Давай сдохнем вместе

* Хосок собирает вещи. У него совсем не так много времени, как кажется. Чонгук смотрит на это с опущенными руками и совсем не знает, что ещё сказать. За последнее время они много чего друг другу сказали. И много чего лишнего тоже. Чонгуку всё ещё кажется, что это сон, что он сейчас проснётся и обнаружит себя в кровати с привычным тёплым Хосоком под боком. И будет смотреть на него с нежностью и дуть в нос. Чонгук не маленький мальчик, не подросток. Он уже вполне даже взрослый мужчина, но это не значит, что ему не хочется плакать. И непонятно даже, от боли или облегчения. Он как в тумане смотрит на чемодан и всё, что туда складывается. И молчит. — Не плачь только, а? — Хосок краем глаза видит Чонгуково лицо. — Мне тоже тяжело. Чонгук обещал себе не расклеиваться, но всё летит к ебеням, когда он видит дрожащие руки Хосока. Те руки, которые его столько раз ласкали, спасали от смерти и кормили во время болезни. Щемит сердце и рушится создаваемая неделями запора. — Как… Я тут… Без тебя? — у него даже почти не получается говорить. — Не оставляй меня, — шепчет он. Хосок замирает. Именно этих слов он и боялся. Ответить сейчас что-либо — убить любимого человека. Поэтому молчит и дальше складывает вещи в чемодан. Последними идут ботинки и тапки. Чонгук хочет кинуться на этот чемодан и накрыть своим телом. Но только сидит и наблюдает, как закрывается молния, выдавая противный звук. По телу бегут мурашки от осознания, что это конец. Что сейчас надо будет встать, одеться и выйти в весеннюю ночь. — Может, такси? — с надеждой спрашивает он, надеясь, что благодаря этому выиграет пару минут дольше наедине в квартире. — Почему бы и нет? — отвечает Хосок, не понимая, что они ещё могут делать тут вместе. Не плакать же? — Хосок… — жалобно тянет Чонгук. — Прошу, не надо. Я не злюсь. Знай, что я не имею к тебе никаких претензий. Просто обстоятельства так сложились. И ни ты, ни я не виноваты. У нас обоих будет время подумать, а это нам очень нужно. Лучше поцелуй меня на прощание. И я постараюсь помнить этот поцелуй как можно дольше. Чонгук встаёт и прижимается всем телом к Хосоку. Он вовлекает любимого в жаркий поцелуй, вкладывая в него всё своё отчаяние и страх потери. Ладони гладят и тянут за волосы, когда приходит сообщение, что такси ждёт внизу. С аэропорта Чонгук возвращается совершенно пустой. Он не помнит, как сел с Хосоком в такси, как провожал его взглядом до последнего, как махал на прощание самолёту. Самолёту, который уносил его любимого в другой город, другое государство, другое полушарие. Внутри стало пусто, будто вырезали все органы. «Как теперь жить?» — думает Чонгук и возвращается на несколько месяцев назад. Тогда, той проклятой осенью, заболел отец Хосока. Очень серьёзно, даже есть ничего не мог. Хосок, надо заметить, человек семейный, в отличие от Чонгука. Его семья всегда дружно и радостно справляет праздники, в отличие от Чонгуковой. Чонгука, конечно, сильно напрягает то, что приходится сидеть со своей семьёй вместо Хосока. Но надо соблюдать правила приличия и постоянно отмахиваться от вопросов про женитьбу, детей и страшного «КОГДА», которое бесит больше всех. Хотя чего уж, они думают, что он всё ещё живёт с другом. Хосок из-за болезни отца стал часто отсутствовать дома. Но даже когда и был — чувствовалось, что его нет. Одним вечером он вернулся домой бледный, как полотно, и сказал, что это опухоль, возможно раковая. И тогда Хосока не стало совсем. Он погрузился в медицинскую литературу и поездки в больницу. Чонгук набрался терпения и ждал. Ноябрь. Декабрь. Январь. Февраль. Точкой преткновения стал день святого Валентина, когда Чонгук прождал Хосока почти до полуночи. Тот вернулся домой и, сказав, что устал, завалился спать. Накрылись планы Чонгука на романтический вечер и ужин в ресторане. А ещё хоть какой-то секс. Терпение Чонгука лопнуло, и он выплеснул на следующий день свои претензии Хосоку. — А если твой отец будет болеть следующие полгода, год, ты точно также будешь меня игнорить? — Да как ты смеешь такое вообще говорить?! Он может умереть! Ты бессердечный, тебе не понять, какого это — любить родителей! — Может и не