боль, чтобы она прибежала и пожалела тебя. Я уверена, она вернется. Могу позвонить Роджерсу и пообещать надрать ему его идеальный зад, если не припрет наконец поговорить с тобой по-нормальному вместо того чтобы отправлять письма-отписки. Могу на худой конец написать Бартону, Вижну там, Роуди, всем, кто остался, просто прийти и выпить вместе. Клинт, кстати, простил тебя, как и Ванда, Сокол, все, кто сидел там из-за тебя, они даже благодарны за помощь. За то, что прикрыл их, когда Роджерс помог сбежать. Ты правильно все сделал, Тони. Слышишь? Ты все сделал правильно, — и она улыбнулась, видя, что он наконец улыбается тоже. — Теперь выбирай, что сделать мне. Как мне тебе помочь? Он коснулся пальцами ее щеки. — Просто побудь со мной еще немного. Ты мне так помогла, — слегка хрипло сказал он ей, срывая с её губ еще улыбку. — Мы же Мстители, Тони. Команда, ставшая семьёй. — Говоришь-то словами Роджерса, — усмехнулся он. — Просто подумала, что тебе сейчас нужнее он, — Наташа парировала, скользя зеленоватыми глазами по его лицу. — Если хочешь, могу сыграть за Пеппер, — ехидная усмешка промелькнула на ее губах, когда она быстро наклонилась к нему и, будто в задумчивости задержавшись на пару секунд на расстоянии полудюйма, коротко припечатала его мягким поцелуем в уголок губ. В карих глазах Тони промелькнуло удивление, потом теплая усмешка, и Нат вдруг заметила, что от ледяной боли там почти ничего не осталось. Его горячая ладонь внезапно легла ей на поясницу, мягко поглаживая. — Просто побудь собой, — пробормотал он, вглядываясь в ее лицо, будто увидев там что-то новое, доселе ему неизвестное. И наконец зажегся в его глазах давно потухший огонь, весело поблескивая в пьяной глубине радужки. — В конце концов, потоскуем вместе, поплачем, вспомним моего папу, Стива, Брюса. Пиццу закажем. Титаник включим, чтобы плакать проще было. Мм? Как тебя идейка? Наташа насмешливо щелкнула его по носу, отмечая «миссия выполнена» про себя. — Вот теперь я тебя узнаю. Он вместо ответа пробормотал еле слышно «рыжая-бесстыжая», зарыл пальцы в кудри на ее затылке и привлек резковато к себе для уже настоящего поцелуя, и губы его, мягкие, нагловатые и уверенные, были на вкус сладкие и сильно отдавали дорогим алкоголем, а горячие ладони плавили ее кожу настойчивыми прикосновениями, и просто захотелось послать все к чертям, хотя бы на ночь не думая ни о чем. Ее руки залезли под его футболку и нашли выпуклые шрамы на груди, там, где когда-то светился реактор. Сердце билось ровно и сильно, не давая ни на секунду забыть о своем существовании. Сердце билось.