Спутник.
16 октября 2014 г., 00:24
***
Литель внимательно следил за варевом в медном котелке, могильная пыль имела мерзкую привычку собираться комками, а для качественного зелья исцеления болезней такого допускать было нельзя. Скоро зима, орки остаются стойбищем у приграничного городка – чтобы торговать с людьми, обменивая ткани и кобылье молоко на дрова и металл. Хороший запас простудного зелья не помешает и внесет хорошую лепту в семейный бюджет. Шуграт позаботился о ремесле мужа и раздобыл ему ониксовую ступку и даже перегонный куб – о мелочах, вроде котла нужной толщины и ложки из настоящей драконьей кости, можно даже не упоминать. Возможно, такое внимание к увлечениям супруга объяснялось простой практичностью – орк сам был заклинателем, его амулеты носило не только стойбище, но и все приграничье. Имя Шуграта Песенника знали многие. Отпетая им вещь служила долго, назначение свое выполняла хорошо, а порой даже приносила удачу – приятный бонус за весьма высокую цену. Но Лителю до мотивов орка дела не было – мужем он был заботливым, не притеснял, зельеварить не запрещал, под шкурой на ложе нежил, порой заставляя забывать все на свете. Но молчал и пропадал на целые седмицы, не объясняя причин и целей. Эльф тоже молчал, разобравшись уже в укладе орков и понимая – порядочная жена мужу слова поперек не скажет. Мудрые орчанки молодух учили, да у них все мимо ушей пролетало или по неопытности выходило с изяществом огра: а манипуляция – дело тонкое, тут легко дергать надо, исподволь. Эльф не зря в свое время мучал лютню и тонкое искусство понимал прекрасно. Потому на исходе третьей седмицы завел себе юбу с разрезами вдоль длинных ног, а щиколотки опоясали костяные браслеты – при каждом шаге они трещали, обозначая нахождение хозяина и привлекая к себе внимание. Орк вернулся под утро, скинул заплечный рюкзак, и пошел к мужским купальням – негоже к очагу грязь нести. Литель сноровисто раздул уголек в чадильне, выставил крынку молока и с перил над очагом снял копченый окорок: орк с дороги всегда был голоден, а голодный орк хочет только одного - мяса. Шуграт уселся к очагу, одобрительно хмыкнул на ожидающую его трапезу. - А где эта твоя трава? – спросил. Литель улыбнулся и выложил перед орком зелень и испеченные с тмином лепешки – орки специи не использовали, но Шуграт ел, ворчал на «эльфийские штучки» и каждый раз стряпню «жены» хвалил. - На-ко вот, - в руках у Лителя оказался плотно набитый мешочек. – У южан на амулеты Пути выменял. У Лителя защипало в носу – настоящий, эльфийский чай! Связанные цветы сухими комочками плотно были уложены в тряпичном мешочке, пахли почти забытым ароматом детства. Шуграт глядел на замершего эльфа, тот поднес к носу мешочек и, блаженно прикрыв малахитовые глаза, вдыхал запах. Как бы орк ни думал, что травы варить и пить – глупость несусветная, а побаловать эльфа хотелось: он так блестел глазами и так потом обнимал, благодаря, а уж как его благодарность выражалась под шкурой – и вспоминать не стоит, иначе до лепешек с тмином дело так и не дойдет. Литель наконец вынырнул из грез и кинулся к Шуграту, повис на шее, окутал запахом своих алхимических примочек. Шуграт довольно оглаживал худые бока, путал гладкие волосы и думал, что возвращаться домой с каждым разом все приятнее, а уходить – все тяжелее. Тут орк обратил внимание на голые, торчащие из разрезов колени и тонкие щиколотки, увитые браслетами - нахмурился. - Только для тебя! - поспешил заверить Литель, чуть притираясь ближе. – Я скучал. Орк тоже, потому подхватил ручищами под костлявый эльфийский зад, утащил на ложе и под шкурой подробно и со всей возможной тщательностью показал: как, где и в каких местах он скучал особенно сильно. А для тонких изящных щиколоток решил отпеть деревянные руны и золотые бубенцы - пусть не только звенят, а еще и пользу приносят, отгоняя скорпионов от нежных ног. Наутро Шуграта снова рядом не было и, как Лителю рассказала Ихта, намечались неприятности, потому шаман отправил Песенника вместе с разведкой – духов упросит отвести глаза, а в случае чего, как сын вождя, выступит со словом, если будет шанс разойтись полюбовно. С кем там и что не поделило племя, Лителю выяснить не удалось – бабы были в стойбище все домовитые, потому темные, а мудрые старухи сказали, что не его, лителева, ума это дело. Вот и как новому дому помогать, коли никто в тебе ничего кроме смазливой физиономии да тщедушного тела не видит?***
