Ich liebe dich / Je t'aime

Утро субботы… хотя скорее это уже было немного за полдень, началось для Генриха с того, что он почувствовал мягкие, чуть припухлые губы француза на своем плече, которое не было прикрыто одеялом. На работу он, ответственный и трудолюбивый, впрочем, как и все немцы, вставал рано, но выходные посвящал только отдыху, чтобы достаточно восстановиться к следующей неделе. Если не было более важных дел. Он покрепче зажмурил глаза, чуть улыбаясь. Еще можно было немного поваляться в постели, что Генрих и сделал добросовестно. Поток его сознания со всяких мелочей перекинулся вдруг на размышления о том, как же это Мишель поднялся раньше него. Причем после всего того, что было… несколькими часами ранее. Лениво поставив одну ногу на холодный пол, Мишель еще около минуты привыкал к холоду, тут же окружившему его, так что первое желание было вновь забраться под одеяло. Но, собравшись с силами, Мишель накинул на себя халат Генриха, который нашел в шкафу, и отправился на кухню. За окном стояла пасмурная погода. Лужи только подсыхали, потихоньку теряя свои контуры. Француз начал обследовать содержание всяческих ящичков и холодильника, поминутно покачивая головой и говоря что-то недовольное. Но уже через двадцать минут кастрюля с чем-то восхитительно вкусным аппетитно булькала, а Мишель уже готовил вкусный пирог. - Уже готовишь? – усмехнувшись, спросил Генрих. Он уже был в брюках и светлой рубашке, аккуратно разглаженной и чистой. Сев за стол, он начал бездумно смотреть в окно. - Только для тебя, - повернув голову и улыбнувшись, ответил Мишель. - Я соскучился по твоей готовке… - Мне кажется, я уже разучился готовить. - Ты готовишь лучше всех. В ответ на это Мишель только усмехнулся, добавив последнюю щепотку корицы для пущего эффекта. Наконец, вкуснейший французский завтрак был готов и в полной мере подан на стол. Генрих даже не смог удержаться от того, чтобы облизнуться. Запах просто сводил с ума. Тут уж не оказалось времени для разговоров, и он просто вкушал те вкусные блюда, которые были приготовлены только для него, от чего казались вкуснее еще больше. Он ел и слушал, как Мишель рассказывает ему всякие милые глупости, которые произошли с ним в последнее время, и попутно ел, лениво перебирая кусочки того, что сам же и приготовил. - Чем сегодня займемся? – спросил в конце рассказа о недавно посещенном фильме Мишель, когда уже через силу затолкал в рот последний кусок пирога. Генрих еще некоторое время доедал то, что ему посчастливилось попробовать. - А ты что хочешь? – наконец спросил он. Мишель принялся раздумывать, постучав несколько раз по подбородку. - Здесь недавно открылась выставка Адлара Шмитца… - тихо начал француз. – Он пишет в стиле графики. Не хочешь сходить со мной? Он с ожиданием посмотрел на немца. Тот сначала принял очень занятой вид, будто каждая секунда стоила ему миллионов, но через минуту не смог выдержать взгляд француза, будто на него смотрел брошенный котенок. Его котенок. - Ладно, - смилостивился Генрих, - пойдем посмотрим на твоего… Шмитца. И взгляд брошенного котенка тотчас же изменился на взгляд котенка, только что обретшего хозяина. - Но только недолго, - поспешил разочаровать его немец. Котенок несколько поутих. Погода во второй половине дня разительно отличалась от погоды предыдущего дня. Наконец выглянуло солнце, и подул относительно теплый ветерок. Листопад и тот был менее интенсивным. А Мишель радостно останавливался на каждом шагу, чтобы запомнить все мелкие детали мюнхенской осени – уж больно хороша она была. Генрих только недовольно поглядывал на своего спутника. Порой ему хотелось достать откуда-нибудь веревку и привязать его к стулу, чтобы хоть ненадолго обездвижить француза. Он шел спокойно, без какой-либо эмоции на лице. Хотя от последней мысли на его губах появилась еле заметная ухмылка. Вот и оно серое неприглядное здание. Около входа был стенд с объявлением о выставке Адлара Шмитца. Кто-то уже услужливо пририсовал свое маленькое творчество поверх его графического творения, а уголок снизу был оторван, видимо, в качестве сувенира. - Я ненадолго, - пообещал Мишель около входа, - только на полчаса, не больше… Да, конечно, на полчаса… Генрих знал, что от таких выставок его француза не оторвать в течение, как минимум, трех часов, так что заранее он собирал все свои внутренние силы, чтобы стерпеть скучное мероприятие. В любом случае вечером он возьмет то, что ему полагалось за такое терпение. Генрих снова ухмыльнулся. Они зашли в здание. Нужно было пройти на второй этаж, что они и сделали. Оказалось, на этой выставке присутствовало довольно много людей, многие с интересом рассматривали работы графиста, медленно переходя от одной работы к другой. Генрих тоже решил принять знающий и заинтересованный вид, чтобы не выделяться из толпы. А Мишель… Теперь его было не оторвать, и он стоял перед каждой работой минут пятнадцать, чтобы ухватить все детали. Наверное, более восторженного посетителя эта выставка не видела и не увидит. Солнце уже начало опускаться, когда француз, наконец, подошел к предпоследней работе. - Я вижу, вы интересуетесь работами в стиле гранж? Мишель обернулся к спрашивающему. Перед ним был высокий худощавый коротко стриженный человек лет тридцати, в джинсах и бежевом свитере. Говорил он по-немецки, что, впрочем, не было удивительно, просто на некоторое время Мишель забыл, что он находится в Германии. - Да, мне интересен этот