понять, но, видно, ИХ ты любишь больше, чем меня! — Да ты просто чудовище! — Да, чудовище, которое требует хоть чуточку внимания к себе! Двери хлопнули — Хосок вышел из квартиры и не вернулся на ночь. Чонгук проплакал тогда всю ночь. Но Хосоку не позвонил. Кто прав, они больше не выясняли. А через две недели грянула новость, что Хосока переводят в половине апреля на заграничный проект. На три года. Чонгук не едет, он не может бросить работу, квартиру, совместно нажитое барахло. То, к чему он сейчас возвращается. В пустую, полную совместного барахла квартиру. ** — Ты как? — Нормально. А ты? — Я тоже. Я очень люблю тебя. — Я тебя тоже и скучаю. — Я тоже. Очень сильно. И так каждый день. Первую неделю Чонгуку страшно засыпать. Чтобы хоть немного снять напряжение, он выпивает и курит, упиваясь одиночеством. Внутри опять страшная дыра. Он не понимает, что теперь с ней делать, ведь Хосок так далеко. Когда он был, даже отсутствующий, в квартире дышалось легче. Будто Хосок стал его воздухом за все эти годы. И вдруг ему пересекли кислород, а что делать дальше — не сказали. Чонгук, ко всему, вообще первый раз находится один, живёт один, проводит всё время один. Друзей из-за связи с Хосоком у него почти не осталось. Не каждому нравятся педики. Девушки иногда пробуют подружиться, чтобы тягать его по магазинам, что Чонгук откровенно ненавидит. И девушек, и шоппинг. С таким количеством свободного времени совсем непонятно что делать. Поэтому Чонгук старается задерживаться на работе как можно дольше. На второй неделе Чонгук думает, не предложить бы кому-то пожить вместе с ним. За маленькую плату, только чтобы не сидеть одному. Чтобы дома кто-то ходил, открывал двери, копался в шкафу, клал продукты в холодильник, разливал воду на полу в ванной, курил на балконе, слушал громко музыку. Пусть дома будет кто-то живой, а не только одинокое растение, которое ему подарили на день рождения. На третей неделе Чонгук осознаёт размер пиздеца. Три года. Тогда накатывает истерика и сопли в трубку. — Надумаешь, приезжай, — отвечает жестоко Хосок. — Я всё ещё люблю тебя. У Чонгука всё внутри рассыпается на мелкие кусочки, и он перестаёт понимать, кто он вообще. Кто он без Хосока? Кто? Какой он на самом деле, под плёнкой с названием «Хосок»? Он не понимает, куда сунуть руки, что сделать, чтобы почувствовать себя, себя настоящего, а не себя «для Хосока». Осознание того, что без Хосока он пустая оболочка, выворачивает Чонгука наизнанку. Но не помогает. Он всё также сидит дома и не знает, что делать со всей этой пустотой. *** И всё было бы относительно нормально и уже привычно, если бы не майские праздники. Они обезоруживают Чонгука своей внезапностью, длинной и плохой погодой. Но даже несмотря на это, все валят из города на выходные. Все, кроме Чонгука — ему не с кем и некуда ехать. Но сидеть в пустой квартире тоже не вариант, и он предпринимает попытку встретится хоть с кем-нибудь, кто не успел/не смог уехать. Отвечает только один, очень старый знакомый. На столько давнишний, что стыдно даже звонить. Но отчаяние, оно такое, иногда сильнее стыда. В парке, несмотря на первый час дня, темно и сыро. Весна сыграла злую шутку и ко всему хорошему понизила температуру до четырнадцати градусов. — Курва мать! Сколько же мы не виделись! — кричит тот из далека. — Всё ещё с Хосоком? — Да лет пять прошло. А с Хосоком такая история… — Чонгук замялся. — Уехал он короче. Далеко. Чонгук несказанно рад, что Тэхён не проигнорил его и согласился встретиться. Они говорят «по душам», и Чонгук ему первому отрывает то, почему Хосок уехал. А ещё они перемывают косточки старым знакомым и смеются. Чонгуку комфортно с Тэхёном, он даже не понимает, почему тот к нему так внимателен и мягок. Но это приятно. Телефон Тэхёна звонит, и он, извиняясь, отходит в сторону. Вернувшись, парень виновато смотрит на Чонгука и говорит: — Слушай, прости, но я договорился уже раньше со знакомыми на вечер. Нужно подъехать кое-куда ещё по дороге и забрать пару оболтусов. — Ладно, тогда я домой, — Чонгук вздыхает, вспоминая пустую квартиру, которую трудно без Хосока назвать домом. Тэхён не отвечает. Он стоит, щелкает ногтями и думает. Взвесив все