Шестой факт

Нередко дно оказывается единственным спасением: от него можно оттолкнуться.

Мне нельзя садиться в автобус – даже если отец мало внимания обращает на меня, он заметит, что я пришла домой слишком рано. Зря нам, что ли устанавливали автоматическую систему управления домом? Я решаю прогуляться. Иду посреди дороги. Ноги держат слабо, поэтому начинаю бежать, постепенно переходя на очень быстрый темп. Вокруг меня ездят автобусы, пару раз мелькнули черные автомобили, такие у нас только у привилегированных Членов Общества – верхушки фракций, Лидеры, их семьи. Водителями давно служат Дружелюбные, как у частных лиц, так и в автобусах. Афракционеров пытались научить, но им то ли этого не надо, то ли не получалось никак. Когда-то здесь везде стояли светофоры, это такие штуки, регулирующие движение. Еще были пешеходные переходы, огражденное место, призывающее переходить дорогу только там. Не знаю. Будь на дорогах много машин и автобусов, я бы все равно шла посреди дороги. Проносящиеся мимо на огромной скорости металлические корпуса заставляют мобилизоваться, отвлекая от мыслей. Значит, я – Дивергент. Даже про себя это произносить опасно. Интересно, а Эрик уже понял это? Возможно, именно в этом факте кроется его мнимая забота, переходящая в угрозы. Поймать Дивергента, предварительно за ручку доведя его до нужной фракции – что может быть почетнее? Освободить Общество от несовершенного человека. В школе на уроках Истории Фракций старательно замалчивают, что в прекрасном, всесторонне развитом и идеальном мире существуют Дивергенты – люди, рожденные не подчиняться. Они не могут, да и не хотят выбирать одну фракцию, и это считается достойным поводом для их истребления. Ведь глядя на них, многие Нормальные Члены Общества могут решить, что они тоже достойны выбора нескольких фракций, а в этом случае, как уверяют Лидеры, наступит анархия, будет новая революция! Примерно такая же, как более ста лет назад, когда и ввели систему фракций. Если я правильно помню, при выборе фракции мы как бы отказываемся от всего остального, что лежит вне фракции. Но на самом деле, всегда существовал некий негласный «перевес». Эрудиты отрекаются от физически развитых тел и доброты, Дружелюбные отрекаются от знаний и правды, Бесстрашные отрекаются от искренности и доброты, Искренние отрекаются от доброты и спорта. Отреченные отрекаются от всего. Дурацкий фразеологический оборот. Быть Бесстрашным и при этом демонстрировать мозги – можно, но не смей проявлять милосердие. Держать тело в тонусе Дружелюбным позволено, но ни в коем случае нельзя спорить друг с другом. И все в подобном духе. Эрудиты могут позволить себе подискутировать, посоревноваться, но им нельзя давать всю информацию разом, как это делают Искренние. А Дивергенты – это те, кто может все. И одновременно ничего. Они – мы, черт возьми – как пародия одновременно на всех, как вышина, на которую никогда не взберутся самый умный Эрудит, самый правдивый Искренний, самый смелый Бесстрашный, самый неравнодушный Отреченный, самый добросердечный Дружелюбный. Дивергент – самое худшее, что могла породить матушка-природа, их – наш! – мозг устроен иначе, они – мы – не поддаются никакому воспитанию, ни кнутом, ни пряником. Официально их не существует. На деле их уничтожают при малейшем подозрении. Эрик рассказывал про рейды поисков Дивергентов. С удовольствием рассказывал, смакуя детали. Садист и ублюдок. Я добегаю до ближайшего угла и устало опираюсь на него, тяжело дыша. Как обычно, напряжение физическое позволило напряжению моральному немного смягчиться. Подведем итоги. Я бессильно сползаю вдоль стены на пол. Надо разложить все по полочкам, как Эрудиты. Раз уж у меня есть к ним тенденция, надо пользоваться, пока не отшибли. Я – Дивергент. Это минус. Кладбищенский минус. Про это знает пока что лишь Тори, которая обещала молчать. Это крохотный плюс. Могу ли я ей доверять? Это минус. Знает ли Эрик? Это минус. Толстый и бьющий по нервам. Раз мне удавалось скрывать это столько лет, можно попробовать и дальше так себя вести, то есть линия поведения для этого выработана. Это плюс. Моделирование в Бесстрашии. Огромный, возвышающийся над остальными и конкретный минус. Я могу попробовать им управлять. Колеблющийся и почти не существующий плюс. Если рассматривать систему перехода в Бесстрашие, то мне