Шестой факт

Весь мир съехал с катушек и единственный имеющийся выбор – кем стать: шизофреником или параноиком.

Кем, кем, а грациозной меня сложно назвать. И слаксы слишком длинные, и ноги непропорциональные, да еще и резкий скачок роста за последние несколько недель – все это мало способствует отличной координации. Я бы хотела сейчас взять руку Калеба, но он уже далеко от меня. Низшие, Средние и Верхние Уровни – три школы города. Здание Верхних Уровней – старейшая школа из них, из стекла и стали, впрочем, как и остальные здания вокруг. Прямо перед школой стоит статуя Бесстрашного, угадайте, из какого металла. Меня долго передергивало, когда я проходила мимо нее, а последние месяцы ничего так, привыкла. Сегодня проверяют способности. В воздухе ощущается нервозность и голод, каждый из нас пытается понять, осознать, поговорить, съесть, в конце концов, как можно больше. Этим залом мы больше никогда не пройдем – новые фракции несут ответственность за наше дальнейшее образование. Занятия сократили наполовину, тесты будут после обеда. Все чудесно. Все рады переменам. Меня сейчас стошнит. Мне пора на историю фракций. Если бы моим единственным недо-пере-еклмн-другом не был только Эрик, а еще кто-либо, моего возраста и положения, я бы спросила его, беспокоится ли он насчет того, что покажут тесты. В ответ мой друг наверняка приподнял бы бровь, и спросил в ответ: - А ты? Я могла бы ему рассказать, да, наверное, уже рассказала, в чем я уверена, в чем – не очень, чего жду, боюсь и все равно выберу, и поэтому результат теста в моем случае предрешен. А теперь все вместе: спасибо, Эрик! И мой друг улыбнулся бы мне, пожелал хорошего дня, ушел, но ничего не сказал бы относительно себя и своих прогнозов. Психические болезни прогрессируют. Шизофреники рулят. Йу-ху. Коридоры школы узкие, здесь – одно из немногих мест, где фракции могут смешаться и даже пообщаться друг с другом. На самом деле, у нас не такие и плохие отношения друг с другом. Просто сложно общаться с человеком, чьи приоритеты и жизненные ценности в миллионах миль от твоих. И не надо находиться одной среди большого количества людей в одежде, отличающейся по цвету. Сегодня толпа оживлена, как никогда. Меня толкают из стороны в сторону, делая это нечаянно или нарочно, мне все равно. Внезапно парень из Эрудиции подмигивает мне. Я отворачиваюсь. И чего им неймется? Почему у парней других фракций считается за правило поддразнивать девушек из Отречения? Мог бы хоть день другой выбрать, козел. Серая одежда делает меня мишенью. Черная уж точно хотя бы от этого избавит. Я останавливаюсь у окна и бездумно смотрю вперед. Бесстрашные совсем скоро приедут, посмотрю еще раз, как они спрыгивают с поезда. Я бы сказала «выпендрежники», как считает большинство людей, но если вспомнить, что Эрик – один из Лидеров, то я могу их охарактеризовать как полных психов. Ага, добро пожаловать домой, Беатрис. Отец называет Бесстрашных «хулиганами». Мама советует Калебу держаться от них подальше. Я молчу. Шрам на руке заныл. Через месяц-другой и мне придется делать тату, от пирсинга я заранее категорически отказалась, насмотрелась на лицо Эрика, спасибо, не надо. Какое значение имеет металлическое кольцо в ноздре? Рев гудка, звук поезда, свет, слепящий на секунду и вот они. Наша опора и надежда в поддержании порядка в городе и за его пределами. Люди, которые выросли в темноте, черноте и постоянных тренировках. Я зажмуриваюсь на секунду. Привет, меня зовут Беатрис, и я иду к вам. *** Тест начинается после обеда, мы все сидим в кафетерии. Тестирующие – двое Эрудитов, несколько Отреченных и… Сюрприз, сюрприз! Две Бесстрашных, и один из них ни кто иной, как Четыре. В мою голову лезут очень глупые мысли, когда я смотрю на него, это необходимо прекращать, мне нельзя отвлекаться. Нож и собака. Нож и собака. Ножи и собака. И очень милые ямочки на его левой щеке, когда он на секунду рассмеялся над словами девушки из Бесстрашия. Беатрис! Так, все. Сосредоточилась. Мы сидим по фракциям. Каждый занят своим делом – смеются, играют в карты (вообще, это запрещено, но разве угадайте кому это запретишь), читают книги, газеты, напевают песни, спорят, размахивают руками. И только мы – молча ждем. Гробовая тишина. Традиции моей фракции диктуют бездействующее поведение и вытесняют собой наши личные предпочтения. Покой Других Людей. Калеба уже вызвали. Вот уж кому беспокоиться не о чем, он знает, к какой фракции принадлежит, всегда знал. Мое первое воспоминание о брате – когда мне было четыре, он ругал меня, что я не собиралась отдавать свою игрушку посторонней девочке, у которой не с чем было играть. И ему на тот момент было чуть меньше пяти. Идеальный Отреченный. Инстинкты подавлены до конца, Покой Других Людей. Я не осуждаю его, никогда не осуждала, но иногда мне завидно, какая у него жизнь и какая у меня. Особенно последние два года. Наконец, он выходит, белый, как штукатурка. По правилам, мы должны здесь же, в кафетерии, дождаться окончания тестирования и уйти все вместе. Калеб бросает быстрый взгляд на меня и садится с другой стороны скамьи. Что ему там такое сказали, что он выглядит, как приведение? - Дружелюбные: Тиль Шпейгель, Марисса Джон. Бесстрашные: Мерия... Внезапно меня охватывает нетерпение. Ну же, мое имя? Я хочу побыстрее с этим покончить! - Отреченные: Сьюзен Берк и Беатрис Приор. Я вскакиваю. В груди образовался пузырь, который растет и растет, он скоро лопнет и разорвет меня изнутри! Я иду за Сьюзен к комнатам, нет, я не помню, в какой из них работает Четыре, я совершенно не заметила, что он заставил смеяться девушку из Бесстрашия, выбрав номер себе под стать. И я почти рада, что Сьюзен скрывается в комнате номер четыре. Я захожу в шестую, где меня уже ожидает та самая девушка, из Бесстрашия. У нее не такой строгий взгляд, как у многих других Бесстрашных, тех, что постарше. Ее глаза небольшие, темные и узкие, одежда скорее мужского кроя, чем женского. Я не вижу ни одного кольца, ни одной сережки, ее лицо чистое, и только когда она поворачивается, я замечаю татуировку на задней части ее шеи. Черно-белый сокол с красным глазом. Если она рожденная Бесстрашная, то, скорее всего, это изображение ничего не значит. Если перешедшая, то это символ чего-то личного. Но сейчас не это завораживает меня. Зеркала заменяют стены в этой комнате, я вижу себя во весь рост, могу разглядеть все мелкие детали, всю фигуру целиком. Длинная шея, покрасневшие пальцы рук, потемневшие глаза. Пока девушка что-то готовит, я жадно рассматриваю себя. Так вот ты какая, будущий соперник Лидера Бесстрашных, убийца, наркоманка и нарост на теле Общества? Да, привет. Нравится? Не очень. В центре комнаты стоит стул, точь-в-точь, как в кабинете стоматолога. Рядом с ним механическое устройство. Выглядит жутко. Ну почему Эрик не мог нормально объяснить, что меня ждет и как мне себя вести? - Не волнуйся, - у нее красивый голос, с легкой хрипотцой, - это не больно. Я замечаю проседь в ее волосах. Странно, выглядит молодой. - Садись, - она глазами указывает на кресло. Я подчиняюсь. – Меня зовут Тори. Я киваю в знак приветствия. Мое