за и против, он говорит: — В общем, если хочешь, можешь ехать со мной. Только… Хм-м-м… Там будут разные, нет… Другие люди. Надеюсь, ты… Да ладно, увидишь сам. На маленьком пятачке перекрёстка стоит странная пара. Темнокожий парень и невысокая, хрупкая девушка с причёской «каре», в коротких шортах и кедах. Хон и Чими обсуждают что-то оживлённо и ничего странного в них Чонгук не находит. Если не считать цвета кожи Хона. Нет, он не африканец, просто его маме не повезло, когда она возвращалась домой после вечеринки. И Хон ненавидит «черномазых» ублюдков, хоть большинство людей считает его одним из них. В чём особенность Чими, Чонгук не понимает, поэтому дискретно спрашивает Тэхёна. Тот щурится от улыбки и шепчет ему на ухо, что она лесбиянка и трогать её нельзя. Чонгук хочет уже возразить, что с ориентацией давно определился, как к ним подходит парень и суёт что-то Тэхёну в руку. Тэхён в ответ суёт деньги. Легко и быстро. Три слова, два движения. — Слушай, мы можем к тебе на минутку заскочить? Ты же говорил, что один живёшь. Мы правда только на минутку, — Тэхён ласково гладит Чонгука по плечу. — Пожалуйста. Чонгук почему-то кивает головой и соглашается. Тэхён его вырубает и обезоруживает своей мягкостью. Он верит Тэхёну, ведь он один из немногих, кто не поставил на нём крест из-за отношений с Хосоком. А даже был рад таким крепким отношениям. Во всяком случае, так это выглядело. — Дай мне пожалуйста тарелку и ложку, — попросил Тэхён. Все толпятся в тесной кухне и ждут. Чонгук не спеша вынимает свою любимую фарфоровую тарелку с рисунком голубых, позолоченных журавлей и узорчатую ложку. — А ты знаешь толк в красивых вещах, — подмечает Тэхён, высыпая на тарелку белый порошок. — Вещи моё всё, — отвечает Чонгук, завороженно наблюдая, как тот мнёт ложкой маленькие кристаллы, превращая их в пыль. — Что это такое? — спрашивает он осторожно. Чонгук никогда не имел дела с наркотиками такого типа. — Эйфория, чистая и сногсшибательная, — говорит, подмигивая, Тэхён. — Хочешь? — Нет, я и траву курю-то раз в год. А такое — вообще жуть. Вы тут сами давайте, — Гук наблюдает, как они делят субстанцию на ровные порции и втягивают носом. — Гу-у-у-ук, я не жадный, но много не дам. Давай, только точечку. Не в теме же будешь. — А мне и не надо быть. — Не хочет, не заставляй, нам больше будет, — Чими грубовато хмыкнула и почесала нос. — Молчи, не ты платила. Чонгук, а может всё-таки? Я плохого не предложу. И Чонгук, как человек чистый и доверчивый, ведётся именно на эту фразу. Глядя в глаза Тэхёна, он как во сне принимает из его тёплых ладоней свёрнутую банкноту. Одна точка, вторая точка. Две первые, жирные точки в его жизни. В носу неприятно жжёт, о чём он замечает вслух со сморщенной физиономией. — О, дорогой, ты ещё полюбишь этот эффект, — язвит Чими, похабно улыбаясь. И Чонгук думает: «Где Тэхён их откопал»? — И как, и как? — спрашивает обеспокоенный Тэхён, прям как папочка. — Отпускает? И Чонгук действительно чувствует, что отпускает. Первый раз за всё время отсутствия Хосока он расслабляется. И в общем ничего больше. Рядом ходят люди, что-то говорят, слушают музыку, курят на балконе. Чонгук не злится, что они заскочили «на минутку» и остались на дольше. Он расслабленно лежит на своём итальянском шезлонге и наслаждается звуками «живой» квартиры. И почти ни о чём не думает. Отдыхает. То, как потом в его квартире оказался старый добрый Джин с упоротым другом, который чуть не устроил разгром, он не понимает. О том, что музыка грохотала на всю, а они с Хоном пошли за выпивкой, оставляя квартиру без присмотра, он вообще молчит. И почему вдруг оказалось, что у соседки исчез коврик — он не знает. Зато отчётливо помнит, как исчез Тэхён с какой-то девчонкой, оставляя его одного с новыми «друзьями». Джина с дружком под утро получилось как-то выкорчевать из квартиры. А вот относительно спокойную Чими и Хона он решил оставить до первого транспорта. Хона рядом, а гордую Чими на шезлонге. Утро Чонгука встречает похрапыванием темнокожего соседа и Чими, чешущую себя… между ног. — Чими?! — Чонгук сглатывает, видя, что у неё в трусах чего-то слишком много. — Когда-то Чимин. Тэхён тебе не