Рядом!

      Был не то конец мая, не то начало июня. На улице теплынь. Мама забрала меня из детского садика и разрешила погулять возле дома.       — Кофту не снимай, за гаражи не ходи. И чтобы я из окна тебя видела.       Во дворе бегали примерно моего возраста ребятишки, хотя и не самая подходящая компания — почти все пацаны, я даже толком не знала, кого из них как зовут, а из девчонок только двойняшки Наташа и Лена, которые обычно ни с кем не играют, а всё время стоят в сторонке, держась за ручки. Наверное, я бы вовсе не подошла к мальчишкам, но у них обнаружилось нечто совершенно потрясающее: настоящий живой цыплёнок. А меня даже в детсадовском возрасте невозможно было и за уши оттащить от всяческой живности. Пацаны по очереди бегают вокруг качели, цыплёнок — за ними. Наташа и Лена тоже подошли поближе.       — Ух ты, какой птенчик! Какой хорошенький!       — А он чей?       — Наш, — говорит один из мальчишек.       — Нет мой. Я его первый нашёл.       — Врёшь, ничего он не твой. Он с балкона упал, я сам видел.       — Он ничей, мы его просто на улице нашли.       — А может быть, он из голубятни выпал? — спрашивают двойняшки.       В углу двора, возле детсадовского забора стоит голубятня — странное сооружение на железных столбах высотой до второго этажа. И голуби там не те, которые летают по улице, а необыкновенные, породистые: причудливые якобины, уродцы дутыши, чубатые, с кудряшками на затылке, роскошные, с кружевными хвостами павлиньи голуби — эти мне больше всего нравятся. Хозяин голубятни, дед с усищами, как у Будённого, однажды рассказал, как они называются.       Ну, я, как продвинутый, по сравнению с другими городскими детьми, юный натуралист, посчитала нужным их просветить:       — Это же цыплёнок. Цыплята не бывают у голубей, цыплята у куриц.       — А можно, мы тоже с ним поиграем?       — Можно, только по очереди. Беготня вокруг качелей продолжалась, пока во двор не вышла мама.       — А ну прекратите сейчас же, вы же его до смерти загоняете! Откуда у вас цыплёнок?       Умученный бедолага плюхается на песок и тяжело дышит, широко разевая клювик. Мама берёт его в руки. Мальчишки так же непонятно объясняют, что он то ли ничей, то ли упал с балкона.       — Женщина, женщина! У вас цыплёнок с балкона не падал? Тётка, стоявшая на указанном пацанами балконе, кажется, возмущена до крайности:       — Что?! Какие такие цыплята! У меня никогда ничего не падает. У меня приличная квартира, а не инкубатор какой-нибудь.       Хозяев цыпУшки найти так и не удалось. Я предложила забрать его домой. Но Наташа и Лена попросили отдать цыплёнка им, и мама сказала:       — Не жадничай, пусть его девочки забирают. На даче своих цыплят полно. Действительно, бабушка, мамина тётя, держала на даче цыплят на откорм. Но двойняшки скоро вынесли цыплёнка обратно на улицу, зарёванные.       — Мама сказала унести откуда взяли…       Если признаться честно, то я обрадовалась этому обстоятельству не только потому, что цыплёнок остался у нас, но и потому, что слишком часто мама ставила Лену и Наташу мне в пример. Они — хорошенькие блондиночки, всегда чистенькие и аккуратные, как с картинки. Но они не ходят в детский садик, с ними сидит бабушка. А у детсадовца… У детсадовского ребёнка всегда найдутся разные обстоятельства, чтобы к моменту забирания из садика выглядеть совсем не так, как с утра.       — Ну как не стыдно быть такой растрёпой? Объясни, зачем ты прятала запеканку в карманы?       — Чтобы потом в унитаз выкинуть. Запеканка — гадость.       — Не смей говорить на пищу «гадость»! Надо есть всё, что дают, а то будешь болеть и не вырастешь.       — Лучше заболеть, чем есть запеканку.       — Ох, не голодала ты… А без драки невозможно было обойтись? Ты же девочка!       — Кирилл обзывал тебя старой бабкой. А на меня воспитательнице наябедничал, про запеканку.       Да, я у мамы «поздний» ребёнок. К тому же её детство пришлось на военное время, и она и до сих пор не может себе представить, что еда всё-таки может быть гадостью.       Цыплёнка накормили, напоили, и пока мама готовила ужин, он устроился у неё на тапочке, и так проездил весь вечер, пока его не посадили в коробку, завязанную куском марли. На следующий день мы поехали на дачу и водворили нашего подкидыша в бабушкин курятник, в компанию инкубаторных бройлерных цыплят.       У нас тогда был свой огород, отдельно от бабушкиного. И свой домик — сооружение без чердака, не особо впечатляющее снаружи, но вполне уютное внутри. Одна беда — плоская крыша частенько протекала в разных местах. В тот раз прошедший на неделе ливень залил койку. Тряпки и матрацы развесили на забор для просушки, а ночевать пришлось идти к бабушке.       