Человек под водой

      Промозглый ветер звенел цепями замка, вплетенными в волосы обязанностями, и даже вишневые печати под кожей мягко колыхались, царапая изнутри. Обезьяна, тяжелая, вялая от недавнего обжорства, ехала на спине, обхватив огромными руками шею, шипела в уши неспешные молитвы старым дням и ошибкам. Дракон шел рядом, и звон ее когтей по тротуару притягивал жадные взгляды прохожих самцов.       Она привела меня к убежищу жрицы и ундины. Втроем они ухватили меня за замок и приковали к кухонному стулу. Травили заинтересованными взглядами, улыбками, вопросами и пирогом. Мягкие снежинки окутывали мои плечи, и синие глаза тянули меня в свое забытье. Если бы не обезьяна, обхватившая мою голову руками, я бы утонул, умер прямо за этим столом.       Дракон и жрица обменивались песком. Вишневый песок принимал форму ангельских крыльев и рисовал на моих ладонях мученические стигматы. Жрица верила. Доставала шаблоны, заготовленные с долгих слезливых просмотров сериалов, удачно подкраивала под мою бестеленсность. Обе радовались, нарядив меня в лохмотья героя.       Ундина была тиха и дружелюбна. Она не участвовала в перекраивании моей личности, но слушала, активно доливала чай и много спрашивала. Поначалу — только меня, потом — дракона, потому что я не давал ответов.       Спустя много лет, когда моя кожа уже начала стекать, прилипая к стулу, а настоящие мои кости уже полностью заменили на картонные выдуманные каркасы, дракон стала прощаться. Она оторвала меня от стула, поблагодарила жрицу как отличного союзника в произошедшем преступлении и пообещала, что все будет хорошо, хотя все происходящее явно говорило об обратном. Она выволокла моё истерзанное Я на улицу и увела домой.

***

      Сквозь множество драконьих песчаных бурь, сквозь замогильный вой обезьяны, сквозь звон цепей и замков наконец ворвалась в мою пещеру сама зима. Запорошив все вокруг мягким снегом, обдав морозным дыханием, обведя меня своим ясно-долинным взглядом, она присела на стул. Дракон сидела в кресле неподалеку от мольберта — мой страж пристально следил за исполнением обещаний.       Снежинки слов упали на моё лицо, но я лишь смахнул их. Собрав в невидимый кулак все те немногие силы, что не были выпиты в эту эпоху войн и споров, я посмотрел на ундину.       Я — художник. Я — куст. Я — просто инструмент. Я свободен, когда творю. Все шатры пали, потому что меня уже не было в комнате. Ни меня, ни обезьяны, ни дракона или ундины. Лишь кисти и холст, что желали напитаться красками.       Первый цвет — синий. Потом переход в лазурь. Фиолетовый и пурпурный выделили контуры, белый закрепил их вместе. Чуть-чуть бежевого. Чёрный и синий — для глаз. Серый и бледно-бежевый — для носа. Волосы, скрывающие шею, бледность на щеках, зима в глазах, и вот я уже почти чувствовал холодное дыхание с холста.       Я рисовал долго. Ундина и дракон поначалу тихо следили за мной, но потом заскучали, и дракон принесла чаю. То, что объект творчества поменял положение, сместил тени да ещё и добавил запах и душный пар чая в морозную чистоту, меня не расстроило. Я уже изучил лицо ундины, и чувствовал эту зиму достаточно, чтобы рисовать дальше одному.       Сколько продолжалась эта сессия, я не знаю. Все моё сознание ушло в работу. В какой-то момент я всё же заметил, что ни ундины, ни вишнёвого дракона уже нет, а за окном глубокая ночь. Я отпил из кружки чай, который сильно отдавал краской, потому что иногда по невнимательности я кидал в эту кружку кисти. На тумбочке я заметил блок сигарет. Это дракон хвалит меня за хорошее поведение. Я взял кисть и оттенил чёрные волосы белым снегом.