На границе тумана

***

Хижина стояла на отшибе, вдалеке от остальной деревни, почти у самой кромки воды, и приливы вместе со штормами не смыли её за многие годы потому только, что та стояла на четырёх высоких столбах, вкопанных в мелкую гальку, усеивающую побережье подобно пустынным барханам. Сама деревня разместилась в лоне уютной маленькой бухты, защищённой со всех сторон осыпающимися от времени скалами, но хижина, словно бы гордая своим отшельничеством, бесстрашно возвышалась посреди открытой всем ветрам пустоши, и глазами-окнами упрямо смотрела прямо в океан, заполняющий весь далёкий горизонт своей древней громадой. Островок был совсем крошечный, со скудной каменистой почвой и практически бесплодный, так что занятий у жителей было не слишком много: основным промыслом значилась, разумеется, рыбалка, куда реже отдельным счастливцам удавалось выращивать здесь овощи или, тем паче, скот. Старик Хейго в число таких счастливчиков не входил, производить и добывать на острове было нечего, и он зарабатывал на жизнь для себя и двух других обитателей хижины – жены Нанаэ и сына Ари – продавая рыбу в деревне и на соседнем острове. Летом и осенью, кроме того, Нанаэ и Ари собирали по берегу ракушки, чтобы потом долгими дождливыми вечерами делать из них на продажу ожерелья и браслеты. Доход, конечно, всё это приносило не слишком большой, но бедность не была бедностью, если не с чем было сравнивать, и, таким образом, обитатели хижины были своим существованием вполне довольны. На хлеб и зелень к обеду хватало, одежду носили долго и перешивали помногу, Мило, подобранный семьёй ещё щенком, прекрасно обходился рыбой и подножным кормом, а книги, когда Ари подрос достаточно, чтобы научиться читать, давали им в деревне бесплатно. Так что – никому из них и в голову не приходило что-то менять. Где-то на материке, вероятно, уже шёл полным ходом прогресс, старому веку на пятки наступал новый, а в старой покосившейся хижине на побережье время будто бы вовсе не имело власти: казалось, так было всегда – и всегда будет. Изменения, правда, всё равно происходили, зачастую помимо их воли и изнутри поначалу незаметные. Ползли трещины по брёвнам старого дома и ползли морщины по лицу старого Хейго. Нанаэ, раньше почти всё дневное время проводившая с сыном на берегу , стала больше сидеть дома и меньше гнуть простуженную спину. У Мило появилась в густой кудрявой шерсти седина, и он стал прихрамывать на одну лапу, где-то её однажды сильно ушибив – с тех пор лапу не вылечили. Да и Ари рос день ото дня – весь тонкий, голубоглазый, со светлыми волосами, выгоревшими на солнце почти до кипенно-белого, похожий на сильфа, так что девушки в посёлке мечтательно краснели, завидя его, и улыбались смущённо, приглашающе; Ари от этого терялся и не знал, что говорить и как себя вести. Было, впрочем, и то, что изменить они, может быть, и хотели бы – но не могли. Ближе к осени каждый год начиналась опасная пора – пора туманов. Тёплые деньки быстро растворялись в холодной сырости, и иногда ночами со стороны океана, ворчливо шумевшего, наползало на остров стылое белёсое марево, густое и непроглядное – казалось, в него можно было опустить руку по локоть, как в молоко. Но туман приходил не один. Он приносил с собой какую-то неясную тревогу, пропитывающую воздух, как масло, и приносил с собой таинственные голоса, шелестящие в такт мерному рокоту волн. Иногда это было чей-то далёкий вой, иногда – неразличимый шёпот на неизвестном языке, иногда – затяжные, печальные песни, от воя отличающиеся только наличием смутной мелодии. Часто бывало, что в ночи под окнами хижины