Тут придётся сделать небольшое отступление. У деда, бабушкиного мужа, была старшая сестра Вера, незрячая. Некоторое время назад Общество слепых снабдило её, как и других своих подопечных, большим отрезом крепкой ткани. Полезная штука, тем более, что найти в перестроечное время приличную ткань было нелегко. Да вот беда, матерьяльчик этот был на редкость неприятного грязно-чёрного цвета. Наверное, как раз из такой ткани и шили те самые уродливые халаты для уборщиц. Видимо из-за непотребной расцветки эту ткань и не пустили в розничную продажу, а сбагрили слепым. Рукодельница баба Вера, однако, соорудила из неё простыни и отдала одну нам, другую бабушке. Но и мама, и бабушка отчего-то не захотели держать дома страхолюдные тряпки. И как водится, то, что не нужно в городе, а выкинуть жалко, свезли на дачу. Хотя ненужное чаще всего и там остаётся ненужным.       И вот собираюсь я залезть под одеяло, и вижу под ним — ЖУТЬ. Вместо нормальной простынки, которая, по моим тогдашним представлениям, должна быть белой, или с какими-нибудь цветочками или птичками, на койке лежит страшная чёрная тряпка. Добавьте сюда для антуража тусклый, дрожащий свет керосиновой лампы, в котором эта тряпка приобрела вид совершенно зловещий, и вы поймёте, почему меня одолел абсолютно непреодолимый ужас. Словесные попытки заставить меня лечь спать успехом не увенчались, а только довели до рёва. Тогда мама и бабушка решили затолкать меня в койку силой. Я, естественно, сопротивлялась как могла — то есть брыкалась и вопила на максимально возможной громкости.       На мои вопли прибежал дед, который как раз решил на ночь глядя половить карасей в озерке за огородом. Увиденное ему сильно не понравилось. Бабушка и мама немного потрёпаны, на койках со сбитыми одеялами красуются чёрные простыни, я сижу в уголке, на спинке одной из коек, поджав ноги, чтобы ни в коем случае не коснуться страшной простыни, и реву. Неожиданно дед оказался моим союзником.       — Это ещё что такое? Да вы что, совсем посдурели? Я ж ещё дома сказал — ж#пой на эту дрянь не сяду, не то что спать лечь! Нет, они эти тряпки тут расстелили! Ребятёнка перепугали! Убирайте немедленно!       Деда пришлось послушаться, койки застелили видавшими виды, заплатанными, но белыми простынями, на которых зелёными буковками было написано «минздрав». Такие же были в детском садике. Вот на них можно спокойно спать. Правда, на следующий день оказалось, что я сорвала голос и дня три после этого могла только шипеть.       Ну, что же, лето шло, цыплята-бройлеры быстро росли, и мой курёнок на их фоне выглядел не лучшим образом. Во-первых, он был другой породы, и поэтому был меньше их. Во-вторых, когда цыплята начали менять жёлтый пушок на взрослое оперение, на нём ничего не выросло и он долгое время бегал совершенно голым, а его пупырчатая кожа загорела на солнце. Бройлеры его с удовольствием клевали и колотили, отгоняя от кормушки. Вскоре, однако, выяснилось, что мелкий размер в сочетании с бойцовским характером даёт ему преимущество в драках: пока неповоротливый бройлер прицеливался, куда клюнуть, мой петушок успевал наподдать врагу и быстро смыться.       Самого петуха нелепая наружность, естественно, не смущала. Но зрелище румяной куриной тушки, которая бегает, дерётся и к тому же кукарекает, неизменно вызывало хохот у всех, кто это видел.       — Цыплёнок табака.       — Еще живой, а уже поджаренный. Приехавший на дачу дядюшка глядя на него долго ржал, а потом и вовсе заявил:       — Ну и урод, как с Бухенвальда. За ноги его да об стенку. И ощипывать не придётся.       — Нельзя его об стенку! Он хороший, он тоже жить хочет! — Я прекрасно понимала, что кур держат вовсе не для моего развлечения, хотя мне и было интересно возиться с ними. А сейчас они выросли до размера, подходящего для еды, поэтому шутка мне не понравилась. — И вообще, у него перья растут.       Голый петух наконец-то начал обрастать перьями, причём с окорочков и гузки, и получились забавные белые панталоны.       — Прямо барон Мюнхаузен, — сказал дед.       Про Мюнхаузена мне понравилось. Я знала, что это за персонаж, у меня была про него книжка. Боевой, шустрый и горластый петух был до сих пор безымянным, и это имечко ему подходило.       — Дед, а что такое «с Бухенвальда»?       — Ээ… Слово такое, немецкое, нехорошее. Вырастешь, сама узнаешь.       