Статус: «Имущество»

Всю дорогу он дышал кислородно-азотной смесью через маску. До самой посадки. Потом маску сняли, его подняли, одернули на нем одежду и вывели через шлюз к таможне. Свет был слишком яркий, воздух – слишком горячий и едкий. Он щурился, пытаясь понять, где он. Что-то ужалило ладонь – анализ крови на ДНК. Кто-то что-то говорил ему, он кивал, едва видя людей вокруг, оглушенный ревом садящихся и стартующих кораблей. Дышать было больно. Все больнее с каждым вздохом. Он сосредоточился только на дыхании и на том, чтобы устоять на ногах. - Грен! Он поднял голову. Перед ним стояла женщина, темноволосая, невысокая, в белом костюме с брошью на вороте. Он уставился на брошку, на фиолетовые и белые камни. Женщина протянула к нему руки и что-то надела на шею, под затылком щелкнул замочек. Сзади засмеялись, кто-то хлопнул его по спине так, что он покачнулся. - Вот твоя хозяйка! На руках не было наручников – впервые за последние недели. Или месяцы? Он не помнил. - Идем, - велела женщина, развернулась и пошла вперед, чеканя шаг. Он пошел за ней, глядя на то, как подпрыгивает на затылке волнистая прядь. Четкий звук каблучков по каменному полу, простой жесткий ритм. На летном поле в лицо ударил горячий, перенасыщенный запахами ветер. Вверху, между поверхностью и солнцем, дрейфовали зеленовато-лиловые тени, как густые облака. Он кашлянул, почувствовал, что что-то рвется из груди наружу, усилием воли подавил кашель. Цокот каблучков по бетону. Он шел за звуком, почти не видя ничего вокруг. - Садись, - женщина кивнула на дверь катера, которую придерживал открытой какой-то человек. Он забрался внутрь, сел на мягкое сиденье из светлой кожи. Женщина села рядом, дверь закрылась. Катер завибрировал и поднялся в воздух. Эта вибрация растревожила то, что в груди, и он прижал ладонь к ключицам. - Что с тобой? – спросила женщина. – Тяжелый перелет? Каллисто далеко. - Все в порядке, - выдавил он и закашлялся. Он кашлял долго, зажимая рот ладонями, но сквозь пальцы все равно пробивалось красное, капало на брюки, брызгало на светлый пол, на сидящую напротив женщину. Костюм у нее был белый, и кровь на нем была как кровь на снегу. Откашляться никак не получалось, и не получалось нормально вдохнуть. Перед глазами темнело, повело вбок, он оперся локтем о подлокотник. Женщина что-то выкрикнула, катер повело в другую сторону. - Простите, - выдавил он. – Я не хотел. - Молчи, - приказала она. – Томас, прибавь ходу. Сообщение в приемный покой госпиталя Св. Терезы: мужчина, тридцать лет, прибыл с Каллисто, легочное кровотечение. Голос звучал как сквозь воду. - Какая ступень? – поинтересовался девичий радиоголосок. – Статус? - Статус имущество, ступень вторая, по результатам диагностики можно изменить на пятую. Будем через восемь минут, готовьте каталку. - Как скажете, госпожа Бёрк, - радиоголосок звучал удивленно. – Диагностика вторая, лечение пятая, статус имущество. Все дальнейшее смешалось для него в круговорот запахов, движения, тепла и холода, вспышек боли и вопросов, ответить на которые у него не хватало дыхания. Звуки доносились как сквозь воду, проблески света сменялись сумраком, а потом наступила темнота. «Я снова не умер», - подумал он. – «Опять. Сколько можно. Я так устал». Потолок был белым. Окно слева – лиловым. Лиловое небо. Он попытался вспомнить, где же небо лиловое, но не смог. На Каллисто оно было густо-синим, на Титане – грязно-желтым и грязно-фиолетовым, на Марсе – неестественно-голубым. А этот нежный лиловый оттенок совершенно незнаком. Тело почти не ощущалось. Он видел и чувствовал трубку в горле, что-то на указательном