Сборник драбблов на разные темы

Маленькая девочка быстро пробегала, миленькая девочка помойку поджигала. Как горели джинсы, девочка смотрела, ну а вместе с джинсами… к черту все сгорело. Девочкой, если что, была моя скромная персона. Мне было то ли семь, то ли восемь лет, и правда очень хотелось посмотреть, как эти самые джинсы горят. Как добыла зажигалку – помню смутно, судя по всему купила в ближайшем ларьке за шесть рублей. Откуда они у меня были – понятия не имею. А еще в реальности со мной поджигал соседский мальчик, и потом я испугалась, что нас поймают и накажут за это. Помойка-то правда сгорела. Я сбежала из дома и убрела куда-то очень далеко, но за подожженную помойку мне ничего не было. Даже за побег не было, меня просто нашла бабушкина подружайка и вернула обратно. А еще в моем детстве был эпичный эпизод, когда четырехлетняя Саша тупо выбежала из дома. И смылась. И меня очень-очень долго не могли найти, хотя искали и бабушка, и дедушка, и вроде бы часть соседей. В конце концов я вышла из-за угла дома, и ехидненько так поинтересовалась: — Бабушка, а ты не меня ли случайно ищешь? Сидеть потом было больно, насколько я помню. Прыгалки — они тогось, довольно болезненная штука, если применять их к ребенковой заднице. Что там у нас еще? Ах, да. «Дружба» с соседским мальчиком. Тут я точно помню: мне было восемь, ему семь. Он весил сорок килограмм и был похож на молодого свиненка. Я — двадцать, и мама считала, что я полновата. Мальчик за мной «ухаживал». Иногда чинно поил пепси с печеньками под присмотром своей мамы. А иногда бегал за мной с воплем «я тебя трахну!», а я удирала, теряя сандалии. А еще мы играли в «догони меня, кирпич». Буквально. Причем я промахнулась, а он попал. Было, опять же, весьма больно и повторять сей ценный опыт я не рекомендую. Однажды мальчика подговорили друзья моего дяди (он старше на 6 лет всего, так что был вроде вредного старшего братца), и он решил, что со мной дружить — такое себе. А потом подошел, поднял, перевернул вверх ногами, и от души стукнул головой о землю. И уронил. Ору быыыыло… После этого случая бабушка решила, что с меня хватит, и устроила так, что юный свиненок больше из дому не выходил. Правда, слышал мои вопли только дед, а она узнала по моим рассказам, но эт мелочи. Подумаешь, на первом этаже жили… У другой бабушки, точнее прабабушки, тоже было так себе. Например, я помню пару эпизодов. Мне около девяти лет. Я сижу с книжкой, читаю. Братец (разница в четыре с половиной года) действует на нервы и требует внимания. И нудит. И дергает. И мешает. Активно. Бабушка с этим, естественно, ничего не делает. В конце концов детский мозг не выдерживает, и братец получает книжкой по балде. Ревет. А я получаю сорокаминутную лекцию о том, что он маленький, и я должна была с ним играть, а не читать свою книжку, и тем более не имела права его стукнуть. Может, оно конечно и правда, только по мне — стоило ребенка хоть немного воспитывать. Да и есть и другой случай. Противовесный, так сказать. Вечер. Возраст примерно тот же, скорее всего тот же год. Братец надел на голову черный пакет, и требует, чтобы я на это посмотрела. Я отказываюсь и закрываю глаза, потому что это глупость несусветная. Дитятко подбегает и со всей дури головой разбивает мне губу. Кровища, рев, занавес. Что делает прабабушка? Правильно, не говоря ему ни слова, обрабатывает пострадавшую. Мелкому за это не было ни-че-го. Вообще. Он же маленький! С течением лет лучше не становилось. Переехав от бабушек в отчий дом, я попала в «родную» ненавистную школу, где первое время все так же была заводилой, на пару с одним мальчиком. А потом, на одном из уроков, где делали «ленты времени» мы кидались бумажками, оставшимися от этих лент. Я попалась, он — нет. Меня это возмутило, и я его сдала. И на следующем уроке, на английском, получила ручку в ладонь. Прям в серединку. Почти насквозь. Крови и как ручку из меня извлекали, я не помню. Зато помню боль. Адскую. Странно, что шрама не осталось. С той поры началась травля. Сначала меня били в школе, но это безобразие пресекла классная руководительница, сделав мальчикам «втык». А потом это перенеслось за школьные стены. Каждый день, после занятий, четверо мальчиков бежали за мной, и, если мне не удавалось дворами удрать, били. Причем с каждым днем они подбирались все ближе к моему дому. Однажды меня свалили прямо у поворота, за которым была дверь в родной подъезд. Я была с тяжелым рюкзаком, и встать не могла. Барахталась, как жук, а снять его или подняться — никак. Главный заводила ударил меня ногой в живот и плюнул в волосы. А его компашка тем временем пинала мои любимые красные лакированные туфли. В снег. Для лакированных туфель снег — это смерть. Безоговорочная. Я это знала. И во мне поднялась ярость ребенка, у которого отнимают любимую вещь. А вместе с яростью поднялась и я. Дружки заводилы разбежались, как только поняли, что все серьезно. А я подняла на уши маму, класс, и вообще всех, до кого дотянулась. Только, узнав ситуацию этого мальчика, отвечать ему больше не смогла. А жаль. Впрочем, это совсем другая история. Прекратилась ли после этого травля? Нет, конечно. Стала менее явной, разве что. Но со мной не сидели за партой. От меня отшатывались, и говорили, что я заразная. Или воняю. Или еще что. Я даже могла подходить к одноклассникам, вытянув руки, как зомби, а они разбегались. Я делала вид, что мне весело, но на самом деле… было паршиво. Крайне. До сих пор не могу до конца убрать появившийся тогда тактильный голод. Постоянно трогаю близких, как бы доказывая себе, что я не заразная, и меня можно трогать. И от меня ничем не воняет. Гипертрофированная кинестетичность и желание ВСЕХ ОБНЯТЬ — это оттуда. Учителя? Говорили, что я как-то не так общаюсь с одноклассниками. Мама боялась перевести в другую школу, и считала, что будет так же. На любую жалобу: «не обращай внимания». До сих пор ненавижу это трижды яццкое «не обращай внимания». Потому что это невозможно, твою-то гипотенузу! Невозможно не обращать внимания, когда с тобой никто не хочет сидеть за одной партой, когда от тебя натурально шарахаются, когда мальчик на класс младше подбегает, бьет и убегает обратно. Когда тебя ненавидят за все подряд, от книг, до того, что ты не пьешь. Невозможно. Особенно когда в гребанном аду друзей у тебя НЕТ. В лучшем случае — приятели, которые подставят при случае и врут с три короба. Возвращаясь к написанному… Хотела бы я, чтобы моего ребенка воспитывали, как меня? Да ни в жизнь. Я ему не враг. Мое воспитание носило эпизодический, противоречивый характер, и во многом по итогу воспитала себя я сама. Я нашла себе коллективы, где меня любили. Я заставила себя уважать, пусть и не любить, в школе. Я вправляла мозги брату, которого избаловали. Я же и боролась с насаженными в школе тараканами, и борюсь до сих пор, временами боясь сделать что-то совершенно элементарное. Мне страшно звонить по телефону, страшно приходить в любой новый коллектив, страшно принимать на себя ответственность. Я все делаю вопреки, на чистом упрямстве и через-силу веселье. И я такого своим потенциальным детям точно не хочу.