имя она знает. Я откидываюсь на подголовник, свет режет глаза, поэтому я их прикрываю. Я не буду спрашивать про сокола, Эрик давно объяснил мне, что про татуировки можно узнавать только самым близким людям, объяснять их – тем более. Не то, чтобы я хоть раз спрашивала его самого, наверное, он предупреждал. Тори прикрепляет электроды с проводами один за другим к моему лбу. Последний она присоединяет к своему. Я немного успокаиваюсь. Если мы обе будем подключены к аппарату, значит, больно не будет даже случайно. - Выпей, - Тори протягивает мне стаканчик с прозрачной жидкостью. – Доверься мне, это не опасно. Я беру из ее рук посуду и опрокидываю содержимое в себя одним глотком. Тори приподнимает брови, но ничего не говорит. Она становится позади меня. Я стараюсь расслабиться и чувствую, как глаза закрываются сами собой. *** Когда я открываю глаза, то все исчезает. Я нахожусь опять в школьном кафетерии, только здесь нет ни одного человека. Сквозь окно я вижу, как падает снег. Как странно, сейчас же лето. Передо мной на столе две корзины. Я подхожу поближе и заглядываю внутрь. В одной – кусок сыра, в другой нож. Нож и собака. Я хватаю нож, радуясь, что смогла запомнить слова Эрика. Странно, каждое движение ощущается не так, как в реальном мире. Словно… я легче. Я провожу рукой перед глазами. Нет чувства напряжения мышц, я спокойно могу нагнуться и резко выпрямиться, голова не закружится, равновесие не будет потеряно. И разум такой… чистый. Исчезли все сомнения, страхи, ошибки, их словно смыло водой или припорошило падающим снегом. Мне хочется смеяться. Нельзя – я на тестировании. Я поднимаю глаза на стол, но он исчез, вместе с корзинами. Я хмурюсь, но тут раздается скрип двери и мне приходится обернуться. Собака. Она пригибает к полу, скалит клыки, ползет в мою сторону. Нож и собака. Мне надо ее убить? Но даже если она на меня кинется, как я могу это сделать? Это… неправильно. Я раздумываю, куда мне бежать, но ведь собака все равно догонит. В учебнике по биологии говорилось, что собаки не кинутся на человека, который их не боится, они чувствую страх и бегут на него, примерно тот же механизм у акул, почуявших каплю крови. Собака становится все ближе, я слышу, как она царапает пол когтями. Я не могу бежать. Я не буду сражаться. В глазах животного нет блеска, они матовые и черные, как капля дегтя. Нет, стоп, в глаза собакам смотреть нельзя, это воспринимается, как вызов! Я быстро перевожу взгляд на ее передние лапы. Ну, почему отец не разрешил завести собаку в детстве? Сейчас я бы знала хоть немного больше! Например, какой жест собака может принять за подчинение и дружелюбие? Я опускаюсь на колени. Стоять так близко к ее зубам – то еще удовольствие, но это лучшая идея, которая была у меня. Я отбрасываю нож, расставляю ноги и опираюсь на локти. Собака все ближе и ближе, я могу слышать ее дыхание около своего левого уха. Она явно рассматривает мое лицо. Я старательно смотрю перед собой и не обращаю внимания, что мои руки трясутся. Внезапно она начинает лаять мне в лицо, я вздрагиваю, но сжимаю зубы, чтобы не закричать. Надо же, затихла. Что-то мягкое и влажное касается моей щеки. Я скашиваю глаза. Собака пыхтит и лижет мое лицо. Я невольно откидываюсь назад, садясь на корточки. Я стираю слюни со своей кожи, но теперь она начинает лизать мне руки, вставая лапами мне на колени. - А ты не такая и страшная, да? – мне кажется, или передо мной действительно не то животное, которое было сначала? Я медленно поднимаюсь на ноги, одну руку продолжая держать на холке собаки. Я