пальце, что-то, прилепленное к лицу и к торсу. Грудь поднималась и опускалась в ритме с шумом насоса справа. Попискивали какие-то приборы. Руки и ноги не шевелились. Он снова закрыл глаза и попытался уснуть. В его палате не было цветов, открыток и воздушных шариков, как в прочих палатах на этом этаже. Не потому, что он оказался в реанимации – из реанимации в пульмонологию его перевели на восьмой день. Потому, что в этой жизни ему был положен широкий белый пластиковый ошейник, признак статуса, который снимал все вопросы и у медперсонала, и у больных. Они были свободны. Он был имуществом. Он был на Венере. На прекрасной, давно освоенной и терраформированной Венере с летающими островами, дорогими курортами и лучшими в субСолнечной больницами. На Венере, где уже почти сорок лет было законным рабовладение. Вместо цветов и открыток медсестра принесла ему стопку буклетов и пару книг – законы, подзаконные акты, социологические исследования, история вопроса, выжимки общественного мнения. Телевизор он не переносил с детства, врачи и медсестры говорили с ним только о состоянии здоровья, пациенты смотрели сквозь – и пришлось продираться через жуткий юридический язык документов, через непривычный стиль публицистики в попытках понять: кто он теперь и что это значит? Как он очень быстро выяснил, богатство Венеры не имело никакого отношения к ее рабам. Его создали свободные люди. Умные, образованные, хваткие. На Венере была самая низкая преступность и самая низкая рождаемость. На Венере были хорошие социальные программы. Сложная дорогостоящая промышленность и прекрасные учебные заведения. Рабовладение было самой последней завитушкой, листиком на марципановой розе этого торта. Рабом можно было стать двумя способами: по собственному желанию или за долги. Рабство могло быть пожизненным или временным. Чаще всего продавались выпускники государственных приютов, закрывавшие таким образом свой долг перед государством, студенты, которые не могли оплатить учебу, люди, не желавшие вешать на родственников неотдаваемый кредит. Рабов выставляли на аукцион. Покупали не всех. Но многих. Рабы не имели семьи и не имели права вступать в любые гражданские отношения. Они были обязаны полностью подчиняться владельцу. Женщины-рабыни стерилизовались. Если раб погибал, его смерть всегда рассматривалась как несчастный случай. Владелец был обязан обеспечивать свое имущество пищей и кровом, одеждой и медицинским обслуживанием, в случае пожизненного контракта – пенсией или домом престарелых. Если хозяин давал пожилому рабу свободу, он обязан был дать ему определенную сумму на обзаведение, тем большую, чем старше раб. Возможности разорвать пожизненный контракт были. Раб мог выкупиться. Сумма выкупа была довольно прозрачной и складывалась из первоначальной стоимости, амортизации, стоимости содержания. Каждый раб ежегодно получал выписку на руки. Деньги для выкупа можно было заработать: владелец мог отпустить раба работать на сторону. Половина заработка принадлежала владельцу, половина – рабу. Амортизация «декоративного» имущества была велика, стоимость «хозяйственного» увеличивалась с каждым годом. Девушка «для выходов» за пять лет дешевела вдвое; повар за десять лет вдвое дорожал. Не все рабы обладали профессией, позволяющей заработать на стороне; не всех рабов отпускали хозяева. Общественное мнение сходилось на том, что институт рабовладения скорее полезен, чем вреден, ведь позволить себе раба может только заслуженный, уважаемый, ответственный и обеспеченный член общества. Процедуры сменились лечебной гимнастикой. Снова было тяжело, и больно, и муторно, и только ласковая настойчивость