Обломок песни под сердцем

1689 год 2-й эпохи

      Ночь половины Луны — отличное время для того, чтобы предаваться пряно-сладким воспоминаниям, в одиночестве прислушиваясь к глубокой тишине. В этот час настоящее вместе с его суетными заботами отступает прочь, и голова очищается от гула множества мыслей о насущном. Можно, любуясь мирным ночным пейзажем и вдыхая чуть колкую свежесть, наконец-то обратить взор вовнутрь себя, к своим сожалениям, надеждам и хрупким осколкам древних мечтаний.       Лунный свет путался в сухой зелени глаз женщины, молчаливо сидящей у окна. Ее руки, спокойно сложенные на коленях, выглядывали из-за длинных рукавов, привольно струящихся вниз несколькими слоями ткани. Легкокрылый ветер, шепчущий в никуда свои старые сказки, ласково перебирал пряди ее медовых волос, выбившиеся из прически. В рассеянном мраке смутно белело спокойное, как у статуэтки, лицо, никак не дающее представлений о движениях сердца. Билось ли в конце концов это сердце? Тосковало ли оно по кому-то, было ли съедаемо мучительными волнениями? Хранило ли какую-то вину, какую-то тайную надежду?.. нет, никак не понять — все в фигуре замкнуто, холодно, надёжно заперто за отстраненной созерцательностью.       За окном медленно кружились ленивые снежинки — на каждой вспыхивали искры. Вся аккуратная зелень и декоративные камни в саду были припорошены мягким белым снегом. Насмешливая темнота неспешно танцевала с лунными отблесками — они не оставляли следов, но их можно было услышать в безмолвии.       Женщина наблюдала за их танцем.       «Уверена, ты смотришь на луну так же, как и я сейчас. Такие тихие ночи всегда были тебе по вкусу».       И точно. Где-то у самой грани мира, за густым покровом вязкой тьмы, другой человек точно так же наблюдал за тем, как по чёрному бархату небес медленно разливается молочное лунное сияние. Ему странно было понимать, что и он не один в этом безмолвном наблюдении, независимо от расстояния и времени, — пустота в его груди откликалась на чужой взгляд, направленный в вышину подобно его собственному.       «А ты все так же обо мне вспоминаешь, верно? Все так же не хочешь поверить в то, чего сама добивалась?».       Двое людей, сменившие не один десяток имён, разделяли грустную тихую ночь. Действительно ли губы чувствовали холодное дыхание ушедшего или это не больше, чем ночной сквозняк?       «Я знаю, о чем ты думаешь сейчас. Испытываешь ли ты хоть каплю печали?».       «Я знаю, что ты отвечаешь моим мыслям. И ты, конечно, отлично понимаешь, что это совсем не иллюзия твоего усталого сознания».       Она бесшумно поднялась, не желая проигрывать несуществующий спор с чужим обволакивающим голосом в своей голове. Она знала, что голос этот уже должен был замолчать, — очень давно, десятилетия назад. Она надеялась на это.       «Сплетенные тобой иллюзии иногда слишком сложно отличить от реальности. Ты звучишь громче, когда я обращаюсь к самой себе. Значит, и живешь ты только на дне моего сердца».       А то, что она иногда позволяет себе вспоминать, — это неважно. Все же многие с возрастом становятся слабы на эмоции, сентиментальны. От маленькой дани прошлому ничьё настоящее не пострадает, уж в этом она была уверена наверняка.       Но тем не менее она с необыкновенной ясностью увидела перед собой, как чьи-то бледные руки касаются старой треснувшей деревянной маски с изображением оскалившегося демона — той самой, что она когда-то носила на своём лице, — как пальцы обводят уродливые сколы, ненавязчиво извлекая пыльную мелодию прошлых лет. Это заставило яркие карминовые губы на мгновение дрогнуть в болезненной ухмылке. Кто сказал, что он стал бы доставать её маску, даже если бы и в самом деле где-то любовался луной в этом густом безмолвии?       «Не будь так строга ко мне, химэ, и не делай меня бессердечным. В конце концов не только ты с возрастом становишься сентиментальной».       Она тихо хмыкнула себе под нос, оставив при себе язвительный ответ. Потому что разговоры с собой уже никак не оправдать возрастом. Но тем не менее воспоминания уже начали оживать — и сухой взгляд цвета иссушенной солнцем листвы затуманили события прошлого, ставшего таким далёким.

