Ich liebe dich / Je t'aime

Телефонный звонок был неожиданным и немного раздражающим. Мишель никогда не любил звонки по утрам и зачастую отключал телефон на ночь. Но в этот раз он как-то забыл. И вот результат. Без особого желания он открыл глаза, проклиная все на свете, и приподнялся на локте. Ощущение того, что он находится в комнате один, разбудило его окончательно, и он медленно протянул руку к телефону, который валялся неподалеку от кровати на полу. Телефон все продолжал проигрывать монотонный звонок, который уже успел надоесть окончательно. - Мишель Фабре? – раздался в трубке голос человека, уже уставшего ждать, пока ему ответят. - Да… - ответил тот, зевая. - Это Адлар Шмитц, - продолжал голос с другого конца связи. – Надеюсь, я не слишком рано… - Нет-нет, все в порядке, - заверил его Мишель, между тем уже начиная проклинать этого художника. - Я хотел вам предложить побыть немного моей моделью. Понимаете, я не мог заснуть сегодня, пока не понял, что обязан нарисовать картину с вас. Ну как, вы согласны? Мишель совсем не ожидал такого поворота событий и на несколько секунд просто сидел в постели с приоткрытым ртом. Льющаяся вода, звук которой сопровождал весь разговор, прекратила свой шепот. Только в этот момент он понял, что Генрих все это время был в душе. - Это неожиданно… - сказал француз. - Но вы просто созданы для этого, - сказал художник. - Может… хотя… - Мишель совсем смешался, но потом сказал все же: - Хорошо, я согласен. - Я очень рад! – тут же громко и радостно произнес художник. – Мерси, мсье Фабре! Слышать французские слова от не знающего французский немца было крайне смешно, и Мишель сдерживался от смеха только огромным усилием воли. - Тогда подходите к зданию, где проходит выставка, к трем. Увидимся! За этим послышались только короткие гудки. В следующий момент в комнату зашел Генрих, на ходу вытирая мокрые волосы. Он был только в темных джинсах. Остальное он прикрывать не пожелал. - Кто звонил? – поинтересовался он. - Да так… Ошиблись номером, - неосознанно соврал Мишель. Генрих только пожал плечами, но взгляд его стал еще внимательнее, чем обычно. И этим самым внимательным взглядом он оглядел Мишеля, а потом ушел на кухню. Там еще были остатки от вчерашнего пира, и ему оставалось лишь накрыть на стол. Одеваться он предоставил Мишелю в одиночестве. Во-первых, из-за траты времени, во-вторых, он не ручался за то, что он останется совершенно безучастным к медленным и таким соблазняющим движениям француза. В этот день они лишь прогулялись в округе, далеко не отходя от дома, потому что снова зарядил дождь. Мишелю так хотелось прикоснуться к руке и переплести пальцы, ведь это было так по-французски, но Генрих обычно пресекал все попытки такой вольности. И сделать это на улице в приличном немецком обществе просто не представлялось возможным. Приходилось лишь находиться немножко ближе, чем могут быть просто друзья. Говорить не хотелось вовсе, притом, что все важные новости француз и так выложил по приезде, а Генрих разговорчивостью не отличался. И вот, они шли, слушая только дождь и шум редких автомобилей, проезжающих по дороге. Небо было серым и совсем безрадостным. Так и хотелось побыстрее уехать в солнечную Францию. Но немецкий адепт, что сейчас шел по левую руку, откажется от такой заманчивой идеи, сказав, что он уже брал отпуск полгода назад, это Мишель знал точно. Он только посмотрел на него, но через секунду уже отвернулся. - Ладно, уже, наверное, пора, - сказал Мишель, когда они повернули на другую улицу. - Ты куда-то спешишь? – спросил Генрих. - Мне… нужно пройтись по магазинам, - снова соврал Мишель. – А ты ведь работаешь, так что… - Хорошо, - сухо ответил немец, снова, как и утром, внимательно посмотрев на Мишеля. Французу никогда не предлагали, чтобы с него писали картины, так что сейчас он немного волновался и, придя домой, еще долго выбирал, что можно надеть, ведь он взял с собой так мало вещей, за что сейчас себя просто проклинал. Наконец определившись с выбором, он