радуюсь, что выкинула нож, зачем убивать такое милое создание? - Привет! – за моей спиной раздается веселый детский голос. Собака ощетинивается и громко лает. Ни в коем случае нельзя, чтобы она кинулась на ребенка! Я не думаю, я просто прыгаю на нее сверху, обхватывая руками ее теплую шею. Все получилось как-то неловко – я ударяюсь головой о пол, а когда открываю глаза, то обнаруживаю себя в тесной комнате наедине с собой. Вокруг ни одного зеркала или окна, но есть одна дверь, прямо за моей спиной. Я толкаю ее и выхожу наружу. Наружу – это, оказывается, в автобус. На переднем сиденье расположился мужчина с газетой. Я не могу разглядеть его лица, но вижу руки. Подождав пару секунд, я подхожу к нему ближе и уже могу рассмотреть шрамы на этих руках, словно после ожогов, и его общее нервное состояние – его пальцы сжимают газету, будто он хочет порвать ее. - Ты знаешь его? – он указывает на изображение на первой странице. Я холодею. Эрик. Заголовок гласит: «Жестокий убийца наконец-то задержан!» Черт подери, что происходит вокруг? Как его могли поймать? Он, конечно, не бабочка в летний день, но вроде никого не убивал в последнее время. Я не хочу думать об этом. - Ну? Знаешь? В голосе странного мужчины я слышу раздражение. Черт, это плохо, очень плохо – мое сердце бьется молотом в груди, я сцепляю руки, чтобы они меньше дрожали, и не могли меня выдать. Если скажу, что знаю Эрика, то прости-прощай спокойная жизнь, наверняка всех тех, с кем он общался, проверяют. Я не могу допустить, чтобы мой самый большой секрет выплыл наружу. И я все еще должна ему жизнь и честь. Я могу прочистить горло и пожать плечами, но это будет явная ложь, а я поклялась себе, что буду врать по минимуму, лучше умолчать, чем сказать не то. - Знаешь? – повторяет он. Это всего лишь тест, здесь не считается, вру я или нет. Здесь главное – сдать. Это все не по-настоящему. - Первый раз его вижу, - как можно равнодушнее бросаю я. Мужчина встает и я, наконец, могу увидеть его лицо. На нем темные очки, его рот искривлен в оскале. На щеках – такие же шрамы, как на руках, я могу рассмотреть их совсем близко, он наклоняется ко мне. Его дыхание пахнет сигаретами. Не морщи лицо, это все не взаправду. Это не по-настоящему. - Ты лжешь! – говорит он. – Лжешь, дрянь! - Нет. Вы ошибаетесь. - Я могу это увидеть по твоим глазам! - Не-а, не можете. - Если ты его знаешь, - его голос странно изменяется. Теперь он звучит… просяще? – Ты можешь меня спасти. Я сужаю глаза. Я много кого могу спасти, привет тебе, веселый мистер. - Я его не знаю, - повторяю я спокойно. Нет, совесть меня не колет. *** Я снова лежу в зеркальной комнате, Тори склонилась надо мной. Ее лицо выглядит обеспокоенным, губы плотно сжаты, в то время как она убирает электроды с наших голов. До меня с большим запозданием доходит, что она все видела, а может, могла и мысли читать. Черт. Я жду, когда она хоть что-то скажет, но она не произносит ни слова. Я выпрямляюсь и спрыгиваю с кресла. Ноги немного дрожат, но это ничего, после тренировок иногда и хуже бывало. Почему у меня такое ощущение, что я сделала что-то не так? Ах да, я должна была убить собаку. Реальность обрушивается на меня. Нет, нет, нет! Я должна была убить собаку! Почему я ее пожалела?! -Это, - я слышу голос Тори, - было недоразумение, подожди меня, сейчас вернусь. Мне не до нее. Хочется расплакаться, но слезы не принесут никакого чувства облегчения. Как я могла все провалить?! Эрик теперь точно убьет меня! Ведь ясно же – кто убьет собаку, тот из Бесстрашных, из тех, кто может принять