Промаялся неведением Литэль еще два дня – грызли сомнения и предчувствия, но… кого и когда они не грызли в разлуке? В ночь третьего дня глаза открылись сами собой, сон слетел, как ни бывало. «Беда». Кто нашептал: духи или выпитое накануне зелье снов? Кто знает. Литель стал собираться. Шуграт, когда нес его вещи в шатер от знахаря, все дивился: что за тяжеленный сверток, чего туда Литель напихал? Сейчас оленья шкура была развернута, тесемки развязаны. Эльфийские сапожки, в которых ни шага не услыхать, ни бега; куртка зеленого сукна – припадешь к земле, и потеряет тебя глаз; пояс: то ли алхимика, то ли магика, то ли наемного убийцы - были там отделения и для зелий, и для кинжала, и для трубки с ядовитыми иглами, и для камней душ. Волосы он заплел в косу и обернул вокруг шеи – чтобы не мешались. Взял с собой амулет Пути Шуграта – набрался смелости и заглянул в отгороженный ширмами закуток шатра, где орк работал и куда заходить не велел. Из знакомого и того, чем мог пользоваться без индивидуальной настройки, эльф нашел только это, но пригодится даже такая малость, уж на хозяина и создателя-то выведет. Обойти часовых легким шагом. Это не Лес, здесь тени не прикроют, деревья не спрячут кроной, случайная ночная птица не отвлечет внимание. Но Литель смог: ползком, пригибая голову, замирая после каждого движения – и степной ковыль стойбища отвел глаза часовым, а вспорхнувший из гнезда перепел предупредил о разводе. Литель тихий-тихий, он мышка-полевка, бегущая по своим делам между трав, он ветерок, что колышет седые кисти ковыля, он тень, что скользит по степи от набежавшей на полную луну тучки. На безопасном расстоянии он выпрямился и побежал волчьим шагом – не оставляя следов и не приминая траву легкими летящими прыжками самых кончиков быстрых ног. Безродные эльфы всегда нанимались гонцами и курьерами – быстрее них никто не бегал. Амулет тянул на восток – там пухла буря, страшной чернотой застилая небо. Солнце в этот день явится поздно – на него не стоит рассчитывать. Нужно успеть управиться до восхода. Глаза эльфа почернели, зрачок заполнил радужку – по-совьи он крутил головой, выискивая хоть малейший след. Амулет тянул. Вот острый глаз заметил следы: пятеро, шли и шли, что-то несли, кто-то был ранен, кровь оросила траву. Литель припал к земле, принюхался, тронул кончиком языка побуревшие капли и ощерился: орочья! Кто бы ни был неведомый враг, он силен, раз сумел впятером одолеть тройку разведчиков с шаманом во главе. Стоит быть начеку. Развал, яр резко ныряет вниз, и с трех шагов не поймешь, что в следующий шаг нога ухнет в пустоту – степь не зря зовут женским именем, она коварна, как любимая жена эльфа и капризна, как младшая из его дочерей. Единственные, кого она любит – ее дети: орки и гоблины. И бронзовокожим великанам, и зеленым коротышкам в степи раздолье. Но сегодня плохая ночь – степь спит волшебным сном, полный небесный глаз распахнут, завораживая всех неосторожных. Даже степные лисы молчат, хотя обычно в предутренние часы тявкают, перекликаясь. В такие ночи, ночи открытого глаза, творятся страшные вещи, многое входит в силу, что спало и не двигалось, сегодня же – выползет и будет жаждать мести своим пленителям. В распадке ведьмин круг. Литель припал к краю, вглядываясь в происходящее: Черный алтарь уже напоен