надо уже заказывать венок на надгробие, ибо смерть моя будет быстрой и болезненной. Если идти в любую другую фракцию – позор и опять-таки смерть, ведь Эрик молчать не будет. Если уйти к афракционерам, то позор можно избежать – что взять с этой отщепенки? – но вот выживу ли я, непонятно. Афракционеры никогда не славились любовью к новичкам. Как ни кинь, везде убьют. Радужные перспективы, блестящее будущее… Тут запах сточных вод и мусора резко доходит до затуманенного мозга. Я впервые оглядываюсь. Здесь полностью разрушена дорога, она оголяет канализационные системы и пустые станции метро. Это место лучше обходить стороной, особенно в темное время суток. Здесь живут афракционеры. Нищие, вонючие, обшарпанные, лишь некоторые из них работают и получают зарплату, в основном они предпочитают искать съестное по помойкам и валяться на земле в алкогольном бреду. Моя фракция единственная жалеет их, но я никогда не видела смысла в этом. Всегда есть другой выход. Неожиданно я устыдилась своих мыслей. У них, значит, выход есть, а у меня нет? Беатрис, да ты зажалелась уже себя, хватит! Ничего не потеряно, пока я еще жива. Я могу дышать, а значит, могу все. Я вижу афракционера, стоящего на противоположном углу. Он небрежно одет в коричневую одежду, его кожа обвисла. Он уставился на меня. Интересно, я давно уже тут сижу, не видя никого? - Извините, мэм, - его голос дребезжит. – Нет ли у вас поесть чего-нибудь? Я чувствую комок в горле. Прошедшие годы научили меня не бояться их, я смогу защититься в случае нападения подобных полускелетов-полулюдей, но жалеть их у меня получается мало. Я вижу их насквозь. Я вижу то, за что Бесстрашные периодически гоняют их. За то, что они такие никчемные. За то, что они ненавидят нас, фракционников. За их жестокость к «наиболее удачливым», за их стремление провонять весь город. За их действия, за их внешний вид. И вот она, основная причина, по которой я никогда, даже в случае смертельной необходимости, не буду прятаться среди них. Я ненавижу их. И вряд ли это изменится. Я качаю головой. У меня есть пакетик сухих яблочных долек, но хрена-с-два я ему сейчас их предложу! Приходится подниматься, его глаза неотрывно следуют за мной. Неожиданно он делает рывок вперед, хватая меня за запястье. Я машинально бросаю его через бедро, и только через мгновение до меня доходит, что я сделала. Мое сердце бешено колотится. Я прижимаю руку ко рту, чтобы не закричать. От отвращения, от отчаяния. Афракционер лежит на земле, у моих ног и смотрит с ужасом на меня. - Прошу… прощения, - бормочу я и снова бегу. До дома осталось немного, я слишком долго размышляла, время почти уже вышло. Я только что защитилась, но почему мне так плохо от этого? Чего я боюсь? Я не убила снова, я просто… опрокинула его, что же со мной творится? Почему мне кажется, будто я совершила что-то непоправимое? В чем дело? Так и найдя ответов, я добираюсь, наконец, до дома. Я нервно заправляю выбившиеся пряди за уши. На пять минут раньше, чем делаю это обычно, если верить моим часам. Тело вспотело, надо будет принять душ и выстирать одежду, завтра мне ее же одевать на Церемонию. Я падаю на ступеньки, как будто мне девяносто лет. Серый цвет вокруг настраивает на линию обороны. Обороны от своей семьи, членов фракции, себя самой. Дома, одежда, прически – все это предназначено для лишения эгоизма, тщеславия, жадности, зависти. Если нет многого, то все равны с малым. Я долго старалась принять это, но, очевидно, не Судьба. Отрешенно я думаю, насколько родителям и Калебу будет завтра легче подниматься по этим ступеням, если я уйду. Да нет. Когда я уйду. Куда-то в никуда. - Беатрис! – Сьюзен и ее брат Роберт смотрят прямо на меня. – Что случилось? Ты в порядке? Калеб молчит и старается как можно более не подозрительно не смотреть в мою сторону. Я мысленно усмехаюсь. - Да, все хорошо. Я, - кашляю, немного натужно. Остальные терпеливо ждут, когда я смогу говорить снова. – Мне стало немного нехорошо, наверное, переволновалась. Я стараюсь выдавить из себя убедительную улыбку. - Понятно, - тянет Роберт. – Наш папа сказал нам побыть дома и обдумать все до завтрашней церемонии. Я молчу. Калеб кивает. - Если хотите, заходите к нам, - предлагает мой брат. - Спасибо, - Сьюзен отвечает с улыбкой. Ей нравится Калеб. Она флиртует с ним на уровне максимально дозволенном