кто-то топал и сопел – а потом таял в тумане нечётким силуэтом. Однажды, когда Ари был ещё совсем маленьким, он проснулся среди ночи – и увидел, что из окна за ним наблюдал чей-то огромный круглый глаз, исчезнувший сразу же, стоило ему вскрикнуть от испуга. Мама потом убеждала его, что ему только приснилось – но Ари не слишком ей поверил: он-то знал, что глаз был самый что ни на есть настоящий. О приближении тумана всегда заранее предупреждал Мило, всегда узнающий о нём первым: если он заливался с вечера неистовым сердитым лаем в направлении океана, это означало, как правило, что будет либо буря, либо туман. И то, и другое было погодой слишком опасной, чтобы выходить из дома, и, предупреждённые его лаем, обитатели хижины заблаговременно запирали все двери и окна и надеялись, что деревянные стены ещё достаточно крепкие, чтобы выдержать напор ветра – или напор кого-то, кто бродил в белом мареве на безлюдной пустоши. Но случалось порой и так, что Хейго, уложив сына спать, брал старую керосиновую лампу, прицеплял поводок к ошейнику Мило, который обычно бегал свободным, и вместе с ним выходил в туманную ночь из дома, плотно заперев за собой дверь снаружи. Ари не раз пытался спросить, что же он там делает, но мать только качала головой и беспокойно ожидала возвращения мужа каждый раз так, будто провожала его по меньшей мере на войну. – Когда будет нужно – ты всё узнаешь сам, – говорила она, а затем добавляла, тихо и тревожно: – Не хотела бы я, чтобы этот день наступил. И она оказалась, конечно, права. Семнадцатая осень для Ари выдалась на редкость тяжёлой. По всей деревне выдался неурожай, застоявшийся холодный циклон принёс с собой странные течения с опасными водоворотами – выходить в море стало как никогда опасно, контакты с соседними островами временно пошли на спад, даже рыба большей частью куда-то подевалась – отпугнули слишком ранние в этом году заморозки – и на острове очень явно обозначился всеобщий голод. В хижине на отшибе едва сводили концы с концами. Как будто этого всего было мало, вдобавок неожиданно заболел отец: рискнул выйти на лодке в открытое море, надеясь наловить рыбы подальше от берега – попал в водоворот, искупался в ледяной воде и, как следствие, подхватил воспаление лёгких. Никому из домашних, что примечательно, ничего поначалу не сказал, и продолжал работать на износ – пока не свалился с чудовищной температурой. Когда на третью ночь он всё ещё не пришёл в сознание, стало ясно: дело действительно плохо. Связи с посёлком не было, местный врач, за которым Ари ходил утром, был занят жителями деревни, и Ари вернулся ни с чем. Теперь, в полумраке слабо освещённой хижины, они сидели с матерью возле постели отца, слушали, как тот хрипит и бормочет в бреду что-то бессвязное, и никак не могли найти силы для того, чтобы посмотреть друг другу в глаза и увидеть в чужом взгляде отражение собственного страха. – Мама, – прошептал Ари. – Отец ведь не… Он не произнёс опасений вслух – боялся, что они подтвердятся. Нанаэ укрыла мужа ещё одним одеялом – последним имевшимся в доме – и решительно замотала головой: – Нет. Нет, мой мальчик. Всё будет хорошо. Он нас не оставит. Скрипела на ветру разболтавшаяся оконная ставня. Мерно шумел океан, грохоча где-то в отдалении и шелестя возле берега волнами. В хижине молчали. Потом, казалось бы, совершенно без повода, залаял вдруг мирно дремавший у затопленного очага Мило. Нанаэ вскинула на сына глаза, побледнев, и сказала: – Выгляни в окно. Ари выглянул. Столбы в основании хижины уже хищно облизывали клочья тумана. Ари сообщил об этом матери, и та ещё какое-то время