физиотерапевта, да знание о собственной подневольности раз за разом преодолевали нежелание шевелиться. А еще червячком копошилось любопытство: что такое – быть рабом? Кому могло что-то понадобиться от полумертвого музыканта, беглого преступника? Кто его хозяин, какой он? И каково это – почувствовать себя живым? Он никогда не был здоровяком. Слабый желудок, переразвитые игрой на саксофоне легкие, астенические марсианские мышцы. Титан не прибавил ему здоровья, тюрьма подорвала то, что осталось после Титана, Каллисто добила. Он был готов умереть, но вот жить здоровым, жить долго, он готов не был. Он вообще не был готов жить. Силы закончились. Но теперь его жизнь перестала принадлежать ему, он не отвечал даже за цвет собственного нижнего белья, и оказалось, что можно просто плыть по течению. С каждым днем прожилок крови в выхаркиваемой мокроте становилось все меньше, кашлял он все реже, и ясно понимал, что до момента, когда придется сменить больничную палату на неизвестность, остаются считанные дни. Последний обход, список лекарств и схема приема, напутственные советы физиотерапевта – и он спустился на стеклянном лифте в просторный холл. Кресла для посетителей, цветы в кадках, цветы в киоске, связки воздушных шаров, магазинчик с плюшевыми игрушками, справочная, синий крест аптеки. Очень похоже на марсианские больницы, и в то же время не похоже: другие запахи, другая сила тяжести, другие люди. Он отошел от лифта, чтобы не мешать, и долго оглядывался. Почему-то он ожидал увидеть ту женщину, что была на таможне – Марголотту. Госпожу Марголотту, надо привыкать думать о ней так. Но, конечно, она не приехала. Он достал список лекарств, подошел к аптеке. Провизор взяла у него из рук распечатку, кинула быстрый взгляд на ошейник. Он уже привык к тому, что люди смотрят на ошейник, а не в лицо, словно негласный местный этикет запрещал всматриваться в чужие вещи или глядеть на живое имущество как на людей. - На чей счет? – спросила провизор. Он не сразу понял, о чем речь. - Кто оплатит? – с досадой повторила она. - Марголотта Бёрк, - ответил из-за спины низкий голос. Он обернулся. Сзади стоял смутно знакомый человек в строгом синем костюме-тройке и голубой рубашке с жестким воротничком. Синий цвет не сочетался с густо-шоколадной кожей, выглядел как униформа. - Меня зовут Томас, - сообщил негр и протянул руку. – Меня прислали, чтобы отвезти тебя домой. - Грен, - он пожал сильные пальцы. – Спасибо. Томас был своеобразен и красив: бритый череп безупречной формы, прямой нос, пухлые губы, выступающие скулы и впалые щеки, подбородок с едва заметной ямочкой. От него пахло свежестью, и Грен почувствовал себя неловко: его старая красная рубашка была помята и топорщилась на груди, потому что носить утяжку запретил врач; на коричневых брюках так и остались пятна крови; зимние теплые ботинки совершенно не подходили к одежде, месту и климату; о состоянии волос лучше было не думать. Из больницы пришлось уходить в том, в чем туда прибыл, а этот наряд и до инцидента в катере оставлял желать лучшего. Провизор поставила на прилавок пластиковый пакет с коробками и баночками, сунула в него список. - Счет будет выслан госпоже Бёрк, - сообщила она. - Благодарю, - кивнул Томас, забрал пакет и сказал: - Идем. Грен пошел следом. Похоже, катер был тот же самый, хотя нигде не осталось следов крови. - Извини за то, что я запачкал твою машину, - сказал Грен, когда Томас поднял катер. - Это машина госпожи Марголотты, - равнодушно сообщил Томас. – Свежая кровь легко отчищается. - Ты давно работаешь на нее? - Я принадлежу госпоже Марголотте последние восемь лет, - Томас