в Отречении. Иногда я думаю, что у них получатся довольно некрасивые дети, что идеально для Отречения. Злая, злая Беатрис! Мы заходим в дом. - Не говори, пожалуйста, родителям, что случилось, - шепчу я. Калеб на секунду замирает, но потом продолжает идти наверх. Я бреду на кухню. Надо перекусить, пока не пришли остальные, чтобы не мешаться им. *** Я слышу голоса родителей и Калеба. Они беседуют о завтрашнем дне и ужинают одновременно. Только для посторонних Отреченные совсем уж без чувств. В кругу семьи и близких они могут быть даже нормальными. Каковы там сейчас показатели и пределы нормальности? Ну, я явно ни в один не вписываюсь. Я почти уже засыпаю, когда дверь в мою комнату распахивается. От шока я резко сажусь, забывая, что на мне только майка. Это отец. Мы молча смотрим друг на друга. Неужели он пришел поддержать меня? - Я слышал, сегодня у одного из детей были какие-то проблемы с тестом, - говорит он спокойно. – Что-то пошло не так, поэтому результаты были введены вручную. - Я не понимаю, о чем ты, - холодно говорю я ему. Поддержать. Ага. Десять раз подряд. - Я надеюсь, потому что, если это была ты, то, надеюсь, никто не узнает об этом эпизоде, - его спокойствие каменное. – Завтра ты знаешь, что делать. - Я не… - Это был не вопрос. Как гвозди заколачивает, например, в мой гроб. Я молча смотрю на него. Кем я сейчас для него являюсь? Диким зверьком, которого не удалось приручить, которого можно будет завтра с облегчением отдать в другую семью? Посторонним человеком, который постоянно приносит неприятности? Он хоть иногда вспоминает, что я его дочь? Он разворачивается и собирается уходить. Невыразимая горечь переполняет меня. - Пап! Дверь тихо закрывается. Нет тут таких. *** Я не спала всю ночь, и поэтому сейчас бреду в некотором отуплении. Автобус доставил нас к месту проведения Церемонии. Сейчас он полон людей в сером. Толпа Искренних нервно курит перед входом в здание. Я следую за родителями. Сегодняшняя ночь окончательно разделила нас, точнее, разделила меня и мою надежду вновь обрести семью. Не будет такого, ни за что и никогда. Калеб кажется спокойным, Он точно знает, что ему делать. А я до сих пор не решилась. Но пропало ощущение, будто мое сердце в любой момент может разорваться. Кусочки и осколки сами собой не скрепляются, но их и повторно повредить сложно. Я медленно иду, чувствуя, как ноют виски и затылок. Мы идем по лестнице. Равномерный звук шагов и схожесть людей вокруг. На двадцатом этаже мой отец открывает и придерживает дверь, как часовой. Все заходят. Я оглядываюсь, равнодушно отмечая детали интерьера. Концентрические круги, все сидят, как куски пирога. Семнадцатилетние выстраиваются в алфавитном порядке. Уже фракционники медленно заполняют зал, чтобы посмотреть, кто на своих детей, кто на чужих. Я натыкаюсь взглядом на Эрика. Очевидно, у меня такое выражение глаз, что он хмурится. Я отворачиваюсь. Конкретно сейчас он мне ничего сделать не может, надо насладиться последними мгновениями мнимой безопасности. На постаменте сидят Лидеры, сегодня честь читать список имен выпадает Маркусу. Калеб будет идти прямо передо мной. На постаменте, перед столом Лидеров, пять больших металлических чаш, каждая с полменя величиной. Внутри них – символы фракций. Серые камни Отреченных, вода Эрудитов, земля Дружелюбных, зажженные угли Бесстрашных и стекло Искренних. Хм, я никогда раньше не задумывалась, как это схоже с обозначениями стихий. Стоит только Маркусу произнести мое имя, я подойду к нему, он протянет мне нож. Мне надо будет порезать руку и пролить кровь в чашу выбранной фракции. Я вчера успела потренироваться брать нож в руки. Теперь я не боюсь, что они у меня будут дрожать настолько сильно, что нож выпадет. Стиснув зубы – начинает возвращаться нервозность – я рассматриваю потолок. Мои родители не могут при всех обнять Калеба и не тронуть меня, поэтому я чувствую прикосновение сначала матери, потом отца. Вчерашний вечер лучше всего поведал мне об их мыслях. Мне неприятно, что они так лицемерят. В комнате медленно наступает тишина. Маркус встает на середину постамента, откашливается в микрофон. - Добро пожаловать. Вот и пришел день Церемонии Выбора! Наши предки завещали нам жить по философии, которая предполагает право каждого человека на выбор своего пути. Я ежусь. Предкам, наверное, совсем