To live

Локи лежал на широкой кровати и не чувствовал ничего, кроме усталости и соли где-то на кончике языка. Тело трикстера было истощено не физическим трудом, а полностью покинувшими юношу магическими и моральными силами, что в свою очередь, било по физиологии: сводило ноги, сердце щемило так, будто оно в тот же миг превратиться в кровавую размазню. Лафейсон то и дело проводил по смоляным волосам, цепляясь за них пальцами, и тянул, чтобы головная боль прошла, взамен боли от напряжения. В комнате было тепло и сухо. Даже слишком сухо, что было настолько привычно, но Локи отчего-то знобило, и по телу постоянно пробегала дрожь. - Вот спасибо, отец, - приподнимаясь, прошипел трикстер. Локи не был точно уверен: возможно ли перетянуть себя магию, но иного объяснения найти был не в силах. Пыль кружилась по комнате тихим вихрем, а Лафейсон следил за каждой пылинкой и закипал все больше. Магия, необходимая не только для поддержания иллюзии, но и для «специфических» переговоров с ваннами, не имеющих способностей к волшбе и соответственно не способных её определить, приливала к кончикам пальцев и разливалась обратно по телу, не находя выхода. Решив встать, Локи с трудом поставил ноги на пол и, пошатнувшись, поднялся, продолжая опираться о спинку кровати. Легкий жар прошелся по лицу, когда трикстер полностью осознал, что произошло. - Отвратительная несдержанность…- пробормотал Лафейсон менторским тоном, отмечая про себя, что очень скоро он наверняка сойдет с ума от усталости. И что тогда будет? В первую очередь его будут пытать, обязательно долго и банально, начиная от сломанных пальцев до каленого железа, - воображение рисовало перед уставшими зелеными глазами черно-белую картинку из прочитанной в раннем детстве книги. Асы будут считать, что иного способа узнать: где Один, нет, а Локи не даст им возможности думать иначе. Трикстер выдохнул. Он опять занялся постылым самообманом. Простояв в таком положении несколько минут, трикстер ощутил, что силы стали постепенно возвращаться, и Локи позволил себе выпрямиться. Позвоночник неприлично хрустнул, а боль по телу прошла такая, что Лафейсону причудилась, будто позвонки в миг стали крошевом. Конечно, будь так на самом деле, крик трикстера свел бы все старания к нулю. Сквозь зубы наложив магический полог, не без доли ликования, текущий правитель Асгарда побрел к дверям. В проеме трикстер задержался, бросив короткий взгляд на Одина, но и секунды хватило, чтобы понять: этот сон не станет последним. Теперь не станет.

***

Пока слуги под присмотром перекормленного ворона, который оказался весьма эгоистичным и не желал выполнять приказы нового старого царя за одно лишь чувство исполненного долга, прибирались в покоях, Локи сидел в кабине, разворачивая по несколько свитков в минуту. Тусклый свет совершенно не способствовал подобной работе, но за трикстером закрепилась привычка: получать удовольствие от того, как слабоосвещенное помещение кутает тебя своим полумраком. - Хель… - наконец смог процедить Лафейсон, когда последняя бумага, подобно предыдущим, оказалась пустой. К тому же запах шел от свитка тошнотворный, схожий разве что с «ароматом некачественных чернил». Архив бесценных на политической арене знаний превратился в макулатуру меньше, чем за день, притом, что доступ к нему на данный момент имел лишь Локи. - Хель. – произнес Лафейсон с большей уверенностью в том, что все это не шутка разыгравшихся нервов, а серьезная проблема. Настолько серьезная, что трикстер засомневался в самой возможности её решить. Пальцы чуть подрагивали от напряжения, а кровь по ощущениям стала дробленым льдом. - Хель, - повторил Локи и криво улыбнулся. Вскоре раздался стук, полный напускной уверенности. Трикстер в спешке проверил иллюзию, убирая из голоса растерянность. Один всегда был непоколебим в своих решениях, справедливо жесток и милосерден: слуги упорно считали, что единственная эмоция, на которую способен Всеотец – ярость. Поэтому для поддержания сложившегося образа требовалось полное внешнее спокойствие. - Войдите. Служанка ослушалась приказа и осталась стоять в дверях. Темные пятна от воды и мыльного раствора, коим обычно смачивали тряпки, на рукавах говорили о неаккуратности или заискивающем усердии, но Лафейсон оставил это без внимания: незачем было указывать на это и без того напряженной прислужнице. Выслушав сбивчивый отчет о проделанной работе, - одним из нововведений стала обязанность информировать царя о выполненных приказах непосредственно исполнителям: слишком многое ускользало, давая слугам надежду на то, что их халтура будет незамечена. – Локи жестом отпустил девушку. Но стоило деве покинуть кабинет, а вернее дверной проем, как трикстера неприятно вернул к реальности пустой свиток.

***

Светло-алый рассвет окрасил белые стены, покрытые штукатуркой и каменной крошкой, розовыми тонами. Кто-то пьяный и, в связи с этим, с разыгравшимся воображением, обнимал угол здания, поглаживая его одной рукой и пытаясь флиртовать с розововолосой красавицей. Тор рассмеялся, совсем по-детски, что было, скорее всего, от измотанных нервов, представив, как утром злосчастный пьяница, - а возможно просто уставший от жизни человек, ведь люди часто напиваются, когда устают. – просыпается в объятиях посапывающей во сне стены. - Есть сигарета? – просипел возникший рядом парень с неправильно вывернутым локтем и пустыми, как на старых фотографиях, глазами. Громовержец покачал головой и решил продолжить дорогу. Недавно открывшаяся кофейня стала для Бога источником покоя, из-за малой популярности заведения в городе и соответственным мизерным числом посетителей. - А жаль… - с интонацией мученика Бездны фыркнул паренек, остановившись и резко сменив направление. Тор заметил, как в руке у «курильщика» блеснул небольшой нож с мелкими зубчиками, что в голове у громовержца вызвало ассоциацию со столовым прибором. Шаги были чуть слышны, Одинсон брел по застывшему асфальту своим медленным прогулочным шагом, выработанным им для охоты на лисиц. Деревья со своими светло-зелеными листьями стояли по краям дорог, молодые, посаженные недавно группой любителей природы, растрепанные картонные коробки кусками нес ветер к обочинам, а кошка с замерзшими лапами перебегала от дома к дому. Ничего красивого в этом Тор не находил, к тому же несмотря на свежую флору, ноги разъезжались – идти приходилось по грязи. Теплый свет, сочащийся сквозь синие витражи на улицу, встретил громовержца через мгновенье. Одинсон медленно вдохнул запах выпечки, подаваемой к кофе по желанию клиента, и толкнул от себя пластиковую дверь. Внутри было прохладно, а воздух пропитался ароматом кофейных зерен и шоколадным сиропом. Ничего больше Тору было не нужно, лишь удушливая свежесть, искусственная, как пластиковые рамы на окнах, помогающая если не забыть, то потерять среди множества мыслей неприятные слова. Громовержцу не было жаль крошечного существа в пеленках, имеющего цвет брусничного желе, которого покинула жизнь, еще толком и не начавшаяся. Потому что жалость – чувство низшее, для рабов и преступников. А для воинов существовало сострадание, которое Тор испытывал по отношению к Джейн, лишившейся ребенка. Но все же, назвать «полноценной потерей» недоношенного младенца громовержец не мог… - Как обычно? – уточнила официантка, не глядя на Одинсона, заранее зная ответ. - Да, - сказал Тор, садясь за столик, накрытый оранжевой клеенкой с цветочным принтом.