оттянул воротничок вниз, показывая такой же, как у Грена, ошейник. – Она хорошая госпожа. - Ты не знаешь, зачем ей я? Я музыкант, немного умею стрелять, работал барменом… - Это не мое дело, - Томас смотрел вперед. – Узнаешь у госпожи. - Она сейчас дома? - Будет к обеду. - А нам далеко лететь? - Час сорок минут. У госпожи дом на острове. - На таком? – Грен припал к иллюминатору, разглядывая проплывающие под катером летучие острова, над которыми возносились вверх тонкие серебристые шпили, вздымались купола, тонущие в зелени. - Да, - подтвердил Томас. За полтора часа полета Грен не узнал ни о доме, ни о госпоже Марголотте ничего полезного. Она была богата; она была умна, строга и справедлива; она держала в качестве прислуги восемнадцать рабов, включая Грена; она занималась бизнесом, вникать в который у Томаса не хватало то ли желания, то ли ума; у нее была усадьба на летучем острове, дом в столице и квартиры в городах, где располагались ее заводы; ей было тридцать четыре года. Как в жизнь этой бизнес-леди вписывался саксофонист с расстроенным здоровьем, бывший солдат и заключенный, Грен совершенно не понимал. Представительный блондин в синем костюме, встретивший Грена в холле, назвался Люцием и оказался дворецким. Дворецких Грен видел только в историческом кино и, поднимаясь на третий этаж, все время сравнивал Люция с ними. Сходство было, но слишком неопределенное. - Вот твои комнаты, - Люций указал на две одинаковые двери. – Справа спальня, ванная, гардеробная, слева кабинет. Обед в три, столовая на втором этаже. К обеду переоденься. Из спальни есть выход на галерею и спуск к бассейну. До трех можешь привести себя в порядок и осмотреться. Из дома не выходить, в южное крыло не заходить. - Который час? – спросил Грен, медля открыть двери. - Половина двенадцатого. Три с половиной часа личного времени. Щедро. Грен вошел в спальню и остановился на пороге. Вот это его комната? Спальня для живой вещи? Слишком щедро. Комната была большая, светлая, со вкусом обставленная. Огромная кровать со скругленными углами, стеклянные столики, стеклянная стена с изменяемой прозрачностью, зеркальный шкаф, растения по углам, букет ирисов на столике, ворсистый ковер, все в золотисто-зеленых тонах. Размеры кровати намекали на активную сексуальную жизнь, но колористика этому противоречила: Грен видел множество комнат для секса, но ни одной – таких весенних, легких цветов. Секс – это черный и пурпурный, розовый и золотой, красный и бронзовый, на худой конец белый. Но не бежевый, кремовый и нежно-зеленый. Если судить по цветам, это вообще была не мужская комната. Впрочем, Грен уже давно не считал себя настоящим мужчиной. Он открыл следующую дверь. Ванная. Голубая и белая, с легкими мазками темной зелени. Кафель в абстрактных разводах, плиточный пол с пушистым ковриком. Огромная ванна утоплена в пол, зеркало во всю стену, медузы и морские звезды на потолке. Душевая кабина приютилась в уголке, рядом висели полотенца и халаты. На бортике ванны выстроились флаконы и баночки, на раковине – зубные щетки, бритва, пена для бритья, незнакомый лосьон. - Какая роскошь, - пробормотал Грен и начал раздеваться. Он включил воду, насыпал в ванну каких-то лиловых кристаллов, немедленно вспенившихся, долго стоял перед зеркалом. Лечебная физкультура помогла нарастить немного мышц, но груди венерианская сила тяжести не пошла на пользу. Безупречная и бессмысленная форма, к которой Грен привык, изменилась. Грен поморщился и залез в ванну. Он перепробовал все шампуни и половину бальзамов, мыла и гели для тела; сбрил все лишние волосы; долго причесывался. Наконец закутался