сказал? — Чими/н растягивает затёкшие мышцы. — Он сказал, что ты лесбиянка и что к тебе не лезть. — Что?! Встречу — оторву шутнику яйца. Это, наверное, чтобы мне ничего не перепало от тебя. Собственник хренов. — А ты не девочка? — Чонгук с таким явлением сталкивается впервые. — В документах я самая что ни на есть девочка. И мозги у меня девчачьи, доказано докторами ещё в 12 лет. А член я решила оставить, сам понимаешь почему. И удобно, и приятно. Чонгук сидит охуевший совсем. Нет, правда, ничего человеческое ему не чуждо, но не так же внезапно. *** — Я люблю тебя и скучаю. — Я тоже, но мне надо выспаться. Давай завтра поговорим? — Хорошо, спокойной ночи. — И тебе пока, любимый. Может казаться, что ничего не изменилось. Но сказать так — нагло соврать. Чонгуку нравится проводить время в компании Тэхёна, Хона и целой кучи незнакомых, но очень душевных людей. Все они отвергнуты обществом по разным причинам, и взаимно. Чонгук думает, что они прекрасны в своей порочности и тем, что не стремятся закрыть лицо маской «нормальности». Прекрасны даже тогда, когда берут тарелку, ложку и скручивают банкноту. Чонгук не присоединяется — он смотрит и наслаждается заполненной до краёв квартирой. В одну из пятниц Чонгук с Хоном идут в клуб. Но вечеринка скучная настолько, что хоть на стену лезь. Зал полупустой, музыка не вдохновляет, нет желания даже покупать алкоголь. Хон предлагает прогуляться, ведь на улице действительно тепло. Они доходят до дверей Чонгуковой квартиры в половине первого ночи. — Давай закажем грамм и просто проведём вечер вместе, у тебя? — неожиданно предлагает мулат. Почему Чонгук соглашается? Ведь ни Хон ему особо не нравится, при всей своей открытости, ни нюхать порошок особо не хочется. Скучно, Чонгуку скучно одному. Он знает, что Тэхён будет занят организацией фетиш-вечеринки следующих два дня. По сравнению с одиночеством, Хон и кристалл не кажутся такой уж и плохой идеей. О том, что Хон не будет лезть с руками, Чонгук уверен на все сто. Тэхён известил всех и вся, что парень занят и неприкосновенен. Первые дорожки просто расслабляют. Следующие подталкивают на сокровенные разговоры. Ещё одни заставляют смеяться. Чонгук не знает, что действие наркотика накладывается витками и с каждой линией усиливает эффект. Поэтому его внезапно выносит из квартиры. И свежим июньским утром, часов эдак в шесть, он встречает рассвет на одной из горок столицы. В дали золотятся стены небоскрёбов. — Ну тебя и долбануло! Ты всегда так восторженно встречаешь рассветы? — Нет, это мой первый раз за 14 лет, — глаза Чонгука слезятся от ярких лучей. То, что он сейчас чувствует, ничем другим как «эйфория» назвать не может. Тэхён, сука, не врал. *** Чонгук не дурак или подросток, он понимает что от кристалла легко попасть в зависимость. Поэтому строго ограничивает контакт с Тэхёном и его «небесным цирком», как назвал компанию Чонгук. Чётко как в календаре, раз в три недели. Тогда он полностью себя отпускает. И употребляет. Странно, но каждый раз он чувствует себя немного по-другому. Но чаще всего его пробирает на откровенные разговоры. О семье, проблемах с Хосоком, о детстве, жизни, собственных страхах и травмах. И каждый раз он чувствует себя лучше, легче, изливая незнакомым душу. А его охотно слушают. Это просто невероятно, как эти люди держатся друг за друга и поддерживают в трудную минуту. Особенно Джин. Оказалось, что он своего друга просто опекает, зная, что у того бывают припадки паники. Поэтому и шляется с ним везде. У Чонгука вдруг появляется желание чем-то заняться. Чем-то путным. Ведь две недели «перерыва» надо куда-то девать. Он записывается на таи-чи и посещает занятия два раза в неделю. Но этого ему мало. Он заводит знакомых в музыкальном кругу и пробует вокал. Две группы хотят его к себе. Но Чонгуку этого мало, он хочет больше, сильнее, светлее, ярче. Он записывается в группу, которая раз в неделю посещает культурные мероприятия, типа недели моды или театры и музеи. Всё бесплатно или очень дёшево. Чонгук пробует себя даже в танце. И ему нравится. Правда классика — не его тема. А вот уличные танцы — самое то, что надо. Чонгуку хочется, хочется всего. Он уже с радостью