***

1435 год 2-й эпохи

      А история началась в такой же глубокой ночной темноте — и началась она с невыносимой боли. Девушка по имени Идзаёй ковыляла, уже совершенно не чувствуя под собой ног, невесть на что надеясь. Все мысли, загнанно путающиеся в голове, медленно затухали. Она опиралась на свой меч, потому что у неё не было сил даже наклониться и подобрать что-то, что подошло лучше бы. Грубоватая белая ткань кимоно вся пропиталась тёплой кровью, а внутренности, поддерживаемые лишь свободной от меча рукой, упорно лезли наружу — кровавый след слишком, слишком отчётливо оставался на недавно выпавшем мягком снегу. Надрывное дыхание вырывалось изо рта облачками горячего пара, а стоны оставались за плотно стиснутыми зубами.       Какая изысканная пытка — дать сделать свободный вздох перед смертью.       Отпустить, зная, что для непокорной химэ все уже кончено. Ну разумеется, Идзаёй умрет — с такими ранами даже члены клана Кровавой Лилии не выживают без должной помощи. И их невероятная выносливость завершающей долгой нотой идеально дополнит эту казнь: Идзаёй ведь все равно перестанет существовать, но не сразу. Прежде она будет валяться в этом чертовом снегу несколько часов, медленно, долго замерзая и сходя с ума от боли. Чего же ещё было ожидать от Кровавой Госпожи Чинетсу?       «Мама с её воспитанием вполне в своём духе».       Девушка ухмылялась бы, если бы ей не было так больно.       Она смутно видела впереди ряды человеческих домов. Значит, она всё же справилась, сбежала. Можно было бы попробовать закричать, попросить о помощи. Да только какой в этом толк? Они придут и добьют её, потому что узнают по клановым одеждам и фамильной внешности. Потому что все знают, что Йору носят алое и белое, а глаза у них неестественного светло-зелёного цвета. Потому что все знают, что Йору — кровожадные животные. Никто не станет помогать кровожадному хищнику, даже будь он трижды смертельно ранен.       «Хрен тебе, мама. Я выживу. Я всё равно выживу. Всё равно».       Кровавая муть медленно заполняла восприятие, не оставляя места для чего-то другого. Мир стал содрогаться: из него исчезало всё, кроме страдания тела, от которого хотелось плакать, кричать и выть.       Очнулась Идзаёй с единственной мыслью о том, что должна продолжать перебирать ногами и при том как можно бодрее, но в ту же секунду не без удивления обнаружила себя на чистом футоне. Раны, кажется, были обработаны и перевязаны. Во всяком случае кровь больше не выливалась, а боль ощущалась не столь невыносимой. Из одежды на ней не осталось почти ничего, но это Идзаёй волновало если не в последнюю очередь, то близко к ней. Куда больше её встревожило отсутствие меча.       Нет худшего позора для воина, чем потерять свой меч. Было предпочтительнее умереть стоя, с оружием в руках, но никак не потерять его.       Химэ незаметно принюхалась: пахло её кровью, чистотой, лекарственными настойками, горящей свечой и — смутно — благовониями. Вслед за всем этим восприятия мягко коснулся сладковатый аромат живого существа — всё это время в комнате девушка была не одна. Вокруг было довольно темно, но это химэ никак не мешало присмотреться, потому что воины Йору видели в темноте так же, как и при свете дня. А вот почему не мешало второму человеку — это, пожалуй, весьма интересный вопрос.       «Чёрное кимоно, — простой факт пронзил её с головы до ног, оседая липкой тревогой в сдавленном невидимыми колючками горле. — Он Ями. Черт подери! И как мне так повезло? Лучше было бы сдохнуть в снегу, чем попасть к злейшим врагам в руки!». — Неужели ты уже очнулась? — с некоторым недоумением (вежливым, но оставляющим лёгкое послевкусие наигранности) произнёс человек, поднимая голову от приготовления чего-то. — Что ж, Йору недаром так гордятся своей выносливостью, — речь его лилась плавно и обволакивающе, подобно тому, как струится шёлк.       «Даже не собирается делать вид, что не понимает, кто я», — холодно отметила про себя химэ. — Где мой меч? — не без усилий разомкнув сухие губы, произнесла Идзаёй. Несмотря на хриплый голос, предательски выдающий плохое состояние, тон её был требовательным и холодным.       