в темно-синий халат, судя по ощущениям, совершенно новый, и отправился изучать гардероб. Два десятка рубашек, два десятка брюк, десяток жилетов, два костюма-тройки, три пары туфель, сандалии, неимоверное количество нижнего белья. Было из чего выбирать – после трех рубашек, двух брюк и одного пиджака на Каллисто; после тюремной робы; после формы пехотинца. Из чистого упрямства Грен надел не синюю рубашку и не красную, а черную, шелковую, и черные брюки. Собрать волосы оказалось нечем – ни резинки, ни шнурка, ни заколки. Часы над кроватью – две стрелки в стене – показывали половину второго. Обойти дом? Посмотреть собственный кабинет? Грен выбрал второе. Спальня поражала, но кабинет просто сбил Грена с ног. Он прислонился к косяку, чтобы не упасть. Новенький комп – ерунда, и две стены книжных стеллажей – тоже. Но кабинетный рояль! Но студийный микшерский пульт! Но синт у окна! И главное – блестящий, черный с серебряным тонким рисунком, саксофон в стойке возле рояля! Грен на подгибающихся ногах подошел к саксофону, сел на пол и обнял чернолаковую трубу. Кем бы ни была, чего бы ни хотела Марголотта Бёрк, за один только саксофон Грен сделал бы все, что она прикажет. Без трех минут три Грен с сожалением перестал играть. Саксофон был прекрасен. Новый, сговорчивый, с глубоким чистым звуком. Мечта студента. Серьезный профессиональный инструмент. Сделанный здесь, на Венере, из венерианской меди, покрытый венерианским черным хромом, с отделкой из венерианского серебра. Качество куда выше, чем у всех инструментов, на которых Грен играл прежде. Но, может, дело не в саксофоне, а в том, что с легкими все в порядке? В том, что сегодня Грен играл, не чувствуя ни привычного сопротивления утяжки, ни боли в груди, ни въевшейся в самые кости усталости и холода? В столовой был накрыт небольшой круглый стол. Фарфор, хрусталь, серебро, букет неизвестных Грену цветов в высокой вазе. Полукруглая стеклянная стена – в этом доме было много стеклянных стен – выходила на цветники, окружавшие маленький искусственный пруд. Кажется, в пруду плавали рыбки. Грен подошел к окну, попытался разглядеть парк за прудом. Марголотта Бёрк отразилась в стекле, и Грен повернулся к ней. - Госпожа, - произнес он. - Грен. Он подвинул для нее стул привычным, естественным движением, но она удивилась. - Ты хорошо воспитан. - Да, моя леди. Я могу сесть? - Садись. В столовую вошел худощавый длинноволосый азиат, красивый, как картинка из старинной книги. На нем было что-то вроде платья из пестрого шелка, а ноги босые. Грену показалось, что азиат двигается как-то скованно. На Грена азиат смотрел с неожиданной досадой. Над высоким воротником его одежды поблескивал черно-радужными и прозрачно-коньячными камнями ошейник. - Ким, - сказала Марголотта. – Грен. Что-то было в интонациях, чего Грен не понял, какое-то предупреждение – не ему, а Киму. Ели в молчании. За обедом прислуживала девушка в классическом костюме горничной – черное платье, белый фартук, белая кружевная наколка на рыжих волосах. Еда была слишком хороша для того, чтобы Грен смог оценить ее по достоинству. Хороший вкус слишком сложно воспитать и слишком просто отбить. К тому же, Грен никогда не был гурманом. Он просто ел, потому что был голоден – в больнице завтракали в девять. За обедом госпожа Марголотта пила вино, Грен и Ким – воду. После фруктового десерта Марголотта кинула салфетку на стол, встала и поманила Грена за собой. Он послушно пошел – что ему еще оставалось? Она отвела его в фиолетово-лиловую комнату, видимо, малую гостиную. Здесь было что-то вроде домашнего кинотеатра, диваны, кресла, низкие столики странной