решение, основываясь на оружии и обороне! Как я могла не додуматься до этого там, в тесте? Идиотка! Проходит какое-то время, Тори не возвращается. Я начинаю нервничать еще и по этому поводу. Какая фракция в итоге у меня? Кто я по результатам теста? Что, если я не подхожу ни одной фракции на самом деле? Мне придется жить среди афракционеров? Среди изгоев, которых притесняют по любому поводу? Патрик сейчас там, можно будет найти его. Он помог в прошлый раз, может помочь адаптироваться и сейчас. Боже, о чем я думаю? Подбираю варианты жизни там, за чертой вообще всего человеческого? Мама как-то говорила, что мы не способны выжить в одиночестве. Что без фракций нет целей, нет причин, чтобы жить. Однако последние два года я жила именно так – без друзей, без семьи, без принципов Отреченных. Так может, то, что я решилась на убийство, потом принимала таблетки, потом училась и тренировалась, это все и есть показатели для будущих афракционеров? Присутствие в человеке сразу нескольких фракций – прямой путь от них подальше? Оставайся спокойной, Беатрис. Сейчас Тори объявит тебе результат, и вот тогда будем думать, что делать. Наконец открывается дверь и девушка возвращается. Я и не заметила, как сильно стискиваю юбку, пока она не бросила взгляд на мои руки. Я заставляю себя разжать их. - Прости, должна тебя огорчить, - Тори выглядит бледной и… напряженной? – Твой результат неокончателен. Обычно каждый этап моделирования исключает одну или несколько фракций, и в итоге остается одна. - А у меня? - Были отброшены только две из пяти. - Две? – становится трудно говорить. Эрику не придется меня убивать. Среди афракционеров я и так сама загнусь. - Если бы подсознательно испытывала отвращение к ножу, - ну, вообще есть такое, да, - то выбрала бы сыр, и это привело бы тебя к принадлежности к Дружелюбным. Ты схватила нож, по идее, это явный выход на Бесстрашных, но потом ты его отбросила! – Тори почесала шею. – Как правило, моделирование развивается в линейном порядке, оставляя только одну фракцию, посредством исключения остальных. Ну, представь себе, - она заметила мое недоумевающее лицо, - что тебе надо вскарабкаться на дерево, там, наверху, тебя ждет что-то, что ты очень любишь. И есть несколько веток, отличающихся друг от друга, одна, например, толстая и короткая, другая тонкая и длинная, третья вообще немного надломана. От того, каким путем ты заберешься, и какие ветки при этом используешь, и зависит результат теста. Мне пришлось исключить Искренность, ведь ты лгала, а только прирожденные Искренние могут говорить правду в подобной ситуации. Ты отбросила нож, чтобы не ранить собаку, ты кинулась на нее, чтобы защитить ребенка, это признак Отречения, - у меня отвисает челюсть, - но с другой стороны, ты продолжала лгать, даже когда человек сказал тебе, что твои слова могут спасти его. Я не видела, кто изображен у него на газете, но там должен был быть кто-то из близких тебе людей, ведь крайняя стадия Отречения – предательство ради Покоя Других Людей. Ага. Близких людей. Эрик. Я сглатываю. Мое подсознание издевается?! - Ты крайне умно поступила с собакой, успокоила ее, что может свидетельствовать о Эрудиции, но в то же время ты с самого начала будто действовала как Бесстрашная. Я не знаю, как это объяснить правильно… - То есть, - я шумно вздыхаю. – Вы хотите сказать, что у вас нет никаких идей относительно моей фракции? - Мой вывод, - ее лицо потемнело, будто она начала говорить что-то, что ей глубоко неприятно. – Что ты показываешь близость к Отречению, Бесстрашию и Эрудиции