сидит один до утра, читая что-то в интернете, и довольный ходит встречать рассвет в парк рядом с домом. Чонгук дышит, он наконец дышит. Он наконец может свободно дышать. Хосок уже не так необходим для этого. Чонгук не только делится своими проблемами, он также слушает истории других людей. Они поражают свои разнообразием: расставания, дети, любовь, зависимость, бедность, судимость, долги, насилие, проваленные экзамены, интернаты закрытого типа, безразличие родителей, бесплодность, зависимость от секса, частичная импотенция. Чонгук начинает понимать, что его проблемы — ничто, по сравнению с этими, и большинство с радостью поменялось бы с ним местами. *** Чонгук возвращается с благотворительного концерта. Он недоволен и расстроен. «Группа культуры» выбрала замечательный концерт, правда. Но не для Чонгука. Красивая классическая музыка в такой период жизни — не самый лучший вариант. Он пока сидел и слушал — думал только о Хосоке. А сейчас хотелось просто лечь, как Карениной, на рельсы. Чонгук грязно ругается, смотря на календарь, и спустя минуту раздумий набирает Тэхёна. Тэхён ведь для Чонгука как палочка-выручалочка, позвони и будет тебе праздник. Он уверен, что в субботний вечер тот или уже собирается выходить или же уже ждёт товар. И хоть у Тэхёна на фейсбуке тысяча знакомых, а в телефоне сотни контактов, Чонгук у него всегда на первом месте. Чонгук верит и надеется на это. Он хочет быть особенным для Тэхёна. — Ты где, я в городе. Мне сегодня хочется… чего-то особенного. — Я в центре, на лестнице Хард Рока. Особенного, говоришь? — слышно, как Тэхён улыбается по ту сторону. — Будет тебе особенное. Подъезжай. Чонгук спускается и садится на ступеньку рядом с Тэхёном. Если бы не толпа народа — то и на колени бы сел, чтобы задницу не морозить гранитом. С Тэхёном сегодня никого знакомого. Девочек нет тоже. Видно, что всех что-то грузит. — Какие планы? — спрашивает Чонгук задорно, стараясь развеять тяжёлую атмосферу. — Чими писала, что в резиденции какого-то политика сейчас вечеринка. Приглашает нас. Вот сидим, ждём товар и думаем, ехать или нет. На такси надо будет скинутся, другой транспорт туда не ходит. — Тэхён устало трёт шею. Чонгук смотрит на двоих парней. Один невысокой, молодой и стильный, а второй — полная противоположность — лет за 35, в старом свитере и несколькодневной щетиной. Что ж, у каждого своя «планида». — Может, нас познакомишь? — шепчет на ухо Тэхёну Чонгук. — Ой, правда, чего это я? Это Ён Чунхён, музыкальная звёздочка, а это Кор или Коррозия, как хочешь, — Чонгуку улыбается мужчина, и тот замечает отсутствие нескольких зубов. По коже бегут холодные мурашки. Они сидят и чего-то ждут. Чонгук роется в телефоне и как бы не старался, разговор не клеится совсем. Даже с Тэхёном. Атмосфера угнетает точно также как сумрак, который ложится на город. — Тэхё-ё-ён, — тянет Чонгук. — Так и будем здесь сидеть? Мне и так не охота ехать за город. Даже к политику, даже к Чими. Тэхён молчит, и Чонгуку кажется, что вечер, наверное, уже и так накрылся. — Тогда я домой, не сидеть же мне тут вечность и ждать у моря погоды. Тэхён смотрит как-то немного умоляюще, и Чонгук ни с того ни с сего выдает: — Или может ко мне заскочить хотите? — А можно? — Тэхён светится от счастья. — А с каких пор это ты вообще спрашиваешь? — Чонгук в легком шоке. — Собирайте задницы и поехали. — А Чими? — Мне не кажется, что прогадаем, если останемся у меня. Дома Чонгук достаёт бутылку коньяка и наливает всем по бокалам. Они всё ещё чего-то ждут. Целый, блядь, вечер сидят, обмениваются короткими фразами и пьют. «Мясник», как в мыслях назвал его Чонгук, оказался просто строителем. И с какого-то перепугу стал анализировать картину, нарисованную Чонгуком полгода назад. — Вот смотри, дерево у тебя странное. В своей композиции ты нарисовал так, что ветви идут и разрастаются только в одну сторону. Это означает, что у тебя к кому-то одностороннее чувство и этим рисунком ты это выразил. Смотри, дерево цветёт розовыми цветами, это выражает отчаяние, желание показать, что у тебя внутри. А внутри у тебя этот пень дерева. Смотри, ты ведь не просто так выбрал чёрный, как смола, цвет. Нет ведь