формы. Грен остановился возле одного из столиков, кончиками пальцев потрогал похожие на снежинки цветы. - Это паучьи лилии, - сказала Марголотта. – Как ты себя чувствуешь? - Спасибо, хорошо. - Ты в состоянии вовремя принимать свои лекарства, или тебе нужен внешний контроль? Грен задумался. Вопрос мог бы быть обидным, если бы не то, каким тоном он был произнесен. Кажется, госпожа Марголотта понимала очень многое. Намного больше, чем большинство людей, которых Грен знал. - Нужен. Саксофон… - он неопределенно взмахнул рукой, не зная, как объяснить, что новый инструмент – как новая любовь, забирает все внимание и время. - Хорошо. В ближайшие дни у меня не будет на тебя времени. Ты можешь гулять по парку, плавать в бассейне, ходить в тренажерный зал, пользоваться своей библиотекой и кабинетом. Люций познакомит тебя с прислугой. Твой статус выше, чем их, впрочем, это не дает тебе никаких особенных прав в отношениях с остальными. - Я понимаю. Какие у меня обязанности? - Музыка, как ты ее понимаешь. Приведение своего тела в идеальное для него физическое состояние – полтора часа в тренажерке ежедневно, не меньше часа в бассейне, ты нужен мне красивым. - Простите. Я не интересуюсь женщинами, госпожа. - А ты хоть раз был с женщиной? - Нет. - Часто ли ты выбирал мужчин потому, что они тебе просто нравились? Грен прикрыл глаза от стыда. Она слишком много знает. И слишком хорошо понимает. - Нет. - Тебя лечили не только от пневмосклероза, - сказала Марголотта, шагнула к нему и губами ухватила сосок через рубашку. Грен почувствовал, как его обожгло это прикосновение. – И лечили хорошо. Иди. Грен стоял на галерее, опираясь локтями о перила, и смотрел вниз, на бассейн. Вода слабо колыхалась под ветром, отбрасывая золотые блики на стены дома. Красиво. Очень красиво. Он машинально заправил за ухо прядь, которую ветер все время бросал на лицо. Хотелось покурить. Или выпить. Что угодно, чтобы привести в порядок мозги. Нельзя. Курить не велел врач; алкоголь для живого имущества был под строгим запретом и проверять, каково будет наказание за нарушение запрета, у Грена не было ни малейшего желания. Хватит того, что он снова, в который раз, оказался в положении чьей-то сексуальной игрушки. На этот раз – женской. Что сулило новые ощущения. Например, злорадство: Грен не верил, что у него встанет на госпожу Марголотту. Не потому, что она некрасива или неприятна, а просто потому, что привычка к анальным оргазмам – не то, от чего можно отвыкнуть просто потому, что хозяйка так решила. Хотя, конечно, всегда есть стимуляторы и афродизиаки. Было обидно. Он всегда, всю жизнь, считал себя в первую очередь музыкантом, во вторую – воином, но судьба раз за разом тыкала его мордой в то, что истинное его место – в койке, истинное призвание – ублажать того, кто его захотел. Даже умереть не дали. И все же, Грен был упрям. По-настоящему упрям. Не настолько, чтобы изыскивать способы самоубийства, но настолько, чтобы сказать себе: в первую очередь я музыкант. Остальное – ерунда, мелочи, побочка, плата за возможность играть. Невозможно заниматься сексом восемь часов в сутки семь дней в неделю, а вот музыкой – можно. И нужно. Восстановить беглость пальцев, написать давно задуманные вещи. Значит, сколько-то там времени на обслуживание хозяйки, два с половиной часа в день на спорт, час на еду, восемь часов на сон, а остальное – музыка. Тренажерный зал был полон снарядов и приспособлений, которых Грен раньше никогда не встречал. Смуглый невысокий качок, лежащий под штангой, носил белый ошейник, а ноги от середины бедер у него были из пластика. Грен знал этот неестественно