в равной степени. Люди с таким результатом… Их называют Дивергентами. На мои уши опустились наушники, глаза словно спрыснули, все начало расплываться. Я как будто упала в прорубь с ледяной водой. Дивергенты. Те, за кем охотятся все фракции разом. Люди, которые изначально имеют слишком много и слишком мало, чтобы приспособиться к одной фракции, люди, которые выше и ниже всех вокруг. Люди, которых убивают только за один факт их существования. Ни при каких обстоятельствах я не думала, что могу быть одной из них. Я всегда считала себя слишком пустой от признаков всех фракций, а оказалось, я чересчур полна ими? - Беатрис! – меня трясут за плечи. Я моргаю и снова начинаю видеть. – Судя по твоему виду, ты знаешь, кто это? - Да, - шепчу деревянными губами. Я – труп. Во всех смыслах. - Тогда ты должна знать, что ни при каких обстоятельствах нельзя делиться этим открытием, даже с семьей, друзьями и всеми, кому доверяешь. Слышишь меня? - Да. - Молодец, - ее взгляд смягчается. – Понятия не имею, от кого ты могла это слышать, но… - Друзья моего отца, - я кашляю, Тори терпеливо ждет, - он приближен к Лидерам, я слышала от них. Девушка кивает. Скрыть присутствие Эрика в моей жизни давно стало чем-то настолько привычным, что я не замечаю, как бросаю тень на других людей. - Я введу в качестве результата Отречение, чтобы к тебе не прикапывались, но ты… - Нет! – у меня резко появляется голос. От страха, не иначе. – Введите Бесстрашие, пожалуйста! Тори с нескрываем удивлением смотрит на меня. Потом хмурится. - Беатрис, в Бесстрашии тебе делать нечего, там Дивергентов находят в два счета. Самый лучший выход для тебя – скрыться в Отречении. Поверь мне, только там тебя не обнаружат! - Введите Бесстрашие, - упрямо говорю я. Эрик сто процентов имеет доступ к результатам теста, мне надо, чтобы он поверил, что я выполнила его указания. – У меня же выявилась склонность к нему. - Дура, ты погибнешь! Подумай о будущем!– в сердцах кричит Тори. Ее руки напряглись, лицо исказилось. Не может человек так сильно переживать за постороннего, тут замешано что-то сугубо личное, но сейчас мне не до этого. - Пожалуйста, введите Бесстрашие, - повторяю я. Тори смотрит на меня долгим взглядом, далеким от симпатии. - На тебя кто-то давит, - говорит она спокойно. Я холодею. - Неправда! - Правда. И ты не хочешь в Бесстрашие, но выберешь его. Послушай, это твоя жизнь, тебе решить, как из нее уйти, но если хочешь мой совет, то беги от этого человека обратно в Отречение. Там ты протянешь дольше. Я могу ввести Бесстрашие, - он поднимает руку, чтобы прервать мои возражения, уже готовые сорваться с языка, - но ты подумай вот над чем. То, что сейчас происходило – моделирование, оно мешает тебе действовать запланировано, только подсознание может там развернуться. Ни в одной фракции, кроме Бесстрашия, его больше не будет. Моделирование – самый легкий способ распознать Дивергента, поэтому в Бесстрашии их уже не осталось, всех убили. Я молчу. Мне хочется жить, очень хочется. Но остаться в Отречении я не могу. - Поставьте, пожалуйста, Бесстрашие, - губы двигаются еле-еле, все тело странно оцепенело. Собственными руками я мылю веревку. - Как знаешь, - Тори склоняется над аппаратом. Я разворачиваюсь и собираюсь выйти из комнаты. - Но ты же понимаешь, что выбор фракции не всегда зависит от того, что введено в качестве результата теста? – голос Тори нагоняет меня на пороге, когда я уже почти открыла дверь. Я ничего не говорю в ответ. Отречение. Бесстрашие. Эрудиция. Дивергент. Поздравляю, Беатрис. Ты по уши в дерьме.