Неизвестный Ями показательно вскинул тонкие брови. Внешность его была совсем не неожиданной: членов тёмного клана некромантов было сложно перепутать с кем бы то ни было. Чёрные глаза, в которых почти терялся зрачок, густые чёрные волосы, бледная кожа… телосложение такое, что у Йору, где не терпят слабых, сразу же добили бы. Ничего необычного. — Так и знал, что первым делом ты попытаешься схватиться за меч. Ровно поэтому мне и пришлось забрать его у тебя, — он вздохнул и покачал головой, возвращаясь к тому, чем занимался до этого. — Огромный недостаток вашего клана заключается в том, что прежде всего вы нанесёте смертельный удар, а выслушаете только после этого. Впрочем, твой кинжал лежит не столь далеко от твоей руки. Надеюсь, этого хватит для твоего спокойствия. — Какая любезность, — Идзаёй неприязненно поморщилась, однако кинжал нащупала тут же. Ей стала омерзительна такая самоуверенность. Вываливались из неё кишки или нет, она оставалась принцессой Йору. Такого слабого человека она сумела бы убить и шпилькой для волос. — Благодарю. С кем имею честь и чем обязана?       Чёрные глаза алчно поглощали свет, падающий на них. Ями был бледен, как призрак, как январский чистый снег, и, несмотря на общую изящность черт, казался крайне истощённым. Как будто здесь их голодом морят, не иначе. Болезнью, однако, от него ничуть не пахло — пахло совсем иначе, весьма притягательно. Сладко. Так сладко, как не может пахнуть от людей, — вкрадчивый запах оседал во рту, а в позвоночнике одновременно с этим возникало тревожное ледяное покалывание. — Тебе следовало представиться прежде, чем спрашивать о моём имени, — нестрого укорили её. Если бы Идзаёй чувствовала себя чуть лучше, она бы фыркнула на этот урок хороших манер. — Но я отвечу, — он беззвучно придвинулся, держа в руках пиалу. — Я Хигеки из Ями-но-Шин. И оказалась ты здесь, потому что я считаю своим долгом заботиться о людях, оказавшихся в моих землях.       Она отодвинулась назад, оскалившись в машинальном защитном выражении. Всё внутри откликнулось протестующим воем, который девушка вполне успешно проигнорировала. Тело — лишь хрупкая оболочка из костей и мяса, а суть воина заключается в его решительности и силе. Неважно, насколько серьёзны её раны, ее нечеловеческой скорости вполне хватит, чтобы вскрыть ему горло. Хигеки прервал плавное движение к ней и снова выразительно вскинул брови. — Это просто вода, можешь понюхать. Ты наверняка хочешь пить, правда? — он усмехнулся, растягивая синеватые тонкие губы. — Неужели ты думала, что, желая причинить тебе вред, я бы стал обрабатывать твои раны? — слова лились, как сладкозвучный и чистый горный водопад. К нему действительно хотелось прислушиваться. — Ты долго была без сознания, и я мог дать тебе любой яд, если бы хотел.       Что ж, не совсем лишено смысла, но успокаиваться и расслабляться она собиралась в последнюю очередь. Есть вещи, которые от мёртвого тела не добьёшься, а вот от живой Йору — вполне. Например, столь тщательно оберегаемые секреты их фамильных техник. В его слова о «долге» она не поверила ни на йоту и к воде тщательно принюхалась. Сладкий запах Ями забивал ноздри и очень приятно, как дорогой шёлк или тёплый мёд, обволакивал восприятие.       Химэ сделала медленный осторожный глоток, глазами следя за явно считающим себя хозяином положения Ями, — тот легко поймал её злой внимательный взгляд. — У меня нет оснований вредить тебе, — чуть насмешливо, но всё ещё весьма деликатно уверил он. Та самая деликатность, что обычно совершенно незаметно сплетается в крепкую паутину, из которой потом не выбраться. Не поймёшь, как невидимые нити образуют смертельный узор прямо вокруг горла. — Ну конечно, — она едва заметно скривилась от боли, которую испытала от осторожного лёгкого движения. В комнате зазвенело напряжение. — Ты думаешь, я не чувствую, кто ты? Через всю комнату ханъё несёт, — она оскалилась. — Паук, да? Не вижу ни одного повода доверять таким, как ты.       Юноша перестал ухмыляться, а глаза его в миг стали совсем холодными — холоднее льда. Принцессу Йору это не испугало. Она с самого начала не рассчитывала на что-то хорошее, потому что больше некромантов её клан ненавидели только ёкаи. Не то чтобы у них не было на то оснований, но химэ сомневалась, что её раны действительно остановят его от мести её роду. Девушка совершенно беззвучно перехватила кинжал, досадуя на собственную слабость. Даже если она сможет убить одного, то вряд ли убежит далеко в таком скверном состоянии. — Не будь я ханъё — ты умерла бы, — прохладно бросил Хигеки. — Потому что только благодаря своему происхождению я смог уловить запах крови и отыскать тебя, — он поднялся, одернув подвязанные для удобства работы рукава. — Пока ты гостья в моём доме. Отдыхай и набирайся сил, — он снова вернулся к улыбке, но от этого выражения возникали те же ощущения, что от отравленных сладостей. — Надеюсь, в следующий раз ты всё же соизволишь сообщить презренному ханъё своё имя, химэ.