еще некоторое время медлил подойти к входной двери. Он совершенно не понимал, почему вообще он соврал Генриху утром. Соврав один раз, он начал врать дальше, что было совсем неприятно, ведь они безоговорочно доверяли друг другу. Все это время Генрих был в другой комнате, уткнувшись в ноутбук и делая сложные подсчеты. Все-таки решившись уйти на несколько часиков, Мишель заглянул в другую комнату сообщить об этом. Генрих только кивнул, даже не оторвавшись от экрана ноутбука. Дождь все не прекращался, так что пришлось преодолевать весь путь с зонтиком в руке. Не то чтобы это было тяжело, но зонтик закрывал собой весь вид, который ему так нравился. Мишель неосознанно вздохнул, но продолжил идти дальше. Ему было радостно, ведь не каждый день предлагают позировать для картины. Нужно было проехать несколько остановок на автобусе, ведь место встречи было сравнительно рядом. Тихо работающий надежный немецкий мотор был и вовсе не слышен Мишелю, думающему о приятном событии. О недавно сказанной неправде он и забыл. На время. Вот и его остановка. Вместе с остальными пассажирами, которых оказалось не так много, он вышел, снова попав под промозглый дождь. По его коже пробежали мурашки – после теплого автобуса обстановка на улице показалась еще более холодной. Еще раз передернув плечами, он поднял голову и за непрочной стеной дождя увидел Адлара Шмитца, уже поджидавшего его под своим большим черным зонтом. Мишель было испугался, что заставил его долго ждать, и он сейчас откажется от своей идеи. Но, оказалось, он пришел даже на несколько минут раньше оговоренного. Пожав плечами, он подошел к Адлару. - Долго ждали? – спросил француз. Немец внимательно посмотрел на него. - Нет, - ответил он. – Все нормально… Ну что, идемте? - Да, - только и сказал Мишель, немного смутившись от такого разговора. Больше ничего не сказав, Адлар пошел по улице, и Мишелю пришлось только следовать за ним. Немец шел быстро, так что за ним только и поспевай. Мишель уже выбился из сил, когда Адлар соизволил остановиться. А остановившись, обернулся с улыбкой и несколько секунд еще ждал Мишеля. Они стояли перед домом, стены которого почти полностью были обвиты плющом, еще не успевшим даже пожелтеть. Это заставляло француза немного насторожиться. Он окинул взглядом все здание. - Это ваш дом? – притихшим голосом спросил Мишель. - Не весь, - смеясь, ответил Адлар. – Только одна квартира. Но вы не волнуйтесь, света хватает, несмотря на всю эту зелень. На это француз ничего не ответил, продолжая смотреть на это довольно мрачное здание. Он еще несколько секунд медлил войти, когда Адлар открыл дверь, гостеприимно приглашая его войти. Но, вопреки всем ожиданиям, внутри оказалось достаточно уютно, а ковры, постеленные на пол коридора первого этажа, не создавали излишнего шуму от шагов проходящего. Немногочисленные двери, за которыми должны были быть достаточно большие квартиры, были наглухо закрыты. - Моя квартира на втором этаже, - подсказал художник. И Мишелю не оставалось ничего, кроме как подняться по широкой лестнице наверх. На подсознательном уровне он отметил про себя, что оформление помещения подобрано с изысканным вкусом, который никак не походил на немецкий. Мишель уже и забыл обо всем, осматривая обстановку взглядом профессионала, пока Адлар не сказал, что они пришли и француз может проходить в его скромное жилище. Вырванный из собственных размышлений Мишель даже вздрогнул от неожиданности. Квартира была не такая уж скромная. Да что там говорить! Она была обставлена по высшему классу. Видимо, Адлар зарабатывал не так уж мало денег со своих выставок, и утверждение о том, что хороший художник должен быть непременно голодным, к нему ни в коем случае не подходило. Вначале выпив чаю и поговорив обо всяких делах искусства и не только, они наконец прошли в студию художника, которой было отдано большее пространство квартиры. Полумрак, вначале царивший в комнате, рассеялся за одну секунду, когда Адлар включил свет, который сиял отовсюду, что