Разорванная тишина
22 января 2020 г., 20:08
1689 год 2-й эпохи
Кружащуюся в воздухе мягкую тишину кинжалом рассёк вежливый стук. Идзаёй не повернула головы — она уже давно услышала шаги рядом со своим домом и по запаху, защекотавшему ноздри, поняла, кто именно явился к ней в мирный ночной час. Густой кровавый аромат был по-своему неповторим, и он вызывал целое море неприятных воспоминаний. Мрачная ностальгия по тем жестоким дням, когда облик мира был совершенно другим, тяжело поднялась со дна сознания. Члены её клана, уже давно ушедшего в прошлое, всегда пахли особенно — это нельзя было с чем-то спутать. Кровь, реками проливаемая Йору за столетия своего существования, незримо проступала на руках их потомков сквозь поколения и окрашивала в багровые цвета само их дыхание. Неважно, сколько раз зима сменилась весной, они оставались теми проклятыми вечно голодными чудовищами, которыми когда-то давно решили сделаться их предки. Женщина поднялась, беззвучно взметая вверх несколько слоёв дорогой ткани, и на пару мгновений замерла без движения. Меж тонких бровей мимолётно пролегла едва-едва заметная сердитая складка, но почти тут же лицо вновь приняло выражение задумчивой отстраненности. Со дня на день химэ ждала визита этой поздней гостьи, и, пожалуй, было что-то ироничное в её появлении именно сейчас, в эту прекрасную лунную ночь, когда в печальном сознании столь отчётливо говорил уже давно замолчавший голос. — Проходи, пожалуйста, Камия-сан, — совсем не громко, как будто не желая ранить тишину ещё серьёзнее, ровно произнесла Идзаёй. Будь за дверью обычный человек, он бы не смог разобрать решительно ничего. Но она выросла рядом в сотую долю мгновения — величественная, высокая, прекрасная и смертельно опасная. Пришедшая в этот мир совсем иначе, рождённая человеческой женщиной, с раннего детства окружённая словами о милосердии, она всё равно была отражением кровавого клана в чистом гладком зеркале времени. У неё были сухие светло-зелёные глаза, густые медово-русые волосы, ровная бледная кожа и снёсший тысячи голов меч на поясе — меч, который Идзаёй ни за что не спутала бы с любым другим. В непохожей одежде, с другим именем, с другими представлениями о мире, перед ней всё же стоял двойник Кровавой Госпожи. Словно жуткий призрак беззвучно воскрес из самых глубин ада. Издевательские насмешки фамильного сходства, не правда ли? — Оба-сан, — вежливо склонила голову леди Камия Юдзуки, правительница тех земель, что несколько столетий назад принадлежали клану Кровавой Лилии. — Приношу свои извинения за то, что прервала ваше уединение. Но на сей раз знаки действительно тревожны, и мне представилось невозможным, чтобы вы и далее оставались в стороне. Идзаёй ограничилась коротким вежливым кивком. — Я знаю, почему ты здесь, мэиго-сан , — тихо произнесла она. Какой-то странный пронзительный блеск на мгновение озарил её спокойный взгляд. — И в самом деле именно меня это касается более, чем кого-либо ещё на свете. Но видят боги, что мне до последнего не хотелось взглянуть в лицо истине, — она снова чуть поморщилась, и утомлённое, горькое выражение древних сожалений очень странно отразилось на по-прежнему юных чертах. Отразилось и быстро исчезло, когда женщина развернулась и, ступая совсем невесомо, как призрак, направилась в соседнюю комнату. — Присаживайся, пожалуйста, я приготовлю чай.***
1435 год 2-й эпохи
Было ещё кое-что крайне важное, что не бросилось в глаза принцессе сколько-нибудь разительно, но что тем не менее имело место быть и незаметно играло огромную роль в череде событий. Это… обстоятельство, скорее даже факт, на самом деле очень простой, но почему-то совершенно ускользнувший от внимания Идзаёй. Факт этот заключался в том, что Хигеки был и чувствовал себя ужасно одиноким. Может, дело было в его постоянной улыбке, слишком похожей на театральную маску, или же в холодном дыхании угрозы, растекающейся от него несмотря ни на что? Или же в самой принцессе, не привыкшей к нормальным свойствам человеческих характеров, всё ещё отчаянно пытающейся воспринимать ханъё только как коварного врага с не совсем очевидными целями? В любом случае в голову химэ просто не пришло мысли о том, что на всю эту ситуацию можно посмотреть с такой стороны и найти в поступках Ями такой необычный для неё мотив. Ведь, стоило только прибавить такое заурядное и такое очевидное одиночество к вырисовывающейся картине, как изображение на ней мигом прояснялось и пропадало множество чёрных пятен. То, что впервые натолкнуло девушку на подобные мысли, произошло недолгое время спустя вечера, когда Идзаёй случайно услышала игру на биве. Было, ради разнообразия, сырое серое утро (оба они вели скорее ночной образ жизни, поэтому утром редко видели друг друга), и они с хозяином замка ели вместе. Совместные трапезы уже случались до этого, поэтому девушка начинала к ним привыкать. Никому из них двоих человеческая еда не приносила подлинного наслаждения и насыщения, но всё же это было лучше, чем совсем ничего. Принцесса озлобленно жевала, ощущая, как в глубине существа скребётся омерзительная голодная пустота. Вкус играл на языке совсем слабо, почти незаметно, и она его практически не чувствовала. Разговора никто не начинал. — Идзаёй, — вдруг тихо обратился к ней Хигеки, отложив палочки. И неловко осёкся. Кажется, чуть ли не впервые с момента их знакомства он колебался и испытывал неуверенность. Почему-то создавалось именно такое впечатление, несмотря на достаточно спокойное выражение и ровный тон. Может, дело было в том, что ханъё не улыбался, но при этом взгляд его не стал холодным. Молчание затягивалось. — Что? — поторопила его химэ. По своим представлениям, даже вполне беззлобно поторопила. Ей стало интересно. Она сама не заметила, в какой момент стала относиться к Ями менее настороженно, но всё же для этого были серьёзные основания. Ей даже искренне хотелось не демонстрировать враждебность и настороженность, но в то же время она не желала, чтобы он счёл, что она расслабилась и теперь готова ходить на задних лапках перед спасителем. А ханъё между тем все ещё колебался. Во всяком случае он не заканчивал фразы, уперев взгляд в собственные тонкие бледные пальцы. — Ты и в самом деле считаешь, что здесь… грязно? — он внимательно посмотрел на девушку, но почти тут же снова отвёл глаза и уставился на свои сложенные руки цвета снега. — Тебе неприятно здесь находиться? Йору-химэ непонимающе уставилась на собеседника. До неё даже не сразу дошло, что речь, видимо, о той ее шутке про паутину. Она и думать об этом забыла, если уж честно признаться, и ей было немного поразительно, что Хигеки вдруг помнит и тем более придаёт её словам, сказанным только ради очередной колкости, какое-то значение. «Ну и ну, — слегка удивленно подумала она, дожёвывая свою порцию риса. — Погодите-ка, он… он серьёзно из-за этого переживает? Хах, ни за что не подумала бы! Чего это он? Какая ему вообще разница, что я там считаю про его замок?». Открытие было таким странным и неожиданным, что девушка даже не стала выдавать в ответ очередную язвительную колкость. — Нет, — более-менее ровным тоном отозвалась Идзаёй. — Нет, всё нормально. Как будто мой клан отличается хоть какой-нибудь утончённостью, — она фыркнула, припомнив деревянную постройку, в которой жила вместе с другими воинами. — Не было оснований волноваться. И почти тут же задумалась об обстоятельстве, о котором ей не приходило в голову порассуждать раньше. А ведь для такого большого замка здесь действительно было очень мало слуг. Их в общем-то почти не было: пара-тройка служанок, три человека на кухне и на этом всё. Для того, чтобы содержать в порядке и чистоте десятка полтора покоев, коридоры и несколько просторных залов, этого явно было недостаточно. Большая часть здания стояла пустой и необжитой, многие комнаты были просто заперты. Здесь было так пусто, что иногда единственными обитателями казались быстрые сквозняки да маленькие восьмилапые сородичи хозяина замка. — Догадываюсь, о чём ты думаешь, — тихо вздохнул Ями. Мягкая улыбка, вернувшаяся на его губы, была немного виноватой. — Но люди просто категорически отказываются работать здесь, сколько денег им ни предложи. Вернее, — он поднял чашку с чаем и задержался так на пару мгновений. — Вернее не «здесь», а «на меня», — Хигеки сделал глоток и