To live

Сжав виски, будто бы его терзали сильные головные боли, Тор стоял, опираясь локтями на подоконник. Белые, с мелкими пятнами чего-то, то ли черного, то ли коричневого, жалюзи закрывали от взора Бога высокие худые деревья с протянутыми в немой мольбе вверх ветками. Ветер срывал с кустарников пожелтевшие листья, и протащив по сырому асфальту, оставлял их, обрекая на нелестную кончину: быть растоптанными. Но громовержец не видел этого, перед его глазами представали картины минувшей недели: Джейн, не подпускающая к себе никого, кроме Одинсона, лежала на больничной койке и кричала, царапая искусственную кожу ногтями; Дарси ложками глотающая растворимый кофе из банки, со своей обычной улыбкой рассказывает ему что-то; Фьюри призывает Тора присоединиться к Мстителям и вернуть парочку завравшихся смертных на место… Тор согласился. Навещать возлюбленную и видеть прокушенные до крови губы, прижимать к себе ученую и слышать, как зло она шепчет на это приевшееся «Уходи», - было невыносимо. Для человека. А Тор был Богом, Богом, который продолжал появляться в палате номер восемь, гладить спящую Фостер по спине и безуспешно пытаться успокоить любимую. Крик, переходящий в хрип, непрерывная истерика… А началось все с поездки в городской парк. Джейн пила какао из дорожного термоса. Пробка затянулась, время ожидания переваливало за час. Однако, никакого движения по-прежнему не было, и люди, вынужденные сидеть в раскаленных обеденным солнцем машинах, начали выходить из своих автомобилей, желая выяснить причину этой долгой остановки. В уютной голубой машине, с включенным кондиционером и закрытыми окнами, из-за которых звуки были приглушенными, никого пробка не волновала: Дарси, взятая за компанию, спала на заднем сидении, а оставшимся двоим было не привыкать к суете. - Тор… апельсины, - теперь одного названия продукта было достаточно для того, чтобы громовержец отправился в продуктовый, захватив с собой все имеющиеся деньги. Вылезая из машины, Одинсон набросил на плечи куртку. Магазинов по близости не было. Вдалеке обнадеживающе виднелось прямоугольное здание, к которому Тор направился быстрым шагом, не переходя на бег, но и не сбавляя скорости. Никто не обращал внимания на Бога, сменившего доспехи на джинсы и рубашку, внешне теперь Одинсон ничем не отличался от человека. В обшарпанном супермаркете нашлись вкуснейшие апельсины, поэтому оплатив покупку, громовержец направился к любимой, на ходу пережевывая сочную мякоть. Предчувствие было хорошим, беременность у Джейн протекала спокойно. Тор задумывался над тем, чтобы в скором времени сделать Фостер предложение, а после пожениться по всем Миргардским традициям, как она хотела. - Джейн! – приближаясь к нужной машине, громовержец ускорился. Автомобили стояли, с распахнутыми дверцами, через которые были видны вещи в салоне, а их владельцы столпились вокруг бледно-голубого авто. Люди расступались, пропуская Тора…

***

Многие асы неверно полагают, что могучий Один не может видеть их без помощи воронов, посему прячутся от зорких птичьих глаз и с усмешкой на губах творят преступления. Но далеко не все из них знают о том, что находясь во сне, для Всеотца стираются границы знаний, и открываются все девять миров со всеми их населяющими существами. Высшая магия доступная только Богам. Но выбрать более одной «жертвы» до сих пор было невозможно, так же, как и расслоить собственное сознание, не повредившись при этом рассудком. А «жертвой» на этот раз стал Локи. Один начал жалеть о том, что не применял к трикстеру розги в детстве, используя в воспитании не менее жесткие методы. Может быть уверенности умерилось бы… Губительной уверенности в своих силах, в собственной правоте… Лафейсон поместил его в покоях, где Всеотец обычно отлеживался после сильных ранений, вставать после которых было опасно. В царских покоях, скрытых от лишних глаз, для того, чтобы наемник или неверный слуга не решил расправиться с правителем, пока тот слаб. Сам же Локи появлялся там крайне редко, лишь иногда ругая служанок и поправляя магический полог, под которым было скрыто тело истинного царя. Один ощущал, как с каждым днем сил становиться все меньше. Этот сон должен был стать последним. Глядя на то, как ловко трикстер манипулировал чужой психикой, без меча и магии заставляя противника принимать чуть ли не любые выгодные Асгарду условия. На то, как кипы пожелтевших и рассыпающихся от старости бумаг испаряются, превращаются в тугие свертки, ныне разложеные на полках и защищенные не одним маг. барьером. – Один убеждался в том, что суть правления до покореженного Бездной сознания все-таки донес, поставив цели превыше средств и настроив Локи так, что тот даже будучи единоличным правителем, придерживался старых установок и не начинал войн забавы ради. Вот только радости это не приносило. Юношеский пыл мешал Лафейсону примириться с мыслью о том, что без союзников он не продержится. Азартность, даже умеренная также являла Асгарду мрачные перспективы выжженных пожарами полей и отравленного недругами скота. А о здоровье трикстер и вовсе не заботился, поэтому врагам всегда доставался усталый и связи с этим злой юнец. Все же по венам йотуна текла молодая кровь, у него было достаточно сил, дабы восстановить былые позиции после страшной войны с темными эльфами, вернуть мирам спокойствие и хрупкий покой, который царил при правлении Всеотца. Если бы Локи ограничился этим… Прошло чуть больше полугода в девяти мирах, время оставило позади былые проблемы, создав новые, смутные и почти неизвестные.

