Человек под водой

      Влажная рыхлость земли прорезана копьями молодой травы. Она нежна и мягка, но пробивает даже невозмутимость асфальта. Необъяснимая сила жизни, данная такому малому множеству — траве, но отчего-то не данная такой большой малости — мне. Я мог бы быть травой. Приминаться под чужими шагами, обнимать лежащих за плечи и стать уютным домом для маленьких букашек. Они бы даже не замечали меня. А я был бы рад — отдавая всего себя в этой доброте. С заморозками я бы умер.       Мелодичный рык срывает с меня шатер, и синеглазый дракон садится рядом, лихо закидывает одну длинную ногу на другую. Наверное, дракон для кого-то желанен. Тем, кто не боится острых зубов и когтей.       Вишневая женщина хватает тубус с последней картиной, тут же срывает крышку, смотрит на эмоциональное полотно. С него капают мои страхи, стекают на каменную кладку, бьют током оголенных нервов. Угольные штрихи отражаются в глазах дракона, но она не видит в них дрожание пальцев, воспаленных глаз и панического бега от то и дело возникающих снежинок. Даже обезьяна обессилено лежит у меня на плечах, свесив длинные лапы вниз. Но дракон видит лишь фигуру обнаженной женщины, что горит в выдуманной страсти мечтающего о ней рыцаря.       Дракон сворачивает картину, прячет в тубус. Хвалит свой сумасшедший куст. Когти начинают барабанить по дереву скамейки. Начинает сыпаться песок. Пустой, бесцветный. Обезьяна настороженно дергает головой: дракон что-то затеял против куста. Но куст ведь хороший! Куст хорошо рисует и почти не мучает дракона, чем он мог заслужить немилость? Куст печален и глуп, но остальные ведь злы и тупы — разве это лучше?       Дракон смеется, хватает когтями за руку и засыпает теплым песком лести и утешения. Конечно, дракон любит куст и вовсе не хочет ему зла. Но есть кое-что, что куст должен сделать. Песок сыпется, бьет меня комками обязанностей и камнями драконьих высших переживаний. Вишневая женщина снова пытается повесить на меня замок. Я должен нарисовать ундину. Вживую.       Я выныриваю из горы песка, вырываюсь из когтей. Но дракон силен и цепок — он опытный садовод, и знает, как вести себя с сумасшедшими кустами. Из песка вырываются старые черные жучки, канцелярские бюрократы в белых перчатках, они душат меня ржавыми замками, стягивают ветки и корни. А дракон бьет в сердцевину — и старый запах лаванды и мяты вливается через трубку прямо в вены, взрывается в мозге, останавливает сердце. Обезьяна копается в раскореженном черепе, заглатывает горящие угли, тянется лапой вниз, внутри горла к груди, зачерпывает полные пригоршни горькой лавы. Она нажирается, тяжелеет, давит меня вниз, прижимает к брусчатке. Закрывает меня своей огромной тушей, и мои кости сплющиваются, ломаются под ее весом…       Дракон вытаскивает меня из-под нее, сажает на скамью, прижимает к теплой чешуе. Лава течет из моих глаз, и дракон рад. Дракон держит мое порванное, изорванное тело в объятиях и засыпает открытые раны песком. Ее раздвоенный язык прямо в моем сердце — он прорвался сквозь раздробленные ребра. Дракон начинает сращивать кости, крепить их скобами и болтами, на каждом из которых вишневая печать. На каждой мышце дракон вешает договоры с бюрократическими жучками. Это самый лучший способ приструнить непослушный куст — сломать его, а потом собрать заново. Обязать этим мнимым спасением последующее послушание.       Собрав меня заново, повесив на шею заготовленный замок, дракон отгоняет глазеющих людей и тащит меня домой. Обезьяна успевает уцепиться за развязавшийся шнурок, и я, не замечая того, волочу ее раздутую тушу.       Дома дракон суетится, гремит на кухне. Приносит кружку горячего чая. Садится рядом. Вкрадчивым, нежным рыком объясняет, что я плохой куст, потому что обязан дракону всем, но не иду на уступки. Что, несмотря на корни, всегда готов бежать. Только благодаря дракону я жив и могу рисовать. А у ундины есть то, что нужно дракону. А ундине зачем-то нужен сумасшедший куст. Кусту ведь нужно только рисовать, а дракон сделает все остальное. Кусту нужно только завернуться во все свои плащи и приносить плоды.       Кружка дрожит у меня в руках. Я ощупываю замок, повешенный на меня драконом. Из кружки проливается чай. Из глаз проливается лава. Все это капает на пол, на робких эльфов тепла и уюта, на сломанные кисти, на засохшие пятна краски и на часть разорванной фотографии дуба.