с непривычки было очень непривычно для глаз. - Вот и мое основное обиталище, - сказал немец, разведя руками в стороны. Мишель кинул взгляд вглубь этого обиталища. В глаза сразу же бросался художественный беспорядок. Тут и там валялись грязные тряпки, стояли прислоненные к стене незаконченные картины и наброски, где-то около окна валялся набор кисточек и красок… - Простите за беспорядок, - нисколько не смущаясь этого самого беспорядка, сказал Адлар. Француз только помотал головой, показывая, что совсем не обращает внимания на разбросанные вещи. Он продолжал осматриваться еще некоторое время и, увлеченный этим интереснейшим занятием, совсем не заметил, как немец приступил к подготовке своей работы. Установив мольберт, последний штрих подготовки, он подозвал Мишеля. От неожиданности тот даже вздрогнул, но сумел быстро справиться с эмоциями. - Но я хочу вам сказать, что… эммм… - Художник чуть смешался. – Что вам придется снять вашу верхнюю одежду и рубашку. Сначала на лице Мишеля отразилось непонимание, потом небольшое смущение, которое он испытывал довольно редко. - Это обязательно? – все-таки смог произнести Мишель. - Концепция моей картины того требует, - беспрекословно произнес Адлар. Вздохнув и подумав еще немного, Мишель принялся стаскивать с себя одежду. Увидев этот обвитый плющом дом, он уже начал жалеть о том, что вообще согласился на эту авантюру. Проклиная себя, он положил рубашку на тумбу, где было хоть какое-то свободное место. Художник показал примерную позу, угодную ему и попросил некоторое время застыть в таком положении. Мишель послушался, смирившись с тем, что на, по крайней мере, час, ему придется укротить свою подвижную натуру. - Зачем вы приехали сюда? – делая набросок, спросил Адлар. Мишель подумал о том, можно ли говорить при столь нелегком деле как позирование, потом немного поразмышлял над ответом. - К другу, - все же решился сказать он. - Надолго? Сказав это, Адлар взял другой карандаш. - Не совсем. Скоро уезжаю. После такого непродолжительного разговора художник всерьез занялся делом и в течение получаса не проронил ни слова. Потом попросил немного изменить положение и снова замолчал. Мишелю показалось, что он даже задремал, привыкнув к такому положению. Он заскучал очень быстро, и то, что он не мог разговаривать, еще более удручало его. - Вот, набросок готов. Эти слова неожиданно ворвались в сознание француза, уже готового уложиться куда-нибудь, неважно куда, но только чтобы можно было заснуть. Он встрепенулся, как маленький воробей и, забыв надеть рубашку, подошел к развернутому в его сторону мольберту. Легкие линии, сделанные карандашом, еле заметные, но все же четкие, в точности напоминали Мишелю самого себя, только немного в абстрактном варианте. Французу несказанно понравился этот набросок, но он решил не проявлять всех своих эмоций, ограничившись лишь замечанием: - Неплохо… Адлару было достаточно такой оценки его работы, и он повернул мольберт обратно к себе. Еще некоторое время он не обращал внимания на свою модель. Француз, опомнившись, уже начал собираться. А Адлар все продолжал стоять перед только что начатой работой. Потом провел пальцами по панно. - У вас замечательный торс, - словно в задумчивости произнес художник. – Я бы хотел взять с вас еще один набросок… Мишель удивленно вскинул брови. Такого он уж точно не ожидал. Приостановившись, он задумался на пару секунд. - Всего лишь завтра, - объяснил художник. – Больше я не смею вас эксплуатировать. Мишель окончательно оделся, прежде чем сказать: - Хорошо, я постараюсь. На этом Адлар остался совершенно доволен. Больше в этот день он француза действительно не задерживал, и, после того, как они попрощались на пороге, Мишель ушел. На душе у него были смешанные чувства, но то, что не стоит говорить обо все этом Генриху, он знал точно. Оказалось, солнце, которого, впрочем, нельзя было увидеть за плотным слоем туч, уже давно готово было закатиться за горизонт. Снова дождь… Но теперь он казался каким-то