делать было нечего, раз сначала была война, а потом фракции. - Нашим детям уже по семнадцать лет. Этот возраст обозначает начало взрослой жизни, теперь их черед выбирать! – сколько торжества в голосе, сколько пафоса. Никогда не любила Маркуса. Особенно после слухов об его жестоком обращении с женой и сыном. – Несколько десятилетий назад наши предки поняли, что единственный способ сохранить мир – это индивидуальность человека. От нее происходят такие беды, как политика, религия, соревнования или нацизм. Склонность людей к злу. И назначение каждой фракции, это борьба с теми качествами, которые были виноваты в мировом беспорядке! Я не верю в это. - Люди видели разные причины войны. Кто винил агрессию – образовали фракцию Дружелюбных. Кто обвинял невежество – Эрудицию. Кто обвинял двуличность, создали Искренность. Эгоизм изгнали из фракции Отречения. Трусость – то, против чего борются каждый день Бесстрашные. Ноги начинают каменеть. Я ничего не обвиняю, не хочу против чего-то бороться. Только против людей, конкретных людей. Но это запрещено. Так меня очень быстро вычислят. - Работая в мире, пять фракций жили вместе много лет. Каждая фракция гордится своими членами, лишь вместе мы можем и дальше продолжать наше общее дело – дело против войны и индивидуальности! Фракция превыше крови. - Фракция превыше крови, - нестройный хор голосов отзывается на призыв. Я только раскрываю рот. Не могу выдавить из себя ни звука. - Без этого нет жизни, - Маркус обводит взглядом зал. Тишина давит. Она наполнена разными страхами, но самый большой – стать афракционером. – Сегодня мы принимаем новых посвященных, которые также будут работать не покладая рук над улучшением общества и мира. Аплодисменты, они кажутся слегка приглушенными. Я не хлопаю. Впрочем, мои ровесники тоже воздерживаются. Маркус начинает зачитывать имена. Один за другим каждый семнадцатилетний выходит из шеренги и поднимается на постамент. Первая девочка выбирает Дружелюбие, ту же фракцию, из которой она является. Кровь падает на землю. Один парень – из Бесстрашия – спотыкается, нервно вздыхает, его лицо краснеет. Он не уверен. Но он первый, кто поменял фракцию. С этого момента его будут считать предателем родители, друзья, близкие люди. - Калеб Приор, - вызывает Маркус. Я смотрю на брата. Он не дрожит, спокойно идет. Он быстро режет ладонь, а затем… ведет руку к Эрудиции и позволяет каплям упасть в воду. Я замираю. Калеб. Мой Отреченный до мозга костей брат! Он выбрал Эрудитов, не родителей?! Я вспоминаю все моменты, когда заставала его с книгой. Почему, как я могла быть такой слепой? Неужели я настолько сильно сосредоточилась на себе, на своем выборе, что не видела ничего дальше своего носа? Толпа Эрудитов радостно переглядываются. Отреченные переговариваются напряженным шепотом. Маркусу нужно время, чтобы успокоить всех. И вот я слышу свое имя. Все мысли о брате моментально вылетают из головы. Я машинально начинаю шаги. Интересно, теперь родителям хочется, чтобы хоть один их ребенок остался в их семье? Я могла бы выйти замуж за Роберта, добровольно работать в выходные, у меня будут тихие ночи, спокойная, размеренная жизнь. Я могла бы скрываться там вечно, никто не ищет Дивергентов среди Отреченных. Но есть еще Эрик. Он не позволит мне жить так. Он в принципе не позволит мне жить. Стиснув зубы, я поднимаюсь на постамент. Маркус протягивает нож. Я смотрю в его глаза – синие-синие – и беру предмет. Поворачиваюсь к шарам. Пять чаш. Дружелюбие, Бесстрашие, Отречение, Эрудиция и Искренность. Выбирай. Прямо сейчас. Дружелюбие, Бесстрашие, Отречение, Эрудиция, Искренность. Дружелюбие, Бесстрашие, Отречение, Эрудиция, Искренность. Дружелюбие, Бесстрашие, Отречение, Эрудиция, Искренность! Каждая чаша внезапно становится размером с дом, они кружатся в карусели перед моими глазами, пока я медленно делаю надрез на руке. Мне хочется заорать, разбить что-нибудь, лишь бы прекратить это мельтешение! Дружелюбие, Бесстрашие, Отречение, Эрудиция, Искренность. Дружелюбие, Бесстрашие, Отречение, Эрудиция, Искренность. Смерть близких или моя? Что я готова потерять – семью или рассудок? Выбирай! Ну же! - Беатрис? – Маркус само внимание. Я застываю. По ладони медленно катится капля крови. Протягиваю руку. Бесстрашные ревут. Отреченные перешептываются. Угли шипят от капающей на них крови.