***

      Впечатление первого мгновения никуда не ушло — от Ями постоянно тянуло холодной опасностью, хотя он почти всегда улыбался и в редких случаях произносил вслух действительно едкие замечания. Работал он с сухим невозмутимым профессионализмом и то, что он делал, он делал очень хорошо. Уже через неделю Йору-химэ смогла без чужой помощи подниматься с футона. От его пронзительных чёрных глаз как будто бы вовсе не ускользало секретов, и Идзаёй нервировало, что она не могла сориентироваться в том, как много он знает о ней. Догадался же как-то, чёрт возьми, что имеет дело с принцессой, хотя ни на её одежде, ни на оружии не было никаких специальных регалий — в Кровавой Лилии это было не принято. Складывалось гнетущее впечатление, что теперь ханъё знает вообще всё, но из величайшей вежливости молчит о неудобных вещах, тем самым великодушно делая одолжение. Это невероятно раздражало.       Вскоре девушка поняла — без каких-либо откровений, банально по запаху — причину истощённого вида Хигеки: дело было в том, что он не кормился. Ёкаи дзёрогумо питались жизненной энергией, которую они часто выпивали полностью, оставляя после трапезы лишь хладный труп (впрочем, иногда они пожирали и трупы). Полукровки в таком питании тоже нуждались, человеческая еда не давала им насыщения. Однако Хигеки Ями-но-Шин любезно ограничивался малым количеством энергии, осторожно собираемой у крепко спящих людей. Такие небольшие потери не наносили никому настоящего вреда и худо-бедно поддерживали жизнь. Но для дзёрогумо этого, конечно, было просто чертовски мало, жалкие крохи. Настоящий екай не сумел бы прожить на подобном. Неудивительно, что Хигеки голодал.       Идзаёй было искренне интересно, действительно ли существование среди людей привило ханъё такое неудобное свойство, как человеческие принципы, или же он просто опасался, что, начни он кормиться нормально, так его подданные поднимут своего господина на вилах. Изначально она склонялась ко второму, но, узнавая Хигеки чуть лучше, потеряла уверенность. Ханъё обнаруживал куда меньше цинизма, чем она полагала найти в нём. К тому же, если бы этот чертов паучара действительно хотел, то он, со своими хитрыми мозгами, наверняка мог бы организовать всё так, что никто ничего даже и не заподозрил бы. Принцессе это показалось довольно-таки… странным, что ли? Все, кого она встречала в своей жизни, всегда оставались униженными, озлобленными, несчастными рабами голода.       Что ещё её изрядно удивило, так это несостоятельность собственных опасений. Её лишь лечили и не задавали никаких вопросов ни о фамильных техниках, ни о положении в клане, ни о чём-то ещё из «опасного». Идзаёй старалась не позволять себе спать, а если всё же ее веки мимолётно смыкались, погружая в недолгое забытье, она всегда оставляла кинжал рядом со своей рукой. Однако ничего не происходило. Ни через неделю, ни через две, когда химэ уже была способна самостоятельно передвигаться по замку. Возможно, Ями просто ждал её полного восстановления, чтобы начать действовать каким-то образом.       На вопрос о том, знает ли кто-нибудь кроме самого Хигеки о том, что он выхаживает Йору, полукровка посмотрел на неё так, как будто не высказаться о её прискорбных умственных способностях помогает только его исключительное воспитание. — Ты представляешь себе реакцию других Ями на нечто подобное? — скептически уточнил он со своей обычной вежливой улыбкой. Тон едва ощутимо напоминал то, словно он разъяснял несмышлёному ребёнку до крайности очевидные вещи. — Разумеется, никто не знает о том, что ты Йору, Идзаёй. Поверь, мне весьма дорого моё положение в клане, а помощь принцессе Кровавой Лилии выставляет меня далеко не в лучшем свете.       «Врёт, — настырно подумала химэ. Потому что это ожидаемо; потому что он — Ями; потому что она не собиралась наивно верить в паучье благородство. — Хочет, чтобы я чувствовала себя обязанной за спасение и начала доверять ему. Не дождётся. Даже если сейчас никто не знает, потом он не станет держать в тайне, что схватил принцессу Йору. Такая новость его положение только улучшит».       Ей все виделась ложь, хитрости и коварство — всюду, в каждой тени. А голос Ями лился тёплой ночной рекой, лаская слух сладкозвучными переливами, — и этому завораживающему голосу действительно хотелось безотчётно вверить всё; и движения его были такими скользящими, плавными, почти беззвучными даже для её чуткого слуха, что это частенько затягивало в слабое подобие транса; и прикосновения его холодных рук были такими лёгкими, словно они всегда ускользали, сплетая какую-то таинственную историю. И этот запах… серьёзно, Идзаёй сильно сомневалась, что она встречала хоть одно существо, которое пахло бы лучше. Конечно, для таких, как она, любая колдовская кровь воспринималась особенным образом, но… но именно этот сладкий запах, пока ещё без кровавого привкуса, без очень свойственного оборотням-паукам тяжёлого духа мертвечины, был таким поразительно чистым. Именно запах и сбивал ее больше всего.       Она могла приписывать Ями все новые и новые проявления коварства, но тот простой факт, что он не кормился, хотя наверняка испытывал нестерпимый голод, перечеркивал буквально всё. Весь этот тёмный мрачный образ бездушного монстра, осторожно дергающего за прочные нити незаметно сплетаемых сетей, — он просто исключал то, что Хигеки не ест людей. Она спросила это лично, потому что ей надоело ломать голову, и получила ещё больше выбесивший её насмешливо-приторный ответ: «Я же сказал, что считаю своим долгом заботиться о людях. Питаться ими… не слишком вписывается в эту цель, не находишь?».       «Да черта с два, — раздраженно подумала Идзаёй. — Ты, может быть, открыто и не лжёшь, но что-то сильно не договариваешь. Нашёлся здесь праведник. Ни в жизни не поверю».       Как-то раз химэ — конечно, окружив себя непрозрачным покровом маскирующих чар — тихо слонялась по замку, оценивая обстановку, выискивая пути, по которым она сумеет незаметно сбежать, и примериваясь, что полезного можно будет прихватить с собой. И тут ее чуткого слуха коснулся необычный резкий звук, пускающий по всему телу мурашки, — а потом ещё один, накладывающийся на предыдущий и сплетающийся с ним в каком-то диковинном переливчатом сочетании. Постепенно из этого странного сплетения сливающихся в единый поток простых отзвуков явилась хитрая мелодия, задевающая все без исключения нервы и заставляющая дыхание замирать. Мелодия была горькая, грустная и задумчивая, но иногда в ней прорезались какие-то уверенные резкие злые порывы, под которыми содрогались струны. Подобно тому, как в спокойном течении реки, мирно шелестящей о камни, вдруг без всякой причины поднимались высокие чёрные волны.       Идзаёй никогда не интересовалась музыкой, сидеть и слушать что-нибудь казалось ей глупейшей потерей времени, но тем не менее она всё же сумела узнать в играющем инструменте биву. Девушка и вообразить себе не могла, что простыми движениями рук, без всякой магии можно заставить неодушевлённый предмет петь так выразительно, богато и глубоко. Она пошла на звук из чистого любопытства, влекомая свежестью и неожиданностью своего впечатления.       Принцесса достаточно быстро нашла дверь, из-за которой доносилась музыка, и тут же уловила не сравнимый ни с чем сладкий аромат Ями. Судя по всему, Хигеки был в комнате один. Значит, играл именно он. Что ж, совсем не удивительно, что у него выходит хорошо. Всем ведь прекрасно известно, что дзёрогумо завлекают своих жертв пением и игрой на сямисэне или биве. Химэ, развеяв над собой чары, отодвинула створку и без стука тихо заглянула в комнату.       