противным, словно так и норовил сделать так, чтобы прилипло больше грязи. Мишель неосознанно смахнул одну каплю со своего руки, которой держал зонт. Когда он вернулся домой, то обнаружил ту же картину, что и покинул: Генрих, сидящий за компьютером и внимательно читающий текст на экране. Разве что кружка кофе добавилась. Он даже не обратил внимания на только что вошедшего француза. Мишель, впрочем, не спешил обращать на себя внимания. Сняв верхнюю одежду у порога, он тут же прошел на кухню. Конечно, он не хотел мешать немцу, тот всегда раздражался, если его покой нарушают. Но сегодня была другая причина. Мишель принялся готовить вкусный ужин. Когда он готовил, в его душе всегда наставало какое-то подобие умиротворения. Вот еще один раз Адлар украдет у него время, которое он мог бы провести со своим Генрихом. Вот еще несколько дней, и он снова уедет… И так вечно, всегда кому-то из них приходится уезжать, и они не успевают сказать чего-то важного, чего-то, на что всегда не хватает времени. Мишель потер переносицу, но поднял руку так резко, что задел солонку. В результате просыпалась добрая четверть соли. Со вздохом француз присел на корточки и стал собирать соль в горсть. Когда половина дела была сделана, пришлось протереть на кухне пол. - Все равно давно не убирались, - говорил он себе, отвлекая от обыденной рутины. Все это время Генрих не говорил ни слова, и тишина начала угнетать француза. Он включил радиоприемник, чтобы хоть немного рассеять эту гнетущую тишину. Веселенькая бессмысленная песенка на немецком хоть немного заглушала эту тишину. Мишель вздохнул и принялся продолжать готовить салат. Ему вспомнился тот день, когда Генрих встретил его в Париже после первой разлуки. И как он сам страстно желал встретить его вновь. И его желание сбылось. Вот только одно оставалось неизменным: разные города, разные страны… - Ой!.. – невольно воскликнул Мишель. Эта вполне мотивированная реакция была вызвана нечаянным прикосновением пальца к нагретой сковороде. Он подставил свой палец под холодную воду. Даже теперь Генрих никак не отреагировал!.. Мишель продолжил заниматься поварскими делами. Еще через полчаса ужин, вкусно пахнущий и восхитительно выглядящий, был готов. Француз позвал своего единственного едока. Этот самый единственный едок еще не приходил некоторое время. Мишель подошел к окну, начал вглядываться в туманную пустоту мюнхенской улочки. Холодно и пусто. Именно такая атмосфера царила сейчас здесь. А почему?.. Он не мог понять. Генрих зашел тихо, чем почти испугал Мишеля, да так, что тот вздрогнул. - Пахнет вкусно, - почти без эмоций сказал немец, усаживаясь за стол. - У тебя что-то случилось? – вместо благодарности за оценку спросил Мишель. - Нет, ничего. Оба сели ужинать в полнейшем молчании – Генрих, уткнувшись в свою тарелку, а Мишель, осторожно наблюдая за Генрихом. И только радио весело щебетало о прекрасной погоде на завтра. - Хочешь, сходим куда-нибудь завтра? – неожиданно прервал повисшую между обоими тишину немец. - Я?.. – Мишель растерялся на секунду, вспомнил, что Адлар просил его прийти и завтра, поэтому пришлось соврать и на этот раз. – Прости, я не могу. Завтра закрывается выставка картин модернистов, так что… - Понятно. На этом резком ответе и закончился их короткий разговор. Француз места себе не находил от того, что увяз в этой неправде, что повернуть назад уже никак нельзя. А сам Генрих… никогда нельзя было догадаться, о чем он думает. Даже после стольких лет общения с ним Мишель был бессилен в этом нелегком деле. На следующий день Мишель проснулся уже один. Генрих ушел на работу рано и будить ради извещения об этом француза не стал. Тот еще немного повалялся в постели, но потом вспомнил, что ему надо было собираться на маленькую работу модели, и стал одеваться со скоростью молнии, на ходу перекусывая бутербродом. На лестничной площадке он оказался уже через десять минут. Погода была действительно прекрасная, и неплохо было бы прогуляться где-нибудь в парке, взяв за руку