жанр, - ответил француз, снова повернувшись к картине. - Я помню, как мне сложно давались последние штрихи… - задумчиво продолжил человек. – Но, как видите, я закончил эту картину. - Так вы автор? – спросил Мишель, резко обернувшись. - Да, - просто ответил человек. – Мое имя – Адлар Шмитц. Художник протянул руку. Мишель еще некоторое время просто глупо смотрел на него, опомнившись весьма поздно. - Мишель Фабре… - чуть ли не шепотом сказал он, принимая рукопожатие. – Так это вы автор всех этих работ? Я вас представлял немного по-другому… - В шапочке и с бантом на шее? – усмехнулся Адлар. - Ох, нет, простите, я не это имел в виду, - совсем смешался Мишель. - Вы приехали из Франции? – спросил художник. - Да, да, из Парижа. - Неужели ради моей выставки? – снова усмехнулся Адлар Шмитц. Но на этот вопрос Мишель не смог ответить, потому что его окликнул Генрих, поторапливая в сотый раз. В помещении была небольшая закусочная, так что последние полтора часа он провел там. - Простите, мне уже пора, - извинился Мишель и уже хотел уйти. Но художник остановил его, ухватившись за его руку. - Вот, возьмите, - сказал он. – Это моя визитка. Мишель растерянно взял предлагаемую ему визитку и зачем-то дал свою. После этого он быстро пошел к выходу, где его уже ожидал Генрих. Спускавшись по лестнице, он молчал, не сказал ни слова и на улице, идя по широкой дороге. Мишель только и мог, что поспевать за ним. - С кем ты разговаривал? – наконец спросил он, когда они подошли к маленькому недорогому ресторанчику. Был уже вечер. Холод отбирал последние силы, и единственное спасение виделось только в теплом помещении ресторана. Даже через широкие окна можно было увидеть, что нужно было еще потрудиться, чтобы поискать свободные места. - С автором выставки, представляешь? – воодушевленно ответил Мишель, обрадованный тем, что на него, наконец, обратили внимание. На время разговор пришлось прервать, чтобы найти свободные места. Было довольно светло, так что даже от света можно было согреться. - Он просто подошел ко мне и спросил о картине, - продолжил француз, когда они уселись за свободный столик. От волнения он даже перешел на свой родной язык. – А потом представился! Я совсем не ожидал такого… В ответ на это Генрих только сильнее нахмурил брови, но ничего не сказал, что совсем не огорчило его спутника. От сегодняшней встречи он был настолько счастлив, что ничто не могло огорчить его радостное настроение. О визитке он как-то забыл упомянуть. Они заказали простой ужин, тем не менее, оказавшийся очень питательным. Хотя, по мнению Генриха, кухня его личного французского повара была во много раз лучше. Больше за столом они не касались темы графики и одного отдельного графиста. Они вообще разговаривали обо всякой ерунде, ничего не значащей, но милой оттого, что говорил близкий человек. Не видя друг друга так долго, они нестерпимо соскучились. Такая мука продолжалась уже довольно долго и от этого становилась еще мучительнее. Но каждый пытался не показывать этого, скрывая все под каждодневной рутиной. Упала задетая ваза, не разбившись только чудом. А может, из-за повышенной мягкости ковра. Оказалось на полу и сорванное с крючка пальто. Иногда их страстные порывы просто не знали предела, и вот, только вернувшись и закрыв за собой дверь, они совершенно забыли о том, что же вообще сегодня происходило. Порывистые, немного грубые поцелуи, быстрые прикосновения, одежда, падающая к ногам… Странно, что сама квартира все еще могла устоять на месте. Наконец таким сложным путем они добрались до спальни, хотя Мишель был готов на все еще в коридоре. Сдержанность Генриха его порой раздражала, но в целом он давно к ней привык. Прервав долгий поцелуй, немец схватил Мишеля за плечи, давно обнаженные к тому моменту, посмотрел на него еще несколько секунд, будто оценивая, а потом повалил на кровать. - Ты, как мороженое, - шептал Генрих между поцелуями, которыми он покрывал тело француза. – Хочется съесть всего без остатка… В ответ на это Мишель только усмехнулся, потому что на связную речь просто напросто не был способен. Генрих прикусил мочку уха, он знал, что от этого Мишель всегда только заводится еще больше. Темнота скрывала обоих, тишина в комнате лишь создавала атмосферу еще большей уединенности, стоны, которые раздавались порой, были, словно музыка, а то, что они так долго не видели друг друга, только добавляло страсти, будто было время, когда они только познакомились. Как и тогда Генрих не придал большого значения подготовке к процессу, тут же приступив к его выполнению. Француз совсем не сопротивлялся такой грубости, она ему даже нравилась, и боль, испытываемая порой, только добавляла наслаждения. Момент, когда они были единым целым, хотелось продолжить навечно… - Я никогда не хочу с тобой разлучаться, - прошептал Генрих через некоторое время, когда опустился рядом с французом на шелковое покрывало. - И я, - просто ответил Мишель. Он перевернулся на живот и теперь созерцал в полутьме лицо своего любимого немца, порой прикасаясь к нему кончиками пальцев. Все было бы хорошо, но оба задумались о дальнейшем. Скоро Мишель уже должен был уехать, и они опять должны будут существовать врозь. Когда они были в разных городах, в разных странах, они действительно только существовали, жить им удавалось, лишь когда они были вместе. С такими невеселыми мыслями они и заснули, обнявшись так крепко, что вряд ли представлялось возможность их разъединить.