кровью троих орков, сейчас на нем тело, зияющее вязью белых печатей – кровь шамана, да еще и вошедшего в силу, твари, что заточена здесь, будет по вкусу. Алтарь в круге – печать, что сдерживает ее. Печать уже размыта кровью детей, возможно женщин, магов, эльф уловил и знакомый травный аромат крови своих лесных собратьев. Вот только кровь любимцев богов – старшая – орочья, пролилась лишь сегодня. Тварь рада, она уже ждет, что вот-вот освободится. Четверо ведьмаков бьются в круге: один чуть поодаль читает заунывным голосом, страшным даже на расстоянии, а четверо пляшут, извиваясь и дико дергаясь, в трансе ведьминской магии. Странно – ни одной женщины. Эльф мог бы дать сейчас ухо на отсечение, что и на алтаре женщин все же не было – и это наводит на мысли, что тварь за печатью еще более страшна, чем он думал. Снять того, что поодаль, нужно в самую последнюю очередь – пока он читает остальные будут биться в пляске, ничего не замечая вокруг. Значит, нужно спускаться тенью вниз и успеть положить последнего, пока пятый не понял, в чем дело, а тварь не заворочалась и не сорвала ослабленную печать раньше времени. Рука скользнула к поясу, пальцы перебрали бутыльки – остановились на самом крохотном, граненого стекла, запаянном не просто воском, а магической печатью. Кинжал уколол палец, капля крови скользнула на печать, давая доступ к содержимому. У эльфа ровно десять минут на все. И если он не успеет – и Шуграт, и он будут мертвы, отправившись на закуску твари.***
Шуграт смутно соображал: ведьмаки опоили мутным зельем, единственное, что он мог – это фиксировать происходящее картинками. Вдруг сбоку повеял ветерок, горячо обжег ухо: - Смотри на пятого. На грани слышимости, почти как шепчут духи. Шуграт напрягся. - Я вскрыл оковы – но не бросай. Напрягись, будто они все еще тебя держат. Как кончится пляска, вскакивай. Отвлеки хотя бы на секунду читающего. Губ коснулось влажное прикосновение – облизнувшись, Шуграт узнал зелье развеивания, ровно столько, чтобы суметь перебороть действие дурмана, не привлекая к себе внимания. А ветерок унесся. Шуграт же следил, как упала в пляске одна изломанная фигура – узор дикого танца не нарушился, тень метнулась в темноту: то ли отсвет от факелов, то ли птица пролетела. Вот вторая фигура дернулась и опала – и ее неведомые тени утащили прочь от освещенного круга. Но тварь заметила, заворочалась, недовольно давя на разум – жизненной силы стало меньше. Шуграт напряг руки и пресс – из порезов на коже потекли струйки крови, хотя раньше едва сочились. Тварь заворчала почти удовлетворенно. Третий и четвертый плясуны покинули круг. Речитатив оборвался. Пятый ведьмак дернулся, но не успел ничего сделать – упал, сраженный сверкнувшей в отблеске факелов иглой, впившейся прямо в горло. Шуграт забыл, как дышать – к нему шел… Литель и вроде уже не Литель. Из черных провалов глазниц на него смотрели духи, пострашнее тех, что мешают спать самому орку. Лицо, превратившееся в страшно оскаленную белую маску, было неподвижно, а тело двигалось с невероятной быстротой. - Прочь с алтаря! - по ушам ударил резкий, острый голос нездешнего существа в теле смертного. Шуграта просто смело волной этого голоса, а алтарь уже осыпался. Ведьмаки в этом круге - еще не самое страшное. Дальше Шуграт помнил лишь отдельные картинки – вихрь обсидианового кинжала, провалы глазниц, так же жаждущие боли, как у твари, что материализовалась из силы, скопившейся в алтаре. Потом невероятный прыжок, шипение незнакомого языка, сорвавшееся с искривленных в диком оскале губ, вспышка. И темный дух был захвачен камнем душ. Пошатываясь, Литель направился к Шуграту – поднял тело, в два раза больше себя, и побежал, едва замечая его вес. Неведомой силы дух владел им. Шуграт едва мог дышать – дурман освободил разум, но не тело. Потеря крови мутила сознание. Сколько они так бежали – он не