посмотрел на Идзаёй слегка вопросительно, с тем же деликатным вежливым выражением. — Ну подними из земли пару трупов, вручи им тряпки в зубы — и вперёд, — хмыкнула химэ, пытаясь не быть столь враждебной. Она отлично понимала, что значит чувствовать себя чудовищем, способным вызывать лишь страх у обычных нормальных людей. — Пусть работают. И денег платить не надо, и ныть не будут. Он тонко улыбнулся, но ничего не сказал в ответ, вернувшись к чаю, прелести которого девушка в упор не могла понять. А жаль, кстати, идея-то неплохая была. Уже в другой день, вечером, Идзаёй решилась озвучить вопрос, назревший на её губах. — Тебе здесь одиноко, что ли, да? — отстранённо спросила она, не глядя на полукровку. Хигеки снова улыбнулся — и эта улыбка тоже вышла немного виноватой, какой-то даже извиняющейся, но одновременно с этим, вроде бы, чуть более искренней, чем обычно — и неопределённо пожал плечами, избегая прямого ответа. Он редко делал так, но почему-то всякий раз после подобного жеста у любого его собеседника пропадала решительность настаивать на чем-то более конкретном. «Одиноко, — внезапно с оглушительной очевидностью поняла девушка. — Здесь постоянно никого нет, кроме тех, кто является к нему как к правителю этих земель». Это осознание оказало на неё какой-то странный эффект. Как будто бы что-то в восприятии всей личности Хигеки необратимо изменилось. Принцесса Йору очень хорошо понимала, что такое одиночество, когда от отчаяния хочется кричать. Когда от безысходности ты готов вцепиться в любую руку, до которой только можно дотронуться. Когда всё, что у тебя есть, — это только ты сам и голод, алчно грызущий жалкие намёки на человеческую сущность. Можно кричать, но никто не услышит. А если услышит — посмеётся или прикончит. «Неужели ты — как я?». Нельзя сказать, что Идзаёй приняла какое-нибудь решение. Или что она уверилась в необходимости что-нибудь изменить. Нет. Это получилось как-то само собой, странным и одновременно совершенно естественным образом. Когда встречаются два безбрежных одиночества, они почему-то всегда стремятся друг к другу. И, должно быть, поэтому всё сложилось так, как оно сложилось, — эта загадочная внутренняя потребность человеческих душ найти того, с кем можно разделить долгое молчание, все решила. Идзаёй не сумела бы ответить, в какой именно момент она стала предпочитать проводить вечера не в тщательном изучении замка и планировании побега, а в покоях Ями. Обычно они разговаривали о чём-нибудь, ну или же Хигеки играл на биве. Иногда он вынужденно отвлекался на бумаги, назначение которых химэ слабо понимала. Ями объяснял, что это часть его обязанностей, при том совершенно необходимая в управлении, но мать девушки, глава клана Йору, если и писала что-нибудь, то очень редко. — У вас красивая каллиграфия, — заметила Идзаёй, бесцеремонно заглянув ему через плечо. — Но сложная. Тратишь кучу времени даже на небольшой лист. Кисть ловко скользила, оставляя красивые замысловатые росчерки, сплетающиеся между собой в узоры иероглифов. Некоторые из них Идзаёй даже не знала; а те, которым её научил нанятый матерью учитель, выглядели не слишком-то похоже на то, как их привыкла писать химэ. — У вас другой стиль начертания? — заинтересовался полукровка. Из-за того, что он отвлёкся, черта вышла смазанной и слишком жирной. Хигеки осмотрел результат нарушения своей сосредоточенности, тихо покачал головой, ничуть, впрочем, не расстроившись, и с любопытством поднял голову на Идзаёй. — Это единственный вариант, который мне известен. — Наш проще, — только и пожала плечами Идзаёй. — Покажешь? — Пожалуйста, — она села рядом, забрала кисть (та была совсем холодная, как будто её не касались чужие руки всего лишь мгновение назад), окунула её в густую тушь и легко вывела на испорченном листе иероглиф «жить». — Видишь? Гораздо быстрее выходит, хоть и менее красиво. Он с любопытством осмотрел стремительные резкие черты, напоминавшие скорее взмахи клинком, и деликатно, весьма в своей скользящей шелковой манере, покачал головой. — Я никогда не видел такого стиля каллиграфии, — заметил ханъё, неосознанным плавным жестом убрав назад прядь чёрных волос. — Ты