И дед на всякий случай провёл с дядюшкой разъяснительную беседу, чтобы тот сначала думал, а потом уже говорил при детях дурацкие словечки. В результате я долго считала, что это нечто матершинное, вроде «доннер-веттера». Собственно, этим, да ещё фразой «Гитлер капут» все дедовы познания в иностранных языках и ограничивались. В школе-то я узнала про Бухенвальд, но для начала едва не рухнула со стула от удивления, услышав от учительницы слово, которое считала несусветной руганью…       А Мюнхаузен постепенно оброс перьями и стал шикарным белым петухом с большим красным гребнем, с пышным хвостом, со шпорами — просто заглядение. А вместе с перьями у него появилась способность летать, и он вовсю стал этим пользоваться.       Бройлеры не могли преодолеть заборчик своего загона, а дорвавшийся до свободы Мюнхаузен удирал куда придётся и старался взлететь как можно выше. К кормёжке он добросовестно возвращался обратно. На ночь куры устраивались на насест, прибитый примерно на метр от пола в курятнике. Но разве это высота для Мюнхаузена! Сначала он освоил как место ночлега островерхую крышу бабушкиного домика, потом деревья. Отловить путешественника и запереть в курятнике удавалось далеко не всегда.       — Чтоб тебя хорьки сожрали! — ругалась бабушка.       Хорьки и ласки водятся на дачных островах, им там раздолье. Грызунов прорва: мыши, крысы, полёвки, бурундуки, зайцы. В озерках даже ондатры водятся.       Дачники их конечно, не любят. Заяц может сожрать свёклу, шустрые бурундуки портят вишню, им нужна только косточка, а мякоть они выбрасывают, про всех остальных и говорить нечего. Из-за них продукты приходится держать в железных медицинских биксах или в вёдрах, да не просто закрыть крышкой, а ещё и кирпич положить сверху. Так что хорёк для тех кто не занимается на дачах птицеводством, зверь безусловно, полезный.       Но куры в курятнике оказались для местных хищников куда более лёгкой добычей, чем ночевавший на деревьях Мюнхаузен. Он благополучно встречал каждое утро заливистым кукареканьем, а вот одной из безвылазных обитательниц курятника не повезло. Хорёк ли её задрал или всё-таки ласка, способная пролезть и в самую маленькую дырку, но жертву неустановленного убийцы ощипали и определили в кастрюлю.       Однако не на всякие деревья стоит забираться, особенно на те, которые облюбовали для своих гнёзд сороки. Мюнхаузен убедился в этом, попытавшись расположиться на тополе, верхушку которого украшала развесистая сорочья резиденция. Сороки вышибли его из своих владений, устроив впечатляющее побоище с оглушительным стрекотанием и разлетающимися во все стороны перьями.       Потрёпанный, но не признавший поражения петух вернулся на свой забор и загорланил, как будто и вправду одержал победу:       — Кукареку!!! Да, Мюнхаузен никогда не сдаётся!       Но тут пернатый гуляка был наконец-то пойман и подвергнут ещё более унизительному наказанию, чем изгнание с самого высокого в округе дерева: ему обстригли перья на одном крыле, чтобы не мог летать и до конца дачного сезона ему пришлось сидеть в курятнике, в обществе бройлеров.       А с чёрными простынями мне удалось расквитаться. Ими решили накрыть малину на зиму, и я с удовольствием помогла разрезать их на подходящие для этого куски. Валяющиеся на земле и затоптанные грязными калошами, они перестали казаться страшными. Просто тряпки и всё.       В городе дед соорудил у себя на балконе, на девятом этаже загончик, куда перевезли тех кур, которых ещё не съели, и Мюнхаузена. Они вполне благополучно там существовали и даже стали нести яйца, надо полагать, не без его участия. А меня терзали смутные сомнения каждый раз, когда мама приносила домой курицу — мне ужасно не хотелось, чтобы моего пернатого дружка съели. Но Мюнхаузену не суждено было стать супом.       Первого сентября я, как и все советские дети, пошла в первый класс, конечно и в октябрята меня приняли — всё как положено. Кстати говоря, в школе я и услышала «страшилки» про чёрную простыню, летающую по городу. И сказала, что видела эту штуку, и даже две, своими глазами.       — Брешешь. На самом деле чёрной простыни не бывает. Пришлось-таки доказывать правоту дракой.       Однажды, уже зимой, я сидела в гостях у бабушки, мучаясь над тетрадкой — «правильнописание» у меня сильно хромало. Но мне пообещали, что если я напишу всё быстро и красиво, мне дадут подержать Мюнхаузена. Бабушка пошла кормить кур, отвлеклась на что-то, и шустрый петух выбрался из загончика, вскочил на перила балкона, встряхнулся, захлопал крыльями, оглушительно закукарекал и полетел над городом…