ровный тон кожи. Он уже встречал людей с хорошими протезами. - Да, блин! – качок аккуратно вернул штангу на стойку. – Значит, так. Спортивный топ надел – молодец, кроссовки перешнуруй потуже, и дай я на тебя посмотрю. Держи бандану, волосы в хвост, потому что ты у меня точно взмокнешь. Сколько тебе? - Тридцать, - ответил Грен, позволяя вертеть себя во все стороны и хлопать по спине и плечам. - Что-то ее на мужчин постарше потянуло, с чего бы это, - пробормотал тренер. – Значит, так. Звать меня Донни, сейчас давай пару километров на беговой дорожке, я на тебя посмотрю. Госпожа занимается с семи до восьми утра, ты будешь приходить после завтрака, пока ты ее фаворит, есть будешь за ее столом, а как перестанешь, так я тебя больше здесь и не увижу, проверено. Колени, колени поднимай! Работай локтями! Нагружать тебя сразу не буду, ты с Каллисто, да еще и дохлый, но послаблений особо не жди, себя надо держать в форме, с сиськами ты там или нет. Костяк у тебя хороший, мышцы подкачаешь. После пробежки, упражнений на разогрев мышц, на растяжку, на гибкость с Грена лило, словно он постоял под душем. - Нормально, - сказал Донни. – Неплохо держишься. Пять минут передышки, выпей воды, и на силовые. Спину-плечи-грудь тебе качать и качать, ноги и пресс ни к черту. Ты сам откуда родом? - Альба-сити, - сказал Грен, скручивая пробку с бутылки. – Марс. - И пожил на малых планетах годиков так десять? - Семь лет в орбитальной тюрьме, три года на Каллисто. - Ну так ты еще в хорошей форме, - озадаченно сообщил Донни. – Ладно, все это лирика. Мы на Венере, а она хлюпиков не любит. Чувствуешь? Грен кивнул. Разница в силе тяжести чувствовалась с самого первого дня. Сейчас он воспринимал ее просто как легкую слабость, хотя на Каллисто, казалось, заснеженный асфальт пружинит под ногами. - Бассейн тебе нужен позарез… - Донни задумчиво подергал себя за пепельную челку. – До завтрака часок будешь плавать каждый день. Умеешь? - Умею, - кивнул Грен. Воду он любил, но на Каллисто, при всех его снегах, вода лимитированная. Как и в Альба-сити. Ванна – избыточная роскошь, бассейн – дорогое удовольствие. - Вот и отличненько. Поговорили – и хватит. Начнем с пресса. Ступай вот на ту скамейку. - Я вижу, у тебя в последние дни отменный аппетит, - сказала Марголотта, когда Грен взял себе вторую порцию мусса с черешней. - Силовые нагрузки, - объяснил Грен. - Донни тебя гоняет? - Все в порядке, - улыбнулся Грен. – Мне это нужно. - Некоторые готовы ловить кайф от чего попало, - буркнул Ким. Сегодня он был особенно не в духе. - Некоторым стоит помнить, что еще одна жалоба Донни – и придется выбирать между тренажерным залом и карцером, - спокойно сообщила Марголотта. - Я подумаю, - ответил Ким. – Может быть, карцер предпочтительнее, чем общество этого безногого болтуна. Грену стало неловко. Донни ему нравился. Но он не посчитал себя вправе вмешиваться: он жил тут всего неделю и еще не представлял раскладов и отношений между Кимом, госпожой и остальными рабами. - Сыграй мне после обеда, Грен, - велела Марголотта. - Да, госпожа. На саксофоне или на рояле? - Саксофон, малая гостиная. Жду тебя через полчаса. В малую гостиную Грен пришел через двадцать пять минут. Паучьи лилии в вазах сменились желтыми ирисами, светившимися в сумраке. Грен огляделся, выбирая, где бы сесть: играть стоя он не любил. У окна на высоком табурете красовалась вычурная ваза. Грен переставил ее на столик, сел, устроился поудобнее и заиграл «Джулию». Марголотта вошла тихо, улыбнулась, села в кресло, подобрав под себя ноги, подперла подбородок рукой. Грен начал играть «Звездную пыль», потом – «Вермонтский