Хозяин заколдованного леса.

Каждое утро, открывая в очередной раз глаза маленький мальчик был вовсе этому не рад. Сиэль всегда встречал новый день с опасением. В то время, как любой другой человек радовался новому дню, новому восходу солнца, новым встречам… малыш считал это страшнейшим испытанием. И в этом испытании было главным остаться невредимым. C первыми лучами солнца, когда они только начали пробираться сквозь ободранную занавеску, малыш проснулся. Он всегда был ранней пташкой и каждый день наблюдал за пробуждением деревни, как люди постепенно собираются, как открываются лавки и начинается суета. Матушка снова отсутствовала. Как и в большинстве случаев, Сиэль оставался в старой хижине совершенно один. И тогда единственной его задачей было выжить. Прокормить себя, а зачастую и одеть. Малыш мог голодать сутками и матушку это не тревожило. У неё были свои хлопоты, свои дела, которые, по ее мнению, стояли гораздо выше сына. Но Сиэль, привыкший к разгульной жизни своей матери, оставлял на голодный день пару серебреных монет, которых как раз хватало на одну буханку хлеба. — Одна, — Сиэль нахмурился, глядя на одиноко лежащую в ладошке монетку. Если повезет, то полбулки ему продадут. С удрученным настроением малыш закутался в свою единственную теплую вещь — огромный шарф, что купила на рынке матушка. Это было первым настоящим подарком на его пятилетие и с тех пор малыш не расставался с этой вещью, за исключением, разве что, жаркой поры. Утром все ещё стоял холод, Сиэль закрыл пол лица, поджав голову в плечи, и незаметной тенью вышел на улицу. Их дом находился чуть ли не на самой окраине деревни, и потому мальчику нужно было время, чтобы добраться до центра суматохи, где можно было купить себе поесть. Сиэль старался не оглядываться по сторонам и держаться как можно дальше от толпы людей, боясь их суровых взглядов, а зачастую, и криков в спину. Он сильнее закутывался в шарф, надеясь, что тем самым станет менее заметным. Но все же некоторые пары глаз узнавали в нём «то самое мерзкое отродье», не скрывая во взглядах презрение. Сиэль смирился с этим. Он принял ненависть людей, крики и проклятия в свою сторону… камни в спину и объедки стали почти обыденностью, которая с каждым днем все больше убивала мальчика. Он не понимал лишь одного: В чем его вина? Почему из-за матушки он должен терпеть такое? Почему он стал изгоем?.. Но за угрюмыми размышлениями малыш дошел до пекарни, где уже вовсю шла продажа свежего хлеба, потрясающий аромат которого распространялся на всю улицу. Сиэль невольно втянул воздух глубже. Живот отозвался спазмами и малыш прижал его рукой, мысленно успокаиваясь обещанием, что скоро позавтракает. — Пошел отсюда, противный мальчишка! И только попробуй хоть крошку стащить, я глаз с тебя не спущу, — пожилой продавец презрительно нахмурился, глядя на мальчика, словно на прокаженного. — Мне только половину нужно… прошу Вас, — тихо отозвался малыш, от грозного тона мужчины сильнее сжимаясь и дрожащей рукой протягивая ту единственную монету. — А что мне делать с другой половиной? Скормить жалкой псине, подобно тебе? — старик недовольно нахмурился, но все же принял монету, отламывая половину свежего батона. — Благодарю Вас. Сиэль было протянул руки, но купленную половину чуть ли не швырнули ему в лицо. Малыш поймал полбуханки, прижимая к груди. Он больше не смел задерживаться и, склонив голову, побежал прочь. Только бы скорее убежать. Не слышать проклятья в спину, не дрожать от каждого слишком громкого звука. — Только глянь, выродок той вшивой проститутки, — сидящие неподалеку женщины противно засмеялись, глядя на идущего мальчика, — говорят, она успела побывать в постели даже у местных бродяг. Таким, как они, в нашей деревне не место… Руки сильнее прижали к себе хлеб, Сиэль уже не бежал, но на полпути до дома вновь наткнулся на осуждение. Их взгляды словно обжигали, а колкие, больно задевающие за живое, слова были не хуже острых лезвий. Малыш научился сдерживать свои эмоции и не показывать перед чужими свои слезы, но отключить чувства он не мог. И было больно. Стиснув зубы и зажмурив глаза, малыш снова сорвался на бег, слыша позади отвратительный смех женщин. Он закрылся в доме, заперев дверь на щеколду. Свой завтрак он провел в полном одиночестве, закрываясь глубоко в себе. В такие моменты он всегда погружался в свои мысли, свои желания и самое заветное из них — свобода. Он не хотел осуждений, не хотел быть пустым местом, ничтожеством. Он желал от этого освободиться. Он желал материнского тепла. Он хотел, чтобы его любили. Весь день Сиэль старался не высовываться. Сегодняшняя вылазка до лавки прошла куда лучше, чем прошлые визиты, но все же было неприятно. Его снова втоптали в грязь и на успокоение ушло слишком много времени. До своего любимого места, на опушке леса рядом с озером, Сиэль так и не добрался. Их хижина была недалеко, всего в паре шагов от этого чудного места, куда не ступала нога чужака, если не обойти их дом стороной. До самого вечера Сиэль просидел на старом потертом ковре, что было его любимым местом в доме. Он закутался в колючий плед и наблюдал за языками пламени в камине, что облизывали недавно подкинутое полено. Это была одна из тех вещей, на которую Сиэль готов был смотреть вечно, но его покой нарушила неожиданная долбежка в дверь. Такая громкая, что мальчик в страхе подпрыгнул, зарываясь в плед глубже. — Выходи, тварь! Открой дверь! Шлюха! Я сожгу твой дом, чертова ведьма, слышишь меня? Ты и твой уродец будете гореть праведным огнем! — удары становились все сильней, и создавалось впечатление, что дверь в любой момент может слететь с петель. Сиэля била дрожь. Он поджал ноги к груди и уткнулся лбом в колени, молясь, чтобы незваный гость поскорее ушел отсюда. — Зараза, — последний раз с силой ударив дверь, мужчина ушел, сыпля проклятиями на всю улицу. Когда удары стихли, а голос слышался все дальше и дальше, Сиэль несмело выглянул из-за преграды в виде пледа. Он сверлил взглядом дверь несколько секунд на наличие каких-либо повреждений. Но все обошлось и хижина снова погрузилась в тишину, что нарушал только треск дров. — Мама… — губы дрогнули, а из глаз потекли горькие слезы. Её опять начали в чем-то подозревать, а значит отношение и без того ужасное станет просто невыносимым. Он не продержится так долго. Просто не сможет.