молчала, напряжённо рассматривая вспотевшее и осунувшееся лицо Хейго. Наконец, видимо, придя к какому-то решению, она сказала следующее: – Вот что… Возьми с собой лампу, сынок, и Мило. И выйди наружу. Только ни за что не отходи от дома, хорошо? Ни в коем случае. Это было в новинку: раньше Ари никогда не позволялось выходить в такие ночи. Он беспрекословно оделся, и только после этого спросил в волнении, что ему предстоит сделать. – Ты должен встретить гостя. – Врача? – Ари засомневался. – В такую погоду, он... – Нет, – Нанаэ медленно, значительно качнула головой. – Не врача. Просто гостя. Ари не стал возражать. Ему вспомнились голоса, слышимые порой ночью за стенами хижины – голоса, которых там быть просто не могло. Нанаэ подошла к нему и положила ему руки на плечи. – Четыре правила: не выпускай лампу из рук, не отходи от дома больше, чем на три шага, не касайся гостя и не приглашай его в дом. Кроме того, не стоит отпускать Мило с поводка. Просто стой и жди, пока кто-нибудь не подойдёт к тебе. Ты попросишь у него вылечить отца – не спрашивай только, как он это сделает – но будь осторожен: гость запросит плату. Если плата покажется тебе слишком высокой – не соглашайся. Я надеюсь на твою разумность, мой мальчик. Ари кивнул, преисполнившись ответственности за порученное ему задание. Он, помня, как делал отец, вышел с псом наружу и запер за собой дверь – на всякий случай. Ночь предсказуемо встретила его холодом и сыростью. Ари стоял, как ему было велено, в шаге от крыльца, терпеливо ожидая, когда же загадочный гость появится – но время шло, а ничего не происходило. Капельки воды оседали у Ари на ресницах; его лицо и пальцы рук пощипывало от ледяной влаги, которой щедро брызгал в него солёный ветер. Туман, ветром этим нисколько не разгоняемый, шептал вокруг него разными голосами на свой обычный манер, сомкнувшись вокруг хижины плотной стеной: Ари не видел ровным счётом ничего дальше небольшого круга света, предоставляемого ему домом и лампой в руке. Мило сидел у его ног и угрюмо рычал на что-то незримое, и Ари, разнервничавшись, сжимал конец его поводка так сильно, что грубая кожа больно впивалась в ладонь. Облачка пара вырывались из его рта – и тоже становились частью этого подавляющего всё вокруг тумана. Если бы не хижина, присутствие которой он скорее чувствовал, нежели видел, Ари решил бы, что туман всё-таки поглотил и его – и выбросил в каком-то чужом, незнакомом мире, где не существовало, кроме него и Мило, больше ни единой живой души. Было темно и тихо. И вдруг лампа выхватила из белого марева тёмный силуэт, быстро приближавшийся. Ари задрожал. Тени, бродившие в тумане за его окном в иные ночи, когда он обыкновенно пытался уснуть, порождали в его воображении всевозможных страшных чудищ, и он не знал, что именно выйдет сейчас к нему. Внутренне он приготовился стоять на месте до тех пор, пока не получит необходимого ему ответа, однако сердце его, казалось, готово было вот-вот выскочить из груди. Глаза его расширились, и дыхание участилось: он собирался встретить любую неведомую жуть лицом к лицу, потому что трусости в его семье места не было. Но в глубине души ему в этот момент хотелось развернуться, убежать в дом и спрятаться с головой под одеялом, надеясь найти там единственно возможное укрытие. Из тумана вышел человек. Короткие чёрные волосы, чёрная одежда, обыкновенного роста – он казался совершенно нормальным. Человек остановился, не дойдя до Ари какой-то шаг, и приветливо ему улыбнулся – и в свете лампы стало видно, что лицо у него – молодое и совсем не злое, даже приятное. Какая-то частичка Ари ощутила