права в том, что он сильно экономит время, но если тебе придётся написать что-то и ты используешь вашу каллиграфию, то в тебе сразу же узнают чужую, — он сел прямо и, будто желая ещё больше смягчить свои слова, вежливо улыбнулся с намёком на извинения. — Думаю, лучше научиться другому стилю, химэ. Если ты хочешь, я могу помочь тебе с этим. Принцесса подумала пару мгновений, после чего утвердительно кивнула. В конце концов это было логично — она и сама думала, что может ненароком выдать в себе Йору не только фамильной внешностью, которую можно как-нибудь замаскировать с помощью чар или косметических средств, но и многими привычками. Странно было, пожалуй, только то, что её не унизила мысль о том, чтобы вновь принимать помощь от врага. Она даже не смогла усмотреть в предложении Хигеки каких-то тайных коварных мотивов. Хотя ещё не так давно химэ была совершенно уверена, что всё, что этот паук делает в отношении неё, — не больше, чем очередная нить в паутине. — Научи, — просто подтвердила она. — Спасибо. Невидимая паутина, может быть, и впрямь существовала, да вот только плелась она не ради каких-нибудь вероломных хитростей, а с очень простой, глупой, человеческой и наивной целью — и плелась она пока совсем неумело, наощупь, со страхом, которого в свои пятнадцать химэ вот уж точно никогда не сумела бы предположить в вечно невозмутимом хозяине замка. Спустя многие годы Идзаёй уже не могла думать об этом без горького привкуса болезненной тоски. «Что угодно, только бы не остаться в одиночестве снова». Когда его ледяная рука направляла её пальцы, помогая выводить чернильные черты с тем же непринуждённым изяществом, это беззвучно отражалось в каждом прикосновении. Полукровка скорее всего просто изо всех сил желал оставить её рядом с собой, потому что даже озлобленная, язвительная и недоверчивая девчонка из клана, в котором ели людей и магических существ, — это всё же лучше, чем пыльная сырая тишина и сквозняки. Но в столь юном возрасте, не умея заглядывать в бездны чужих душ, принцесса Идзаёй, конечно, не понимала подобных тонкостей мотивов Хигеки. Удивлялась только тому, почему у него так легко получается находить с ней общие темы и почему она столь быстро стала чувствовать себя свободной в высказываниях и эмоциях. Хотя на самом деле в тот период он, вероятно, был готов говорить с ней буквально о чём угодно и щедро предоставлять любые предлоги для совместного времяпрепровождения. И как-то незаметно исчезла непримиримая вражда, бездонной пропастью пролегающая между Ями и Йору. Часы и минуты окрасились оттенком тепла, которое доселе не было знакомо химэ. И она бы солгала, если бы попыталась утверждать, что ей не нравится находиться рядом с Хигеки, играть с ним в го и фонарики. Или рассматривать гравюры в его красивых дорогих книгах. Или под веселым взглядом ханъё мучить несчастную биву попытками извлечь из неё что-то, хоть отдаленно напоминающее музыку. Идзаёй сбилась со счета касательно того, сколько раз она рвала струны на его инструменте, но Хигеки никогда не злился. Для неё все это было своего рода открытием, потому что в её клане нечто подобное было невозможно. Йору уважали только силу, и те обычные человеческие узы, возникающие между людьми со схожими интересами, являлись не больше, чем слабостью. Да и… вещи, которые считались у них нормой, кажется, лишь у неё одной вызывали глубинный ужас и только для неё было кошмаром существование в месте, где способность проливать кровь выступала единственным мерилом для всего, где никогда не звучали слова о милосердии, где… где самой желанной пищей оставалась плоть магических существ. Йору ели не только екаев, но и иных, и людей. В честь особенных праздников или же из-за сильного голода они могли есть и друг друга тоже. Кровавая Госпожа, мать Идзаёй, сильнейшая из всех, имела возможность украсить свою трапезу любым, кто её разочаровал, даже будь это её собственное дитя. За свои дикие порядки они получали много: кровь магических существ давала им красоту, силу, скорость, долголетие. Взамен приходилось безвозвратно терять человеческую сущность. Однако кошмарный сон прошлого постепенно стирался