ярко-розовые в сетку!

- Сехун, что это? Сехун не успевает оправдаться, Тао кричит на него, тыча в нос какую-то тряпку. Тряпкой оказывается фиолетовое платье в мелкий цветочек, и не трудно догадаться, что это принадлежит девушке. Тао-ревнивец готов сделать котлету из любого, кто просто косо посмотрит в сторону его парня. Что уж говорить об измене? - Если ты хотел трахать бабу, то зачем мне все это время на мозг капал?! – рычит Цзытао, отшвыривая любимое сехуновское платье на пол и проходя по нему тяжелыми ботинками – он вот-вот собирался уйти на работу и что-то забыл, видимо, раз полез в шкаф. Откуда и вывалилась сия прелесть. – Или эта шлюха тебя трахает!? Да я и не сомневаюсь! Ты же, блядь, только и думаешь о том, как на члене поскакать, наездница хуева. Сехун никак не реагирует на оскорбления. Пусть Тао рвет глотку, сколько ему угодно, потому что Сехун никогда не признается, что платье принадлежит ему, еще не раскрытый комплект женского белья с кружевами, розовый бритвенный станок, косметичка – все это Тао притаскивает на кухню, кидая к платью, как доказательство измены. - Что бы я тебя, шлюху, больше в этой квартире не видел, - и уходит. Сехуну даже не обидно. Просто он, как реалист, знал, что однажды этот день настанет. Он знал, как Тао среагирует. И пусть он лучше среагирует так неадекватно, чем узнает про платья. И маленькую сехуновскую слабость, которой ему не понять. Хорошо, что парик не нашел. Когда дело доходит до Сехуна, Цзытао неадекватен в любом направлении. Будь его воля, он бы оторвал Сехуну руки и ноги, чтобы он никуда не ушел и ни у кого не попросил помощи. Такой вот он, собственник до мозга костей. Платье оказывается для него полнейшим шоком. Он может поверить во что угодно, кроме того, что его Сехунни ушел к девушке. Да какая девушка без члена сможет убивать его зверские аппетиты в сексе, когда Тао с членом это удается отнюдь не легко. - Мне уже надоело видеть твою кислую мину, - говорит Чанель, закидывая ноги на директорский стол и сбивая именную табличку. – Твою мать. - И что ты мне предлагаешь, директор? Пойти выебать и его, и бабу его тупую? - Слушай, по-моему, твоя злость необоснованная. Ладно, нашел ты эти шмотки и что дальше? Ты хотя бы раз сталкивался с «признаками девушки»? – Тао делает тупое лицо. Признаки кого? Чанель только закатывает глаза. – Ладно, так уж и быть, я тебе объясню, педик ты несчастный. Если у Сехуна есть девушка, значит от него должно пахнуть её духами. Это раз. Косметика. Это два. Смски и звонки. Это три. У баб есть такая особенность – первой не звонить и не писать, так что Сехун всегда должен быть с телефоном. Смекаешь, Ромео? До Цзытао все доходит туго, Чанель даже не злится. В мозгу его друга всегда необоснованный для обычного человека анализ, это и делает его Тао – агрессивным холериком-собственником. Китаец не может вспомнить ни один момент, где Сехун с телефоном. Черт с ним с телефоном, он помнит сладкий запах Сехуна и нулевой намек на помаду на вороте его рубашки. - Ничего не вспомнил? Тогда поздравляю. Эти шмотки принадлежат Сехуну. Мозг Тао загружается еще медленнее: неужели эти вычурные розовые и яркие вещи могут принадлежать его бесценному мальчику, которого ничего в этом мире не интересует. Кроме члена Тао, разумеется. И еще, видимо, платьев. А ревновать к платьям – это ведь глупо? Глупо – соглашается Чанель, а сам сидит довольный. Он сам прошел через этот сложный путь осознания, что его любимый – иногда любимая (в одиночку, правда), и он рад, что его друг тоже почувствовал на собственной шкуре. - Хочешь посмотреть на девушку моего Бекхенни? Уверен, что он приведет Сехуна. Больше ему некого. *** Проходит уже двадцать минут, а девушки Бекхена все нет. Чанель из последних сил сдерживается, чтобы не посмеяться и отменить весь спектакль, но младший выглядит потерянным и забитым. Звенит колокольчик возле двери, в кафе заходит Сехун. Его красивый, такой родной Сехун в неузнаваемом платье и на каблуках. И в чулках блядских – ярко-розовых, как у привокзальной шлюхи. Он открыто флиртует, раздражает своими улыбочками и прикосновениями. И трогает он отнюдь не Цзытао, а Бекхена – этого хиляка и абсолютное бревно. Но Цзытао не спешит высказывать это вслух, директор очень ранимо воспринимает любые выпады в сторону своей «иногда любимой». За один день Тао никогда так сильно не ревновал. Он не может прикасаться к Сехуну, а всем, кто глазеет на него – желает вырвать глаза. Потому что нутро собственника орет – Сехун его и будет его любым – в платье или без них, девочкой или мальчиком. Потому что у Сехуна есть слабости, у Тао они тоже есть: одна и большая, по имени Сехун. Он собирает свои пожитки, чтобы вернуться в общежитие. Тао застает его как раз за тем моментом, как он аккуратно складывает платье в рюкзак, стараясь не помять. - Знатно же ты меня выбесил сегодня, - грубо говорит китаец, младший даже вздрагивает от его голоса, что посылает привычные, томящие низ живота разряды по телу. – И после всего этого надеешься сбежать? Надевай свое платье. Живо! Наконец-то безразличие сменяет любопытство. - Ты оглох? Платье надевай, я сказал. Разозленный, такой до жути возбуждающий Цзытао нависает над ним, что младший не в силах отказаться. Он стягивает джинсы и футболку, вытаскивает платье и одним легким движением надевает его, поправляя юбку. Его накрывает смущение именно сейчас, когда голодный до прикосновений Цзытао наконец-то готов сделать рывок. И он считает, что медлить уже нет смысла – прижимает Сехуна к себе резко и без нежности, руками забираясь под юбку и немного разочарованно найдя там обычные мужские трусы. - Где же твое белье? Если и быть девочкой, то полностью. - Тебе мешает его отсутствие? Тао думает, что лишним между ними может быть только их кожа. Как бы мерзко не звучало, но любовь, давящая китайцу на грудь, просто требует их единства. Китаец ничего не отвечает. Привычный нахальный взгляд вызывает желание только трахать и доставлять удовольствие. Но второе более приоритетно, поэтому Цзытао становится на колени, удерживая за бедра, снимает трусы и начинает сосать. Юбка мешает, у Сехуна ноги дрожат, колени трутся о жесткий ворс ковра, но Цзытао старательно сосет свои извинения. Черт подери, был же прав Чанель – Сехун тоже его «иногда любимая».