деревьев такого цвета. А фон — вообще. Небо, небо голубое взятое сильными мазками кисти и смешанное с белыми разводами облаков. И кажется что всё в порядке, весна, цветы небо голубое. А присмотрись — отчаяние и зимний холод в этой работе. Правда? — Кор поворачивается к Тэхёну, и тот кивает, разглядывая работу Чонгука. — Ты прав, я до этого видел это картину много раз, но сейчас будто впервые. Чонгук стоит, опираясь плечом о стену, и думает, что в полтретьего утра слушать собственный психологический портрет, составленный строителем на базе картины — охуенно сюрреалистическое чувство. Они ждут жену Кора, и когда та появляется — Чонгук отшатывается в дверях. Таких крупных женщин он не встречал. Нет, не толстая, а именно крупная. Два метра на каблуках и мускулистое телосложение. Она сразу требует кофе, а Чонгук, подавая ей чашку, рассматривает внимательно. — Простите, что задержалась. Клиент ещё порку потребовал. Чонгук давится воздухом и округлёнными глазами смотрит на Тэхёна. Тот на женщину. — Что, ничего мальчику не рассказываешь? — Это ваши дела и секреты, я не в праве про них распространятся. Хочешь, сама говори, — замечает Тэхён. — Ой, там совсем не секрет, — она отпивает глоток кофе. — Я, дорогуша, веду студию БДСМ, садо-мазо в народе. Муж иногда помогает. — А ещё у нас есть дочка, — добавляет Кор. — Но она живёт с бабушкой, сам понимаешь почему. Чонгук понимает, но ему всё равно тошно от картинок, которые рисует воображение. Женщина вынимает пакетик с кристаллом и кладёт на стол. Порции делятся также быстро, как и исчезают в ноздрях. Чонгук расслабляется и ложится на кровать. Рядом садится молчаливый Чунхён. За вечер они нормально не обмолвились ни словом. Чонгуку кажется, что тот над ним насмехается и только и ждёт, чтобы съязвить, но всегда замолкает в последний момент. И ему от этого неприятно. Внутри не отпускает какое-то непонятное чувство беспокойства, о чём он и сообщает Чунхёну. — Тебе и так хорошо, — с какой-то горечью отвечает Чунхён, и Чонгуку хочется выкинуть его из квартиры, а вместе с ним и всех остальных. Он встаёт и выходит на балкон покурить. Рядом пристраивается тёплый Тэхён, согревая плечом. Он подмигивает Чонгуку хитро и спрашивает: — Что, понравился Чунхён? — Да ты наверное шутишь! Низкий, светлые волосы, да ещё и невоспитанный, малолетка. Пусть валит на все четыре стороны. — Ему некуда. — В смысле некуда? — Его парень выкинул из дома и ключи забрал. Так что ему даже ночевать негде. Чонгук вдруг понимает атмосферу, которая угнетала всех весь вечер. И злится. — Пускай у меня переночует. С меня не убудет. — Правда? Блин, Чонгук, ты самый крутой парень на свете! Спасибо! Я за него так переживаю. — Да ну, — он улыбается смущённо, когда Тэхён его обнимает в благодарность. Чунхён после известия, что не останется следующую ночь на улице, заметно расслабляется и начинает говорить. Но разговаривает только с Чонгуком и только на него обращает внимание, будто другие из квартиры просто испарились. И то ли кристалл так действует, то ли он действительно симпатичный парень, но Чонгуку он начинает нравиться. В какой-то момент Чонгук смотрит на часы и думает, что четыре утра — это самое лучшее время проводить гостей. Он собирает посуду и смотрит, как Тэхён утягивает Чунхёна на балкон покурить. Он что-то оживлённо говорит собеседнику, стараясь привлечь внимание, но тот оборачивается и через стекло смотрит на Чонгука. Чонгуку от это взгляда немного некомфортно. Когда все уходят, они всё сидят и разговаривают. Чонгук слушает историю про жадного до денег партнёра Чунхёна, а тот в ответ слушает про мистическую хрень, которой Гук в последнее время увлёкся. Когда дело доходит до знаков зодиака, вдруг оказывается, что они из-под того же. И разница у них всего 10 дней. Когда Чонгук спрашивает, какого тот года, желая знать, на сколько лет тот младше, не ожидает ответа, что они одногодки. Следом идут похожие факты из жизни, привычки и даже похожие страхи. А ещё, оказывается, что у них все знакомые совместные, и они, каким-то лешим, всё лето не пересекались, тусуясь практически в одной и той же группе. У Чонгука голова идёт кругом, и он не понимает, где