знал. Лишь заметил, что бег замедлился, вдруг эльф остановился, как вкопанный – скинул ношу, упал рядом, из носа потекла струйка крови. - Уже все? – резкий голос ломался, то и дело пропуская интонации Лителя. – Скажи мне, уже все? Дух требовал отпустить его. Его время в смертном теле закончилось и если он промедлит – никогда больше не сможет воспользоваться этим восхитительно выносливым мостом в мир живых. Мост просто сгорит. А дух этого не хотел: слишком сладка была кровь, чтобы отказываться от нее в посмертии, слишком тяжело было искать мост, что способен выдержать его присутствие – все прочие умирали на третьей минуте. - Все кончилось, - молвил Шуграт. И едва слова упали с его губ, глаза эльфа закатились, тело дернулось, раны взрезали белую кожу, кровь брызнула на траву – все то, что оттягивал дух на себя, сейчас откатом догоняло эльфа. - Белый… фла…кон… - прохрипел он, заваливаясь лицом в траву, дергаясь в судорогах. Шуграт, едва сам не теряя сознание от движений, перевернул эльфа – в горле того булькала кровь, из уголков рта сочились струйки. На поясе он нашарил флаконы, дрожащими пальцами выдирал по одному, пока не нашел нужный. Зубами сдернул печать, молясь успеть – остро пахнущая жидкость скатилась горло, смешиваясь с кровью. Эльф дернулся и затих.***
Литель провалялся в бреду отката седмицу. Он не помнил, как они с Шугратом лежали едва живые под палящим солнцем, не помнил, как поисковой лунь спикировал с неба, не заметил и того, как нашли их, погрузили на волокуши и со всеми возможными предосторожностями доставили в стойбище. Над Шугратом шаман возился не долго – напоил настоем трав, покамлал, прося духов о помощи. Те откликнулись, благодарные, что из их дома ушло большое зло. Литель возвращаться из беспамятства не хотел. Тело, истощенное пребыванием духа, ослабело, душа едва держалась в нем. Разум метался в темноте. Эльфа били кошмары – он стонал в горячке, поминая всех демонов Пустоты, бывшего мужа, ведьмаков и Учителя. Шаман решил, что это наставник эльфа, раз тот так часто является ему в видениях. Уж явно не сам эльф стал мостом для мощнейшего духа. Шуграт не отходил от ложа. Он камлал своим духам - тем, что успел сам приручить - отпевал амулет за амулетом: запястья, щиколотки эльфа уже обвивали нити, на шее висела целая гроздь – амулеты должны были помочь душе удержаться в теле, развеять тьму, что поглотила его разум, восстановить надломленное здоровье, выровнять искореженные потоки жизненной силы. Еще никогда эльф не казался ему таким маленьким, хрупким и слабым. Хотя сила его духа уже не оставляла сомнений. На рассвете седьмого дня шаман велел собирать племя и топить костер. - Ночью эльф выйдет из шатра, - сказал он. Шуграт замер, горе сковало его, невыразимая боль еще не свершившейся потери затопила сознание. - Духи решат, - смягчившись, пояснил шаман, - позвать в костер или дать дар второй жизни. Духи и он сам. Шуграт покорился – его эльф доказал право на выбор. Но, матерь-Степь, как тяжело дать его совершить и ничего, совсем ничего не иметь права сделать с этим выбором, в том случае если… Что будет «если», орк думать не мог. Он с невероятной четкостью понял, что тогда, в ночь на осень духи явили ему эльфа не как «жену». А как спутника, равного, такого же сильного, как сам Шуграт. Но он, гордец, ослепший в своем тщеславии сильного, не поверил духам, посчитал, что они ошиблись. Захочет ли Литель теперь вернуться к нему – тому, кто его не уважал и назвал «женой»?***
