Давай сдохнем вместе

... Чонгук стоит на крыше и смотрит вниз. Там, на двенадцать этажей ниже, ходят люди. Живут. А он тут умирает потихоньку. Ветер треплет волосы, и уже совсем холодно. Даже внутри. Но уйти — значит струсить. А он не трус. Его всегда бесили люди, которые говорили, что самоубийцы - слабаки, что сильно жизни испугались, вот и повесились/скинулись/отравились. Они, блять, даже не представляют насколько это страшно, стоять вот так на краю крыши и смотреть вниз. Самоубийцам точно также страшно, как и остальным, правда. Ничуть не меньше. Да, вариант с таблетками оптимален для тех, кто очень сильно боится смерти, боли и прочей херни, связанной с покиданием этого света. Немного легче что-то проглотить, чем шагнуть с крыши и лететь вниз. Тут смерть ощущается намного сильнее. Она не сон — она морозящая в венах кровь реальность. И треплет тебя по голове, поджидая на той стороне. Нет, самоубийцы никак не трусы. "Мы не боимся жизни, а смерти. Как все. Просто в жизни не видим смысла". Чонгук хорошо помнит, как сам наглотался таблеток и спустя часа три бежал блевать в туалет. Что-то растительное в составе вызвало рвотную реакцию. И до утра желудок полностью опустошился. Родители тогда думали, что он перепил на вечеринке. В школу на следующий день Чонгук шёл в тёмных очках — белки глаз были красные от полопавшихся капилляров. Вампиры отдыхают. Глаза он показал только Хосоку. Только его это заинтересовало. Резать вены не получалось никак. Даже, как писали, в тёплой ванне. Не смотря на всю свою пиздатость, Чонгук очень боялся боли. И даже хирургический скальпель, который резал на двое волосинки, не мог склонить его на этот поступок. Надо дохуя смелости, чтобы покончить жизнь самоубийством. Поверьте. Но бесконечной череды серых, пустых дней Чонгук боялся ещё больше. Школа, работа, скучная девочка, покладистая жена, послушные дети и отпуск раз в году. Это пугало намного больше. Именно поэтому он и стоял сейчас на краю собственной пропасти. И всё равно не решался. Он до самого конца верил, что, может, кто-то его спасёт. Как ребёнок в Деда Мороза и Снегурочку. Он вспоминал, как у знакомого химика выпросил цианистый калий, ссылаясь на какую-то херню. Тот посмотрел косо, но отсыпал в стекляшку порошок и дал, беря с него обещание, что Чонгук не подсыпет этого никому из своей семьи. Он хорошо ориентировался в том, как они друг друга "любят". На то, чтобы применить заветный порошочек, Чонгук решился после слов матери, что его посылают в школу-интернат. Может, он не сильно любил ту, в которую ходил, и взаимно, но менять на другую совсем не хотелось. Полстакана грейпфрутового сока и цианистого калия дали напитку интересный зеленовато-лазурный цвет. Чонгук пил за здоровье матери и остальной семьи. Но то ли химик облажался с порцией, то ли молодой организм, натренированный блевать на всякую химию, отверг отраву. Чтобы не вызывать подозрений, он вышел из дома и, идя рядом с кустами, блевал каждые десять метров. Случайно позвонил Хосок, у которого поломался DVD, и спрашивал, не знает ли Чонгук, куда отнести починить. Чонгук пробовал что-то сказать, но вместо этого его ещё раз стошнило. Хосок спросил, что с ним и почему его рвёт средь бела дня, да ещё и, судя по звукам, на улице. Когда Чонгук тактично промолчал, Хосок спросил только адрес, где он сейчас. У себя дома Хосок поил Чонгука водой и кормил хлебом. Мать Хосока вышла из дома. Она-то была женщиной совсем другого круга, понимающая и любящая. Хосок молчал, но Чонгук видел, как его руки покрывались мурашками каждый раз, когда тот наклонялся над ведром. Тогда сдохнуть хотелось ещё больше. От стыда. Чонгук стоял и смотрел вниз, вспоминая, сколько раз он уже пробовал умереть. Но чьи-то руки упорно ему этого не давали. Почему? Почему ему даже под машину броситься не удалось? Водитель оказался с такой отменной реакцией, что только легко задел руку Чонгука, не причинив ни малейшего вреда. А ещё остановился, вышел из машины и начал ругать. Чонгук тогда испугался скандала и ринулся во дворы, убегая сломя голову. А слёзы несправедливости душили и убивали не хуже той машины. Только морально, а не физически. Телефон завибрировал в куртке. Хосок. — Ты где? — На крыше, — врать Хосоку не хотелось никогда. Да и зачем? — И чё ты там делаешь? — Пока ничего. — Сейчас буду. Чонгук моргнул, но не успел ничего добавить, так как в телефоне уже раздавались гудки. Сейчас, что ли, прыгать? Но лежать там, на улице, в луже крови, перед Хосоком как-то неудобно. Некрасиво. — Туда, вниз захотелось? — знакомый голос сопровождает скрип двери, ведущей на крышу. — Да вот, думаю. А ты чего здесь забыл? — Тебя. Чонгук непонимающе смотрит на Хосока. А тот только горько усмехается. — Давай сдохнем вместе. Чонгук совсем не понимает Хосока. Кажется, что тот плохо пошутил. — У тебя же всё хорошо. — Без тебя не будет. Так что если ты туда, я с тобой. Чонгук мнётся. Брать ответственность за чужую смерть не хочется. Ладно он будет гнить в земле, а Хосок-то с какого перепугу? Хосок подходит ближе, к самому краю, и смотрит вниз. Думает что-то. Достаёт сигарету и закуривает. — Если сейчас ты не сделаешь шаг на ту сторону, то не делай больше никогда, хорошо? Чонгук понимает, что верить в Деда Мороза совсем не так плохо, когда к нему подходит Хосок и обнимает. А ещё, выпуская в нос дым, сладко целует. Где-то внутри серость заливает ведром разных красок, и вдруг Чонгуку очень-очень-очень хочется жить.