кончается действие наркотика, а где начинается действительно общение «по душам». Он пьян открытием такого Чунхёна и хочет его ментально «сожрать». Порезать на кусочки, отправить вовнутрь себя и никогда не отпускать. Они лежат на кровати друг напротив друга и между ними почти метр. Чунхён соблюдает дистанцию. — Я тебе нравлюсь? — вдруг неожиданно, даже для себя, спрашивает Чонгук. — Ты не можешь мне нравиться, — смотрит Чонгуку глубоко в глаза. — Почему? — Чонгук немного расстроен. — Мне нельзя даже думать, что ты мне нравишься. Чонгук вздыхает и до него доходит суть того, что хочет сказать Чунхён. — А если без таких «допустим», ты говоришь это не мне, — Чонгук знает, как крутить людьми. — Без таких? Ты мне понравился ещё там, когда мы сидели на лестнице. Но если я к тебе притронусь, Тэхён мне ноги из жопы повырывает. И это лучшее, что меня встретит. Чонгуку немного жарко от этих слов, и он не обращает внимания, куда всё это катится. — А если ты ему не скажешь? — шепчет он. — Я не умею и не буду врать Тэхёну. Дружба с ним этого не стоит. Чонгук молчит, смотрит в окно и видит, как начинает светать. Это знак, что их разговор слишком затянулся. Он снимает майку и штаны и ныряет под одеяло, отворачиваясь носом к стенке, чтобы не видеть, как-то же самое делает Чунхён. Чонгук поворачивает голову и смотрит на сонного Чунхёна. Он, блять, очень даже привлекательный. Жаль раньше не рассмотрел. Чонгук уже, по привычке спать одному, раскидывает руки и западает в полудрём. Минуту спустя он чувствует прикосновение ладони, которая ведёт от плеча к локтю и, переходя на внутреннюю часть, заканчивает на запястье. Чонгуку кажется, что это сделали раскалённым железом. У него по телу бегут разряды и скручивают нервы, уходя в область паха. Его выгибает, тело дрожит, а мозги плавятся от незапланированной давки возбуждения. Чонгук поворачивается к Чунхёну лицом и ловит его жадный взгляд. От этого ещё жарче и невыносимее. Кажется, что всё его тело — одно нервное окончание, наставленное только на прикосновение. — Что ты сделал? — шепчет он, выдыхая раскалённый воздух. — Прости, я забыл, что сейчас сходит кристалл, — он ловит каждое изменение в лице Чонгука. — Что, блядь, это значит, а-а-ах — Чонгук прижимается пахом к кровати и стонет развязно. У него стоит всё — член, волосы на теле и даже мозги. — Когда кристалл ослабляет действие — тело требует разрядки. Ты что, первый раз это ощущаешь? Чонгук хотел бы ответить, что, блядь, он всегда уже спал, когда действие наркотика прекращалось, но высохшие внезапно губы не слушаются. Он только может прохрипеть: — Да. — Рука Чунхёна тянется к Чонгуку, но тот добавляет, пересиливая себя: — Не смей ещё раз ко мне прикасаться. Чунхён загрызает губу почти до крови и наблюдает за действиями Чонгука, который старается усмирить разбушевавшееся тело. А его ломает не по-детски после стольких месяцев воздержания. — Может, я тебе помогу? — с надеждой смотрит Чунхён. — Нет! — почти кричит Гук, стараясь изо всех сил сейчас представлять Хосока вместо Чунхёна. Но эффекта это не приносит никакого. Ведёт его именно от этой живой, горячей тушки рядом. И ключицы, и глаза напротив — совсем не Хосоковы. — Бля-ядь, да отвернись ты хоть. У меня стоит на один вид твоих губ. У-у-у-ух! — тут мозг играет с Чонгуком злую шутку, и его окатывает такая волна возбуждения, что он почти кончает. — Не могу. Я бы тебя вообще сейчас снял на камеру. Любое порно при тебе — жалкие пародии. Постони ещё, пожалуйста. И Чонгук как по его велению стонет. Ему бы сейчас в холодный душ, да ноги и так не пойдут никуда. Он сейчас в плену собственного тела. Соски твердеют и трут об простыню. Боже, да он сейчас правда рехнётся. — Отвернись, пожалуйста, мне стыдно, — Чонгуку, несмотря на всё возбуждение, очень неловко. Чунхён отворачивается, понимая, что-то, что сказал ему Тэхён, чистая правда. Здесь место только одному мужчине и конкурировать с ним бессмысленно. За его спиной слышится прерванное дыхание и влажные звуки, от которых Чунхёну хочется выть. Желание взять сейчас этого парня рядом и заткнуть его стоны поцелуем — огромное. А ещё, схватить эти запястья и заломить руки над головой, накрывая