любимого человека, но именно сегодня у него было другое занятие. Он уже помнил, как добраться до квартиры художника, так что сопровождение ему уже не требовалось. Прогулочным шагом он дошел до дома, обвитого все еще зеленым плющом, остановившись на несколько секунд, чтобы вспомнить нужную квартиру. Оказалось, Адлар Шмитц уже давно ждал его и даже приготовил мольберт с кисточками. Ничего не сказав, кроме приветствия, он приступил к работе сразу же, как Мишель принял надлежащий вид, то есть сняв не только рубашку, но уже и брюки, как попросил художник. В качестве одежды выступала только белая простыня, на которой Мишель вымещал все свое переживание, достаточно измяв ее. Адлар несколько раз подходил к нему, поправляя позу. Мишель уже проклял тот час, когда он с ним вообще встретился, но его размышления прервало нечто неожиданное. Вдруг он почувствовал прикосновение губ к своему плечу. Не случайное. Намеренное. - Что вы?.. – Француз растерялся настолько, что не смог договорить. - Тсс… - только и произнес Адлар Шмитц. Он продолжал покрывать поцелуями плечо Мишеля. Тот помедлил отреагировать от таких неожиданных действий, но потом повернулся и попытался оттолкнуть художника. Но это не удалось сделать так легко. Оказалось, в таком худощавом теле было немало силы. - Неужели ты не хочешь?.. – между поцелуями шептал Адлар. – Как только я тебя увидел, сразу все понял… Спустя минуту таких манипуляций оба оказались на полу. Отстранившись на секунду, Адлар принялся стаскивать с себя одежду. Мишель хотел воспользоваться моментом и вырваться, но этого совсем не удалось сделать. Он принялся кричать, но вдруг голос пропал, так что из горла вырывался только хриплый шепот. Между тем губы художника спускались все ниже, а язык уже коснулся пупка. Такие прикосновения были совершенно неприятны. Он продолжал вырываться, но все попытки были неудачными. Губы Адлара уже спустились в область паха, уже коснулись… Вдруг дверь раскрылась со страшным стуком. Мишель осознал, что все это время этот звук был не биением его сердца. Стучали в дверь все громче и громче. Адлар был неожиданно откинут ногой в сторону. Над Мишелем склонился не кто иной как Генрих, его любимый немец. Лицо его было искажено злобой. Он быстро бросил одежду Мишелю и еще раз врезал художнику ногой. Получилось снова в живот. За это время француз успел одеться. Конец драки он наблюдал уже со стороны… Солнце пригревало последними теплыми лучами. На небе не было ни одного облачка, а на улицах – совсем мало людей. - И как ты узнал… все это? – спросил Мишель, отпивая из своей чашки кофе. Они сидели в кафе. На удивление француза Генрих совсем не ругался, даже виду не подал, что злится. Они просто вместе ушли из квартиры художника, оставив его оправляться от ударов. - Когда ты сказал, что пошел по магазинам в воскресенье. Мишель непонимающе посмотрел на Генриха. - Не знаю, как у вас, но в Германии ни один магазин по воскресеньям не работает. И вот… Француз тут же понял, как он глупо врал все это время. Проколоться на такой мелочи! - Адрес?.. - Заглянул в справочник. В принципе, я предполагал, что так и будет. Снова повисло молчание. Но уже не то, холодное, а теплое и уютное. - Прости меня, прости, - пустился в извинения Мишель. - Не надо, - прервал его Генрих. – Но ты уже скоро уезжаешь, не стоит портить поездку этим… - Я не уеду, - неожиданно сказал Мишель. – Не могу так больше жить. Надо только вещи перевезти и все уладить с работой. - Ты не обязан… - Я хочу. Будем жить вместе. Генрих взглянул на своего француза. Тот был полон решимости и от своих слов не отступил бы. Именно в такие моменты он любил его еще больше. Вдруг ему захотелось повалить его на стол прямо здесь, на улице, но с большим усилием он удержал этот сумасшедший порыв. - Будем, - только и ответил Генрих. Солнце только теплее засветило со своего чистого неба. Через полгода картина, на которой был изображен прекрасный светловолосый юноша, была благосклонно оценена критиками и продана за круглую сумму.