Ханъё, конечно, заметил, что за ним пристально наблюдают, но игры не прервал и даже не поднял взгляда на вошедшую девушку. Выражение его симпатичного лица было достаточно отстранённым. Темп мелодии увеличился, стремительно перерождаясь во что-то совсем судорожное, захлёбывающееся и кричащее. Заинтересованная, Идзаей опустилась на пол, внимательно следя за движениями чужих рук и за изменением черт, выдающим общее выражение.       Бива издала последнее высокое звенящее созвучие и умолкла — наступила оглушительная тишина. Хигеки пару мгновений смотрел в никуда, пока эхо от музыки все ещё призрачно гуляло между стен, а затем чуть опустил голову, вовсе скрывая взгляд за рваной завесой распущенных волос. — Как, химэ-сама, понравилось? — все ещё немного отстранённо, но уже с обычной мягкой улыбкой уточнил он. Не было до конца понятно, досадно ли ему от того, что совсем чужая здесь девушка прервала его уединение. — Да, — честно призналась химэ. Ее не смутила бесцеремонность своего незваного присутствия и смотрела она прямо и неотрывно. — Хотя я не разбираюсь в этом, ты правда очень хорошо играешь. — Спасибо, — вполне вежливо поблагодарил он, вопреки ожиданиям Йору даже не отчитав её за дурные манеры. Он поднял глаза, но в них не отражалось ничего, кроме пустой вежливой улыбки, застывшей, как театральная маска. — Обычно я не играю перед другими людьми. — Пожалуйста, — просто пожала плечами Идзаёй. — Не думаю, что в этом мастерстве много твоей заслуги.       Он неопределённо усмехнулся и профессиональными скупыми движениями убрал инструмент. Идзаёй только сейчас поняла, что впервые находится в его собственных покоях. Впрочем, от комнаты, где обитала она, отличалось не сильно: те же каменные стены, выстланные лакированным деревом полы, резные сундуки. Было темно, прохладно и для человека как-то, пожалуй, сыровато, однако лёгкий запах сырости полностью перебивал сладкий аромат Ями, которым здесь всё щедро пропиталось. — Ты, наверное, и петь умеешь очень хорошо, — неопределённо высказалась девушка, попытавшись представить себе его пение. Этот голос звучал хорошо даже в обычной речи, и где-то глубоко в ней теплилось неожиданное и ничем не обоснованное желание услышать, как же он украсит собой любую мелодию. — Разумеется, но ни тебе, ни кому-либо другому лучше не стоит слышать этого, — он тихо вздохнул, беззвучно поднимаясь. Ей мимолётно померещился какой-то грустный полутон в его ровных фразах. — Это может быть опасно. — На меня не действуют чары колдовского народа, — чуть язвительно напомнила Йору. Большая устойчивость к внушению была одной из их фамильных особенностей, благодаря которым ёкаи не могли запутать им голову. — Кроме того, разве ты не воздерживаешься от причинения вреда людям? Стало быть, у меня нет оснований опасаться, даже будь я просто человеком.       Он промолчал, чуть ли не впервые с момента их знакомства оставив фразу без развёрнутого ответа. Присмотревшись, химэ поняла: в том чёрном углу, где он стоял, виднеется паучья сеть — самая обычная, принадлежащая простому пауку, которого наверняка прельстили темнота и сырость. Рассеянный свет, проникающий из единственного окна, серебрил тонкие ниточки. — У тебя в покоях просто не прибираются как следует или это родня гостит? — насмешливо утончила Идзаёй, выдавая тем самым, что заметила паутину, которая наверняка ускользнула бы от человеческого взгляда. — Мило.       Ханъё бросил на неё чуть недовольный взгляд. — Он мне не мешает, — однако отозвался он вполне спокойно, со своей обычной рассудительной вежливостью. — Я не хочу, чтобы кто-то рвал сеть, над которой он долго старался, только потому что он поселился рядом со мной. Он мне не мешает. И ещё, — ханъё выдержал недолгую паузу, прежде чем снова покоситься на собеседницу. Впервые за всё время, что девушка жила здесь, она увидела, как его чёрные глаза окрашиваются багрово-алыми демоническими отблесками. — Ты права, я стараюсь никому не причинять вреда. Но это вовсе не значит, что мне легко сдерживаться. Ты как никто другой должна понимать, что значит настоящий голод, Идзаёй.