своим телом. Он не святой, но тут слишком много запретов, слишком много на кону. Чонгук содрогается от нахлынувшего оргазма и моментально засыпает. Утром он как ни в чем не бывало смотрит на Чунхёна и решает, что пусть он будет братом. Любовники ему не нужны. И кажется, даже произносит это вслух, потому что Чунхён застывает, а потом соглашается. — Держи ключи. Можешь пожить, пока не найдёшь себе чего-то. Чонгук слышит трель телефона и почему-то абсолютно уверен, что Чунхёну звонит Тэхён. Спросить. *** У Чонгука звонит телефон. Хон. — Привет, может, встретимся? — Хон, ты мне когда сотку отдашь? — Зарплата через две недели. Так что с встречей? — А ничего, что одолжил ты её в июле, а сейчас сентябрь? Сколько у тебя уже зарплат было? — Ну ты и зануда, пока. *** Камнем преткновения становится разговор с Тэхёном. Одной из осенних ночей, когда на Чонгука опять накатывает истерика, он хватается за трубку телефона. Посреди сотен номеров он выбирает один и кусает палец. Гудки тянутся бесконечно и кажется, что абонент сегодня загулял. Но по ту сторону трубки раздаётся заспанный и хриплый голос. Чонгук пускает сопли в трубку, что его никто не любит, что Хосок далеко, что надоело спать одному и вообще жизнь — боль. А ещё он боится, что кто-то что-то узнает и прочая ересь. Тэхён, несмотря на двадцать минут первого и четверг, слушает и что-то отвечает. Мягко и с любовью. Почти как Хосок. Нет, лучше, чем Хосок. Чонгук успокаивается и благодарит друга. Неделей позже они стоят у Чонгука на балконе и курят. — Тэхён, почему ты так терпелив ко мне? Даже тогда, ночью… Понимаешь… — Знаешь, Чонгук, был у меня когда-то друг. Ты мне очень его напоминаешь. У него тоже случались истерики на пустом, казалось бы, месте, и я его успокаивал. Но один раз он мне позвонил и попросил приехать, сказав, что ему очень хреново, очень. А я тогда лежал с бодуном дома, и мне тоже было очень херово. Я ему сказал, что вообще никак, не могу, мне плохо, и голова раскалывается, и почти две ночи не спал. Он, наверное, умолял, не помню. А я сказал что «завтра» и положил трубку. Но для него завтра не наступило — он выпрыгнул из окна. Понимаешь, блядь, выпрыгнул из ёбанного окна! А я теперь до конца жизни должен с этим жить. Я, как ты наверное понял, как спасательный круг для этого «цирка». И для тебя тоже. А таких как ты — тысячи. *** — Я уволился и продаю наше барахло. Билет уже купил, буду через два месяца. — Ей, только шезлонг оставь, ты на нём очень классно смотришься. — Да я и не думал его продавать, я помню все позиции, которые мы на нём испробовали. — Не могу уже дождаться! Люблю! — Я сильнее! *** Двумя месяцами позже. — Чонгук, если бы я знал, я бы сразу приехал и надрал тебе задницу. А если бы… — Ну ведь ничего не случилось. Я будто бы заново родился, правда. Как бы скинул с себя груз, который носил все эти годы. Теперь я могу идти дальше. — И как же это называется? — МДМА. Хосок сгибается напополам и ржёт. Чонгук смотрит на него и думает, не сошёл ли с ума любимый. — Дурак ты и гений, Чонгук. И Тэхён с тобой вдогонку. — Почему? — Да потому, что МДМА в прошлом лечили пациентов с посттравматическим синдромом. Кормили их маленькими давками в таблетках и давали радость, показывая, как прекрасен мир. А ещё пациенты легче открывались и разговаривали о своих проблемах. Терапии, говорили, проходили успешно. — Значит, Тэхён меня, сука, вылечил? — Получается так. ПС: *Чими продвигает идею толерантности к людям со сменой пола в масс медиа. Иногда спит с Тэхёном. *Хон задолжал мафии за наркоту и пропал. Его мать обзвонила всех его знакомых. Выпустили Хона из подвала только через две недели. *Джин живёт за счёт родителей и подрабатывает диджеем в клубах. *Друг Джина взял кредит на 5 тысяч$ и в два месяца спустил на наркотики. Теперь он банкрот. *Чунхён встретил путного человека и уехал в Шотландию. Очень хочет переехать в Берлин и стать диджеем. *Тэхён наконец нашёл любовь своей жизни и снял с ней квартиру. Кристалл употреблять практически перестал. До Чонгука новости доходят как шум прибоя. Они только напоминают, что жить хорошо. А как жить? Так, как хочешь, и пусть тебя не волнует мнение других.