себя разочарованной. – Я приветствую странника, – сказал он настороженно, подбирая слова, поскольку незнакомец молчал. – Да будет благословен ваш путь. Тот почему-то рассмеялся – и Ари увидел, как блеснули на свету острые треугольные зубы. Это – и то, что незнакомец пришёл со стороны океана, абсолютно сухой и одетый не по погоде легко – заставило Ари опомниться: нет, разумеется, никакой это был не человек. – Привет, малыш, – голос у пришельца был чуть хрипловатый, весёлый. – Ты – сын старины Хейго, не так ли? Ты не похож на него. Должно быть, пошёл в мать, а? – Да. Меня зовут Ари. – А меня можешь называть Дитрих – это имя мне нравится. Дитрих дружелюбно протянул ему руку – и Ари смутился от невозможности её пожать: до сей поры мать воспитывала его исключительно вежливым юношей. Чтобы как-то оправдаться, он виновато показал, что руки у него заняты: одна – поводком Мило, пригнувшегося к земле и скалившего на гостя клыки в явной враждебности, другая – железной ручкой лампы. – Ах да, – гость усмехнулся, проницательно сощурив тёмные глаза, и убрал руку, сделав вид, что принял его отговорку за правду. – Прости, не подумал. Сколько тебе лет, Ари? – Шестнадцать, – Ари опустил взгляд, нервничая ещё больше. – Ого. Интересно, что старина Хейго скрывал тебя столько лет. Он наконец решился. – Послушайте, мой отец очень болен. Мне сказали, вы можете его вылечить, это правда? Дитрих улыбнулся и пожал плечами: у него были очень естественные движения, ни чуточки не наигранные. Странно было смотреть на него и напоминать себе в то же время, откуда он пришёл. – Ну, разве же я похож на врача? – Ари, помедлив, качнул головой: на доктора гость не походил совсем, это правда. – Вот и я тоже так думаю. Но я посмотрю, что могу сделать для твоего отца, малыш. Мы с ним – давние друзья. Позволишь войти? И Дитрих шагнул к нему ближе, собравшись пройти мимо него к крыльцу. Мгновенная острая тревога, ему самому непонятная, кольнула Ари куда-то в затылок – и он, действуя по наитию, резко вскинул лампу и поднес её вплотную к лицу гостя, не позволяя сделать и шагу дальше. Нельзя было пускать его в дом. – Вы останетесь здесь, – проговорил Ари твёрдо. – Если вы не можете вылечить отца так – тогда нам это не нужно. В желтоватом свете лампы сверкнули белые зрачки в насмешливо сощуренных глазах, и Ари увидел, как в этом свете лицо незнакомца – в том месте, где особенно близко оказался маленький храбрый огонёк за стеклом – подёрнулось едва уловимой чёрной дымкой, будто было не настоящим, а слепленным из самых тёмных обрывков всё того же тумана, из которого он вышел. Дитрих – каким бы на самом деле ни было его имя – усмехнулся и отступил, в шутливом жесте выставив руки ладонями вверх. Там, на его ладонях, не было ни одной линии, даже линии жизни. – Ты умнее, чем я думал, – сказано было беззлобно и даже одобрительно, и Ари опустил лампу. Гость новых попыток зайти ему за плечо не предпринимал, но смотрел теперь как-то так внимательно, что Ари становилось не по себе. – Что ж. Тебе, вероятно, и о цене сказали? – Чего вы хотите? Дитрих смотрел на него молча какое-то время – неотрывно, оценивающе, задумчиво. И наконец, странно дёрнув уголком рта, сказал: – Дай руку. Ари нахмурился. Он всё ещё старался не показывать, как ему страшно – здесь, в промозглом тумане ночью, лицом к лицу с тем, про кого он не знал ровным счётом ничего – ни возможности его, ни даже то, реален ли он или нет. Мило тоже не отводил от незнакомца настороженного, недоверчивого взгляда – казалось, он готов броситься на пришельца в любой момент, если тот сделает по отношению к его хозяину