Возвращаться не хотелось. Там было холодно – будто потух очаг в уютном шатре, и с последней искоркой угасло и теплое ощущение дома и защищенности. Литель хмурился – а почему остыл очаг? Почему никто не следил, не выгребал золу, не прятал капризные угольки на ночь в чадильне? Потом Литель понял, что это его очаг и именно он должен был следить за его состоянием. А почему Литель не следил? Литель был занят, он был где-то… Там не было ни бед, ни боли, ни ломящего тяжелого тела. Там он был легок, беззаботен и свободен. Там он был так же силен, как и другие, и никто не смотрел на него свысока. Но… там кого-то не было. Кто-то должен был разделить с ним эту свободу, этот путь в никуда, но его почему-то не было. А свобода в одиночестве Лителю была холодна и горька, не интересна и не уютна. А вот если растопить очаг, поправить дымную трубу, поставить греться молоко и печься лепешки с тмином - потеплеет. На запах сдобы кто-то придет, сядет рядом и одиночество отступит в темный угол. Потом Он заговорит, и от низких винных нот его голоса холод растает даже по углам, дружелюбные тени кошками улягутся вокруг и будут шептать древние легенды, делиться опытом. Эти тени только с ним приходят – ни у кого таких нет. И Лителю они помогают варить зелья – нет-нет да и подскажут кинуть что-то новое, а результат его непременно приятно удивит. Так если там, у очага, его сейчас ждут Он и тени, так ли нужна стылая свобода? Потом Литель услышал зов – у огромного костра его звали, и духи и живые, а он не знал, кого слушать первым. Один голос для его слуха стал главней других, Литель прислушался к знакомым винным ноткам. Это Он! Но Он… тоскует? Замерзает в таком же стылом одиночестве-свободе, как сам Литель. И ему нужен именно Литель, никто другой не развеет мрачный холод, что окутал его. Литель шагнул к нему, коснулся рукой, потянулся всем своим существом. Зов оборвался. Племя замерло, взирая на полупрозрачного эльфа, что вышел из шатра – он сейчас мало напоминал ту белую куклу, что привезли седмицу назад в шатер шамана. Волосы эльфа вились облаком, невесомо окутывая плечи и нагое тело, путались в редких кистях ковыля, что чудом не вытоптали. Глаза не то духа, не то живого сияли странным светом – как вода, из глубин которой бьет свет. Вода была зеленой, прозрачной, подернутой рябью от ветра, с вкраплениями ряски и кувшинок. Взгляд эльфа скользил по замершим оркам, и каждый, кого он касался, чувствовал, будто его промыли, просеяли в поисках чего-то, и не найдя, оставили сохнуть на бережке каменного, холодного озера в сумрачном гроте. Вот взгляд эльфа упал на сына вождя. Шуграт Песенник замер, обласканный вмиг потеплевшими волнами почти осязаемого взгляда: - Ты звал меня? – прошелестел голос, едва слышным ветром проносясь над стойбищем. - Звал, - кивнул орк, касаясь стремительно становящейся материальной ладони. Волосы эльфа успокоились, перестав развеваться на невидимом ветру, легли кольцами у ног, глаза подернулись дымкой, а потом как-то вмиг затвердели, лишив взгляд ненормальной, неживой глубины. Стали привычно малахитовыми. Эльф вздрогнул, оглянулся, будто только сейчас осознав себя. Вопросительно глянул на орка, тот улыбнулся и крикнул собратьям: - Мой спутник вернулся! И торжествующе свистнул в ночь так, что заложило уши, а вдалеке негодующе вспорхнули ночные птицы. Литель все еще ничего не понимал, озираясь. К нему шел шаман, неся в руках чашу – окунул указательный палец в содержимое и коснулся им лба, щек и губ эльфа: - Нарекаю тебя, Литель сын Леса, Спутником Шуграту, сыну Степи. Дели дороги с ним, дели беды, и так разделишь и радость. Потом ту же процедуру он проделал и со склонившимся почтительно к старцу Шугратом: - Нарекаю тебя, Шуграт сын Степи, Спутником Лителю сыну Леса. Дели дороги с ним, будь равным, неси достойно оказанную тебе честь. Потом Шуграт коснулся окровавленными губами запястий Лителя, и придвинулся к лицу: - Ты не «жена», не тот, кто идет следом, подчиняясь и молча. Ты тот, кто идет рядом. Пойдешь ли, куда попрошу, или сам предложишь путь? Литель молчал, смотрел почти требовательно в черные глаза, а потом, разглядев, что хотел в их глубинах, ответил: - Путь мы выберем вместе. И соединил губы с запекшейся кровью их двоих. Скрепил Печать единого пути.