***

Худшие опасения оправдали себя. На следующий день Сиэль выбрался только чтобы добраться до родника и набрать воды, но даже там его словно бы поджидали. Оскорбления, дерганье за руки, сильные удары по лицу и снова оскорбления. Мальчик словно прошелся по кругу ада, попадая из рук в руки демонам в человеческом обличии. Он измарался в грязи и кто-то даже облил холодной водой. Сиэль лежал на холодной земле, свернувшись в маленький дрожащий клубочек. Те, кто были рядом, плюнули под ноги и поспешили убраться, оставляя мальчика одного. Он все ещё не показывал слез, но плечи уже тряслись в беззвучном рыдании. Только когда все стихло, Сиэль попробовал приподняться и все-таки набрать себе воды. Он не помнил, как добрался до дома. Не помнил как переоделся, смыл с себя грязь и забрался в кровать, отключаясь. Он пролежал до самого вечера, но и тогда не видел смысла чем-то себя занять. Матушки все ещё не было дома и он снова забылся беспокойным сном. Но и на следующее утро ничего не изменилось. Ненависть селян стала только сильнее со вчерашнего дня и продолжалась до сих пор. До собственного урожая ещё было далеко, но кушать хотелось невыносимо. Тогда-то малыш и попробовал попытать счастье и урвать свою половинку хлеба. Продавец на сей раз не стал ему ничего продавать. Сколько бы Сиэль не умолял, все было бесполезно. В своем убитом состоянии он кое-как добрался до дома, на ходу ему ставили подножки, а местная детвора, примерно одного возраста с Сиэлем, стала кидать в него маленькие камешки. Пришлось бежать, чтобы скрыться от этого унижения. Вернувшись, он остался ни с чем. Внутри все скручивало тугим узлом. Хотелось есть, но малыш довольствовался лишь водой. В конце концов он решил заснуть, чтобы не мучить себя сильнее. Дверь тихо отворилась, впуская в тусклое помещение женскую фигуру, что медленно прошла к кровати, на которой спал парень, и медленно опустилась рядом, пряча лицо в грязных ладонях. — Матушка… — сонно пробурчал Сиэль, слыша тихие, ни с чем не спутанные шаги. — Ты не спишь, — женщина отняла ладони от лица, не решаясь посмотреть в глаза сыну. — Где ты пропадала? — малыш приподнялся на кровати, откидывая край одеяла. Его маленькая ладошка коснулась женского плеча, но от касания она вздрогнула. — Не твое дело, — она тут же поднялась с кровати, отходя к камину и подкидывая пару дров. — Три дня. Матушка, это было слишком долго. Прошу, скажи мне, где ты была? — Сиэль поднялся следом. Его голос был тихим, с нотками мольбы. Малыш хотел лишь защиты, хотел доверия, но мать отвергала его каждый раз, когда он хотел приблизиться. Этот холод был в сотни раз больше всяких подколов чужаков. — Оставь меня в покое, мальчишка! — женщина без сил опустилась в кресло, снова спрятав лицо в руках, — Прошу…исчезни… Сиэль прикусил нижнюю губу, в слабой попытке удержать горькие слезы. Он отвернулся и стал поспешно собираться. Незаменимый теплый шарф и малыш покидает хижину, негромко захлопнув дверь. Единственное место, где бы он мог успокоиться, около озера. Туда малыш и направился, но не ожидал наткнуться на проходящих мимо женщин. Он быстро свернул с тропы, скрываясь за столбом дерева. — Знаешь, когда-то давно моя бабушка рассказала мне легенду про зверя, что живет выше по течению, — задумчиво протянула одна, не спеша набирая воду. — Легенду? — вторая заинтересованно глянула на женщину, присаживаясь на мягкую траву. — Да… Еще в стародавние времена, когда вместо нашей деревни были территории кочевых племен, зародилась легенда о звере, что хранит этот лес. История его начиналась с тех самых времен, когда на одной земле встретилось два племени. И были они настолько разными, словно вода и огонь, что не могли поделить найденную плодородную землю, желая забрать себе большую часть. И когда один из вождей обманом захватил охраняемые территории соседей, второй поистине рассвирепел, в ту же ночь приказав сжечь все посевы. На долгие месяцы племена были обречены на голод, и в отчаянье стали пожирать друг друга, словно звери. Оставшийся один, вождь преданного племени, оброс шерстью, став похожим на зверя. С каждым днем он все меньше походил на человека, в конце концов, обратившись в волка. С тех самых пор огромный зверь охраняет наши земли от невзгод, защищая слабых. Прячась от чужих глаз, Сиэль настолько проникся легендой, что уселся под деревом, жадно выхватывая каждое слово. Немногие вели разговоры о здешних лесах, их словно бы пытались меньше затрагивать, но сейчас Сиэль как никогда был заинтересован. Даже ранняя ссора с матушкой отступила на второй план. Малышу стало интересно кто же такой этот зверь и каков он на вид?.. — Боже, страх-то какой, — женщина, что до этого слушала с интересом, зажала рот ладошкой, — должно быть он действительно ужасен… — Говорят, те кто его видел хоть однажды, теряли разум, — набрав воду в ведра, рассказчица встала, направляясь в сторону деревни, — ты идешь? — А? Да… Сиэль одним глазком пронаблюдал за тем, чтобы чужаки скрылись из виду. Тогда-то мальчик и продолжил свой путь, уходя чуть дальше родника. Все время своего пути он не переставая думал о описанном существе. Его все сильнее распалял интерес. И так его раздумья обернулись в долгую прогулку у озера, до самого заката. Время было поздним и малыш поспешил вернуться домой. Нужно было помириться с матушкой. Он не хотел, чтобы пропасть между ними становилась ещё более большой.