***

Впервые Локи вошел в заветные покои без какой-либо цели, просто потому, что того потребовала душа. В последнее время Лафейсону изрядно поднадоело выбирать меж пребыванием в одиночестве и неменяющейся иллюзией, сосущий из него силы, как скиталец, страдающий от жажды, мог бы высасывать воду из бутыли. При этом сравнении со скитальцем и бутылью, сосуд представлялся трикстеру сильно искаженным, с узким горлышком, а пить несчастный обязан был громко, с мерзким хлюпаньем. Свет в покоях не горел, поэтому Локи провел рукой над поленьями в камине, зажигая огонь. Языки плясали над тонкой, из-за недосыпа и недоедания ставшей похожей на обтянутую бумагой кость, кистью, а трикстер смотрел, боясь отвести взгляд. Магический полог для мага, создавшего его, виден не был, а тело отца… Мысли о том, что Один не проснется пугали Лафейсона с детства. Локи готов был перегрызть глотку своему родителю, подобно бешеному псу, сорвавшемуся с цепи. Воткнуть нож в грудь, пробить стрелой… Лафейсон раз пытался убить Одина, еще до того, как узнал о тайне своего рождения, и причина на то была одна: сон. Смерть под пытками, долгая и болезненная, казалась трикстеру лучше, чем смерть во сне. Маг почувствовал себя крайне неуютно. Слабость, сопровождающая его все эти дни, усилилась. Внезапно к этому прибавилось еще слабое и неосознанное чувство вины, заставляя трикстера ощутить себя пленником, ничтожным, таким, каким он был у читаури. К счастью, или, к сожалению, воспоминаний о тех загадочных существах почти не осталось: Танос намеренно стер все из памяти, все, что вынудило Локи принять жезл и пойти войной на Миргард. К моменту нападения Лафейсон был уверен в том, что совершает это по собственной воле, и никто не спешил это оспаривать. Лишь после, рассматривая свое тело, трикстер увидел множество уродливых шрамов самых разных форм и размеров, происхождение которых было сокрыто. Простенькая целебная мазь стерла их с кожи, но по ночам они до сих пор ужасно болели, заставляя мучающегося от бессонницы Локи строить самые невероятные догадки. В покоях стало жарко, невыносимо жарко. Лафейсон нахмурился и потушил огонь. Голова резко закружилась, но трикстер лишь закрыл глаза и приоткрыл рот, желая вдохнуть как можно больше воздуха. Стоя слишком близко к камину, Локи не сразу почувствовал, как вдыхает копоть. Перед глазами пошли темные пятна. Не найдя опоры, трикстер присел на край кровати, едва не отдавив Всеотцу руку. Пятна расползались, превращая все вокруг в огромное черное полотно, а в ушах возник металлический звон. Локи не придумал ничего лучше, чем закрыть глаза, лечь и расслабиться, - обычно это помогало. Звон постепенно стихал. Лафейсон положив голову на плечо Одина, и нарушая всякое личное пространство, провалился в вожделенный сон. Неконтролируемые хозяином потоки магии Локи неспешно смешивались с энергетическими нитями Одина, что было возможно только при долгом физическом контакте и полной расслабленности тела. Некоторые специфические маги называли это «смешением душ», достичь которого не удавалось почти никому. Последние нити переплелись, открывая видение всего пережитого сильнейшему в паре магов. Сильнейшим из них был Всеотец, которому предстояло многое узнать о приемном сыне. Выбора у него не было, во всяком случае, пока Лафейсон спал, видя во сне одно из самых ярких детских воспоминаний. Мальчик с непривычно растрепанными волосами бежал все быстрее и быстрее, огибая столбы и спотыкаясь на ровном месте. После каждой встречи с полом, юный принц поднимался и вновь мчался вперед. Как можно скорее, как можно скорее… Наконец в крайних покоях Чертога обнаружилась искомая женщина, царица, Фригг. - Мама… - резко остановившись и тут же не успев перевести дыхание, мальчик покачнулся, в результате оказавшись прижатым к матери. Фригг ласково провела по темной макушке, терпеливо выждав, пока сын успокоиться. Самым простым способом утихомирить разыгравшиеся чувства внутри этого маленького и еще совсем беззащитного создания – было тепло. Не имело значение, какое именно «тепло», это могла быть и обжигающая боль, и короткое объятие. - Мама… там… - мальчик все еще тяжело дыхал, взгляд его метался по комнате. Зеленые глаза сверкнули, как у кошки. Фригг неловко улыбнулась, увидев, как покраснели бледные щеки её дитя. Царица протянула руку ко лбу, на котором уже прилипли несколько потных прядок, но мальчик резко увернулся от неё. - Отец… он упал… он… - ребенок еле стоял на ногах, широко распахнув глаза и вяло жестикулируя. От непролитых слез, его зеленые зрачки наполнились влажным блеском. - Он спит, милый, - перебила сына Фригг, оборвав начавшуюся было истерику. Теперь мальчик смотрел на царицу с непониманием.