Orion choco pie

Два старых сооружения из когда-то красного кирпича, ныне позеленевшего от кислотных дождей промышленного города, стояли, почти сшитые друг с другом молнией незаметного прохода между ними. Этот лаз был высотой с тридцать этажей, очень длинный, настолько узкий, что в нём едва прошли бы два человека, толкаясь плечами. Туннель в другое измерение - он блестел бездонной темнотой, без краёв и углов. В этом месте стояла сухая тишина: воздух трещал, как накатываемый из очень далека гул саранчи. Здесь ничего и никогда не происходило: не было никого – только тяжёло застывший полдень и этот щёлкающий шум. Но, иногда, где-то два, три раза в неделю, в ущелье пробивался плачь. Плачь надрывный, горький и рванный - он бил эхом отхлипов по всем сторонам света в этом мёртвом и забытом творцом месте! Ури сидел на крыше одного из зданий – младшего, что ниже на два этажа – когда-то бывшего заводом ЧЕГО-ТО! Одна нога свисала вниз, вторая была согнута в колене: тонкое, но крепкое тело растянулось по краю фасада, как большая кошка, придерживая свой корпус на локтях. Он был здесь каждый день ради НЕЁ! Ради худой, высокой девушки с острыми коленками! Она приходила сюда, иногда: мерным шагом, низко склонив голову, шла в расщелине, останавливалась в том же месте, возле одного и того же по счёту кирпичика, опиралась о стену лопатками и начинала, разгоняясь полустонами из груди, наращивая нерв внутри себя, громко, истошно плакать! Тогда хрупкие плечи содрогались, лицо кривилось в пластилине гримас, дыхание срывалось порожками, вибрируя по кладке стен, и, краснея, её лицо заливалось слезами, как под душем - водой. Это место оживало, наливалось красками, когда она плакала в нём. От ревущей девушки исходило свечение, звуки её чувств осмысляли эту пустоту! И когда её боль истекала - в воздухе наступала чистота, земля надевала пузырь влажного озона, как свежесть после сильного дождя! Сегодня стояло бабье лето: солнце не пекло, не грело, оно ласкало. Ури продолжал полулежать, полу свисать с края крыши, жевать в зубах осоту и смотреть в небо, покачивая правой ногой над пропастью заброшенного прохода… «Она не приходила уже больше двух недель. Где же пропадает эта дурёха?! Неужели в её жизни всё хорошо?! Не может быть такого в данной реальности, в людской плоскости бытия?! Люди, они не умеют быть счастливыми. Слепыми – да! Ленивыми – да! Безразличными, наивными, верующими, лгущими самим себе, выпивающими - какими угодно, но только не счастливыми! Никогда не пойму, почему все эти состояния они зовут «БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ»? Почему врут себе же, своему сердцу, придумывают отговорки для сознания, трусят, прячутся за праздностью и глупостью? Говорю же, они не умеют быть счастливыми! А в ней – ничего из этих пошлых взяток, она не пользуется такими фокусами, не глотает таких плацебо. Она чистая! Всё в ней правдиво! Всё взаправду! Никогда бы, внезапно, она не стала выдумывать чувств и забвений для себя, не стала бы лгать душе! А значит, я буду ждать её здесь: она придёт, чтобы заплакать вновь, чтобы поплакать для меня!» Ури не помнил нынче, как давно началось его изгнание: он не был уже небесным творением, но и человеком стать не получалось. Не помнил причин и тех, кто бросил его в этом городе. Осталось только одиночество, грибком разложившееся внутри, да, одно крыло с обгоревшими перьями. Не счесть сколько раз он пытался оторвать его, с корнем, с лопаткой, но оно вырастало снова. Ури не любил его – это уродливое крыло, как не любил сломанного, искажённого и покинутого себя! Ветер загулил тихо и слабо, потрепав вьющиеся волосы Ури: большую часть головы скрывал капюшон чёрной толстовки. С востока двигались тучи, в пространстве сворачивалась сырость: к нему плыл дождь. Первая капля хлестанула Ури по переносице, вторая – упала на весок, третья – на макушку, ещё одна – крупной кляксой расползлась по лбу… Но всё прекратилось, внезапно. Небо замолчало на несколько секунд: тогда Ури услышал следы её шагов, тянущиеся в проём, уловил запах её души, распустившийся грейпфрутом и шоколадом под куполом скомкавшихся небес – грянул яростный гром, сверху упал ливень сплошной серебристой гардиной. Ури промок сразу. Он подобрался и перевесился через край - девушка пришла и плакала вновь. Намокая под потоками, в шуме грозы, выдыхая пар облачками изо рта, она продолжала лить свои горькие слёзы, будто и не бушуют вовсе небо: навзрыд, беспомощно, что-то шепча губами … Ури встал в полный рост, абрис его окутал рикошет из дождя, обугленное крыло трепетало, а обрубок хряща, некогда бывшего левым, розовел на чёрной спине. Он спрыгнул вниз и приземлился на обе ноги, его шатнуло инерцией в сторону целого крыла, но Ури опёрся спиной о стену и уставился на девушку напротив. Дождь стихал, капли становились реже и меньше. Её рот дрожал, грудь вздрагивала, она заламывала свои руки, хотела скрутить в узлы пальцы, шею перекатывало волнами, но голос не звучал. На теле мокрое платье, теперь того же цвета, что кирпичи сзади и асфальт под ногами, а короткие волосы вуалью застлали глаза: ливень перестал уже, а её собственный – всё шёл на лице! Ури полез в карман толстовки и вытащил из него взмокшую сигарету-утопленницу. Поместил её в свои ладони, выдохнув в них звенящее вьюгой мерцание: сигарета высохла, заскрипела. Взяв её в рот, он зажмурил левый глаз и долго затянулся – в воздухе заклубился горький дым. Ури просунул правую руку глубоко в карман брюк, скрестил ноги в латинской букве «P», продолжая неспешно наслаждаться курением и смотреть, как девушка плачет, будто танцует приватный танец только для него. - Как же ты красиво плачешь! – Его голос звучал светом, пронзительно. Девушка теперь плакала едва слышно, лишь содроганиями. - Стася… Стася! Ты - самое прекрасное, что я видел на этой земле! Ури выпустил кольцами дым и улыбнулся ей. - Почему ты плачешь, Стася? – Он приблизился к ней вплотную и встал плечом к плечу. Затянувшись снова, выпрямил своё целое крыло, укутав им её: - Расскажи мне, Стася.