***

— Сейчас ты за все заплатишь! Шлюха, черт тебя дери, сдохни! — мужчина остервенело наносил удары палкой по телу несчастной женщины, что сжалась в комок у его ног, в то время как основной народ сейчас подкидывал хворост в пылающий алым пламенем дом. — Ты за все заплатишь! Тварь, — мужчина с размаху пнул ее в живот, наслаждаясь болезненными стонами и всхлипами. Сиэль услышал громкий гул ещё когда стал выходить из опушки леса. К небу поднялся черный столб дыма. У мальчика зародилось плохое предчувствие. Он побежал быстрее, и когда до дома было несколько шагов подать, Сиэль застыл в немом ужасе. Их хижина горела. Несколько десятков людей собралось возле их дома, сжигая его дотла. Но самое страшное было другое — небольшой круг, в основном состоящий из мужчин, что поочередно избивали несчастную женщину, которая не сдерживала громких болезненных стонов, перерождающихся в крики. Она рыдала, но не вымолвила ни слова о помощи и в этой женщине малыш к ужасу узнал свою мать. — Матушка… — одними губами прошептал малыш, оседая на землю. Нет. Нет-нет-нет, это не с ним происходит. Сиэль закрыл лицо в ладонях, сотрясаясь в плаче. Только новый, более сильный крик матери привел малыша в сознание. На ватных ногах он поднялся и направился в сторону насильников. — Не трогайте её! — моля выкрикнул Сиэль, цепляясь в руку того, кто стал заносить новый удар. — Выродок, — рявкнул мужчина, откидывая мальчика, и пиная его ногами, — уноси ноги, пока даю шанс. Мучитель напоследок с силой ударил ребенка, снова переключая внимание на рыдающую женщину. Острая боль распространилась по всему животу. Сиэль сильно сжался, сдерживая стоны в себе. Одного взгляда на мать хватило, чтобы в глазах её прочесть то же, что и ранее сказал мужчина: «Беги!» Те, кто посчитал сжигание хижины выполненной работой, переключились на пришедшего мальчишку. Они не постеснялись бы избить и ребёнка, но покинуть деревню казалось и спасением и проклятьем одновременно. Гадко смеясь и сыпля проклятиями, люди подняли сопротивляющегося ребенка и, грубо перекидывая из рук в руки, швырнули в сторону леса. — Пропади ты пропадом, щенок! — Не смей возвращаться! — Сынок шалавы, сдохни! — В твоих интересах поскорее сгнить в этих лесах, жалкое отродье! Люди кричали, кидали камни, казалось, им совсем не жалко маленького мальчика, который был ни в чем не виноват. Они гнали его, словно собаку из деревни на верную смерть.