повседневной реальностью, в которой все было совсем иначе. Напоминал о том, кто она есть, лишь дикий потусторонний голод, изредка поднимающийся из глубин изуродованной сути. В такие моменты сладкий запах колдовской крови, растекающийся от Хигеки, был просто невыносим — Идзаёй была очень, очень голодна. Она напоминала себе, что она в конце концов не животное. Один лишь голод не определяет то, чем она является. И для неё отсутствие колдовской крови никаким истощением не грозило — это не было необходимостью, это было лишь зовом грехов её рода, от рождения прочно влившимся в её мясо и кости. Ханъё умел понимать, в какие моменты ему лучше не трогать девушку и позволить ей одной справиться с собой. И она справлялась. Идзаёй не собиралась его убивать и есть, чёрт побери. Неважно, к какой расе он принадлежал и какую фамилию носил. Химэ пообещала себе, что если когда-нибудь утратит над собой контроль и набросится на кого-то с намерением сожрать, то больше никогда не будет пытаться вести жизнь человека. Но эта жизнь была такой… замечательной. Она открывала столько непривычных ярких эмоций, которые для неё раньше оставались лишь блеклыми тенями. И даже блеклые тени побудили её решиться на этот практически безнадёжный побег! А уж когда ощущения расцветали перед ней во всей своей многообразной прелести, то она всякий раз чувствовала, как уходит прочь, всё дальше и дальше, от прежней себя. Ей нравилось то, что происходило. Ей хотелось, чтобы так было и дальше. Было так весело, например, когда они вдвоём, мерясь в остроте язвительности, вместе выбрали для неё несколько новых кимоно — не чёрных, конечно, но позволяющих ей не столь сильно выделяться. Уже позже, попробовав надеть странный для себя наряд, Идзаёй обнаружила, что даже нижние одежды в землях Ями более закрыты, чем то, что обычно носили женщины Йору. Получается, что ранее по местным меркам она была практически обнажена, позволяя себе длину до колена. Это открытие девушку не смутило, но несколько позабавило. Интересно, стеснялся ли хозяин замка из-за ее вида? Кажется, что нет, но кто же может знать наверняка? И забавных моментов было много. Они были приятными, несмотря на то, что Идзаёй всё ещё отчаянно старалась одёргивать саму себя. Это — Ями. Это паук. От него можно всего ожидать!.. Доверие всегда подобно отравленному кинжалу, добровольно вкладываемому в чужую руку. Но этот сладкий-сладкий, совсем чистый запах… Озвучено все было только в тот момент, когда спустя месяц химэ, опустив взгляд, осторожно указала на то, что она уже полностью здорова — возможности магической медицины и невероятная регенерация Йору действительно оказались выдающимися. И лишь тогда Хигеки, так же отводя в сторону глаза, тихо произнёс, что она может оставаться здесь столько, сколько захочет сама. Она ничего не сумела ответить, потому что гордость ни за что не позволила бы облечь в слова, что в конце концов химэ оставляет себя на его милость. В тот же вечер ханъё вернул Идзаёй её меч и боевую маску в виде оскалившего клыки демона. Это было в высшей степени честно, поскольку таким образом мера проявленного с обоих сторон доверия выравнивалась, но девушка почему-то вновь разозлилась. Бесконечно самонадеянно, по-идиотски, по-книжному благородно — неестественно, как и его чёртова улыбка! Неосмотрительно, чёрт побери, глупо! Она ни разу не видела Хигеки в сражении, но не сомневалась в том, что вместе с мечом и маской принцесса Йору могла бы прикончить голодающего полукровку без особенных затруднений. Ей приходилось убивать дзерогумо, и при том взрослых, питающихся регулярно, в полном расцвете своих сил. Химэ до ужаса захотелось наорать на Ями, но в итоге она почему-то просто промолчала, выслушивая его ненужные напоминания о необходимости тщательно прятать маску. Гораздо лучше понять всю меру чужого одиночества или, даже точнее, отчуждённости, она смогла, когда присутствовала на его встрече с местными феодалами. К тому моменту они вместе придумали довольно правдоподобную легенду о происхождении девушки: Идзаёй теперь была ученицей странствующего воина, ради денег подавшейся в наёмницы. Она взяла себе новое имя, самое что ни на