единственное угрожающее движение. – Не бойся, – Дитрих вновь снисходительно улыбнулся, разгадав его сомнения. – Даю тебе слово, что не утащу тебя сейчас с собой и не проникну в твоё жилище. Просто дай мне свою руку. Это ведь приемлемая цена за жизнь твоего отца? Одно прикосновение, малыш – и он будет спасён. Это всё решало. Нельзя было больше колебаться: Ари вспомнил, что отец сейчас хрипит и бредит, и сердце его сжалось: в самом деле, разве нарушение одного незначительного правила может быть слишком высокой ценой за столь необходимую им помощь? Ничего плохого, пожалуй, от этого не случится… Убеждая себя таким образом, Ари перехватил поводок Мило той рукой, что сжимала лампу, а свободную – волнительно и медленно, чувствуя, как оглушительно заходится сердце где-то в горле – протянул вперёд. Его пальцы немного дрожали, вроде бы от холода… или не от него. Он сам, признаться, не знал, чего ожидал. Может быть, того, что это будет похоже на прикосновение призрака или фантома, как это описывали в книгах – что-то неведомое, леденящее душу, от чего стынет кровь в жилах. Или на прикосновение потоков дыма – невесомое, но обжигающее жаром костра. Или, возможно, ожидал он и вовсе чего-то совершенно иного, как скользкие щупальца кальмаров, которых они порой ели на обед в удачные летние дни, как желеобразная медуза, подплывающая к ноге во время купания порой. Или – напротив, каменной твёрдости окоченевшего трупа: один раз, после очередной туманной ночи, Ари нашёл на побережье мёртвого человека из деревни, и запомнил ощущение касания к нему на всю жизнь. Во всяком случае, пугали его не все те ужасы, которые он в состоянии был представить. А то, что неизвестность окажется куда хуже, чем его воображение. Но пальцы, мягко перехватившие его ладонь, были самыми обыкновенными – прохладными и влажными от мелкой измороси. Было бы не так удивительно даже, если бы они оказались горячими в такую погоду – Ари бы тогда хотя бы знал, что не ошибся в своих опасениях. Однако чужая рука была на ощупь совсем как его собственная… Всё так же глядя ему в глаза, Дитрих поднёс его руку к своему лицу – и вдруг прижался к тыльной стороне ладони губами. Ари застыл, не решаясь вырвать руку обратно, и они простояли так с минуту, молча и не шевелясь; тёплое дыхание Дитриха оседало на его обветренной коже. Разве мог кто-то настолько живой быть всего лишь частью этого тумана? Дитрих отпустил его, и Ари сразу отступил ещё на шаг, донельзя растерянный. – Иди, – гость усмехнулся. – Теперь старик не умрёт. Но в следующий раз, когда вам понадобится моя помощь… приходи вместо него, малыш. Тебе я не откажу. И он вышел за пределы светового круга, очерченного лампой. Туман жадно сомкнулся за ним, будто никого и не было здесь только что. Ари постоял ещё немного, сам не зная, для чего, и вернулся в дом. Он дал себе слово, что всю ночь будет неусыпно бодрствовать возле отцовской кровати – словам Дитриха веры не было, нужно было следить за больным самостоятельно. Однако ему случилось задремать, и мать, сжалившись, укрыла его одеялом, решив нести своё дежурство одна за двоих. Когда он проснулся наутро, отец был совершенно здоров – а на руке самого Ари за ночь появился какой-то странный рисунок: чёрная спираль на коже в том месте, где её касалось ночью дыхание пришельца. Ари показал рисунок отцу, и старый Хейго лишь сумрачно покачал головой, словно бы сокрушаясь, что беда эта была неизбежна. Что рисунок значит, Хейго не знал. Ари невольно подумал о том, что сказал ему накануне Дитрих. «Не утащу тебя с собой сейчас». Значило ли это, что он собирался сделать что-то… позже?