есть заурядное, какие обычно предпочитают серьёзные наёмники; её волосы были выкрашены специальным составом в тёмный цвет, а на лице появилась другая маска, прячущая фамильный цвет глаз. Все это было довольно муторно, но зато она могла появляться среди других людей и сопровождать Хигеки вне замка. Так вот, однажды она, поддерживая свою роль, сидела за спиной Ями со своим клинком на коленях. Она не слишком беспокоилась, что кто-нибудь из приехавших заподозрит что-то странное — на неё толком и не смотрели, а уж в тщательном сокрытии ауры Йору просто не было равных. Собравшиеся, которые, насколько девушка поняла, формально были вассалами Хигеки, самозабвенно пытались оспорить его последний приказ. Идзаёй очень хорошо понимала, о чём ведётся речь, потому что ханъё писал этот самый приказ при ней и, видимо, предвидев реакцию на него, сильно сомневался. Настолько сильно, что даже объяснил свою мысль Идзаёй и спросил её мнения. Химэ несколько растерялась, но, успешно скрыв это, деловито выслушала полукровку. Суть заключалась в налогах. Система Ями на систему Йору, которые до сих пор, как и много лет назад, банальным образом собирали дань с подчиняющихся им территорий, при чём в таком размере, в каком только хотели они сами, походила очень и очень отдаленно. Однако математика всегда давалась девушке хорошо, поэтому она быстро поняла, что в рамках этой системы предполагаемая Хигеки реформа выглядит очень хорошо, о чём она и сообщила после пары минут размышлений. Ей ещё показалось очень странным, что, придумав что-то настолько полезное, он сомневается. «Они все равно будут не согласны, — только и вздохнул Хигеки. — И особенно яростно не согласны от того, что приказ именно мой». А происходящее теперь Идзаёй просто дико злило. Земли, которыми от имени своего клана правил ханъё, лежали на самой границе непроходимого Леса Блужданий и земель Йору, были небольшими и не слишком приметными в плане источников дохода, поэтому и вассалов у него было очень мало. Однако все они держались так, как будто перед ними захватчик, а не их дайме. Они, если честно, вообще его не слушали. Совершенно. Как будто он на другом языке говорил. Как будто он оказался здесь по чистой случайности, как некое недоразумение. И ещё больше девушку нервировало, что Хигеки совершенно не держал ситуацию в своих руках. Он мягко улыбался в своей манере, приводил хорошие убедительные аргументы, но, боги великие, какой вообще в этом смысл, если он изначально не был в положении правителя? Его постоянно перебивали, частенько фразы обрывались на половине, и в итоге он сидел перед этими недовольными мужчинами и женщинами, каждый из которых был старше его на десяток лет, и смирно выслушивал, как им — лично им — невыгодны изменения, и что полукровка, вероятно, просто не может иметь полного представления о человеческих свойствах, и что они не намерены делать нечто подобное только потому, что ханъё представляется, что так будет лучше. «Хватит уже объясняться с ними и расшаркиваться! — захлёбываясь от злости, шипела про себя химэ. — Неужели не понятно, что прямо сейчас это не поможет? Они тебя просто не воспринимают — они тебе даже говорить нормально не дают. Блядское книжное благородство! Это тот самый случай, когда нужно просто показать свою силу, дать знать, кто здесь главный на самом деле, вот это и всё! Тебя с твоей умной башкой не научили таким элементарным вещам, или что? Что ты перед ними оправдываешься, как виноватый ребёнок?..». — Вы не слышали, — с совершенно оглушительным холодом произнесла Идзаёй, когда терпеть это и дальше стало просто невозможно. Она произносила слова негромко, но все разом замолкли. Ну, ещё бы. В её клане те, кто не мог правильно поставить себя, долго не жили. — Приказа своего дайме? Нравится вам это или нет, вы не имеете никакого права диктовать свои условия вашему правителю. Я так и не услышала ни одного убедительного аргумента в пользу того, почему вы с ним несогласны, а ублажать ваши желания не входит в обязанности Хигеки-доно. Поэтому будьте любезны, — в её голосе зазвучал пронзительный яд. — Исполняйте свои обязанности и не забывайте о границах своих полномочий.