лунный свет», перешел к «Festive minor», «Naima» и «Lonesome Boulevard». - Как печально, - сказала Марголотта. – Ты тоскуешь здесь? - Нет, - покачал головой Грен. – И да. Последние два года я хотел выяснить, почему человек, который был мне так дорог, меня предал, и умереть. Я точно знал, что не переживу встречи с ним. Сейчас я жив, но у меня нет цели. - Радоваться жизни – это неподходящая цель? - Я не радуюсь. Мне нравится то, что меня окружает, но я ведь ничего этого не выбирал. Даже саксофон, - Грен погладил инструмент. – Хотя он великолепен. Спасибо. Вы очень хорошо разбираетесь в инструментах, госпожа. - Я разбираюсь в людях и умею находить экспертов. Не думаешь же ты, что я сама выбирала лучший из лучших саксофонов? - Простите, - Грен опустил голову. – Но вам хотя бы нравится, как я играю? - Да, - она кивнула. – Ты хороший музыкант. - Но музыкант вам не нужен. - Не тебе судить. Я приду сегодня вечером; завтра скажу тебе, сможешь ли ты поискать работу на стороне. - Спасибо, госпожа. - Подожди благодарить. Еще не вечер. Ожидание визита госпожи Марголотты отравило Грену всю вторую половину дня. Сначала он не понимал, почему нервничает, почему все чаще ошибается, играя давно знакомые, наизусть выученные вещи. Потом понял, что его беспокоит ее приход. Он успел свыкнуться с тем, что его комнаты – только его: даже горничная заходила туда, чтобы прибрать и сменить постельное белье, когда Грен плавал или был в тренажерном зале. Но это дом Марголотты Бёрк, ее комнаты, которые она отвела для своего живого имущества, так что она может зайти в любое время дня и ночи, это ее право, Грен знал это с самого начала. А секс – это ерунда, просто функция тела, которая, скорее всего, еще и не сработает. К тому же, секс с женщиной просто по определению не может быть таким болезненным, жестоким и унижающим, как с мужчиной. Грен вернул саксофон в стойку. Он не мог больше играть. Горло сводило спазмом, дрожали руки. В тюрьме было тяжело, и он постарался забыть обо всем, когда сбежал. На Каллисто он целых три года держался в стороне от всех, сохраняя дистанцию, но все попытки выглядеть нормальным мужчиной, таким же, как все, просто музыкантом, пошли насмарку, когда корабль Михалыча перехватил потерявший управление катер Грена на пути от Каллисто до Титана. Дальше начался ад. Грен потерял и «красный глаз», и деньги, и остался должен. Он думал, что умирает, что он умрет и больше никогда не увидит Каллисто, но Каллисто его не отпустила. Мстительная нимфа. Сколько он отрабатывал свой долг, Грен не знал. Все эти дни - недели? месяцы? – слились в непрекращающийся, унизительный и болезненный кошмар. Невозможно все время говорить себе, что секс – это только функция тела, если все ощущения и переживания сводятся к телесным. Если все, что у тебя есть – это бесконечное число клиентов, которых ты пропускаешь через себя целыми днями, снова и снова. …Грен согнулся над унитазом. Его рвало, выворачивало наизнанку. Когда все наконец закончилось, он выпрямился, пошатываясь, дошел до раковины и посмотрел в зеркало. Спутанные волосы, коричневые подглазья, лихорадочные пятна на щеках. Он почистил зубы, потом побрился – второй раз за день. Бессмысленно врать себе. Секс – это больше чем функция тела. Но деваться некуда, и выбора нет. Он появится, если госпожа Марголотта останется довольна сегодняшним вечером. Впрочем, даже если она останется недовольна, выход все равно будет. Смерть – не самый худший вариант. А здесь она близко. Достаточно дойти до края летучего островка и шагнуть вниз. - Разденься, - приказ звучал мягко. – Ложись на кровать навзничь. Раскинь руки вверх и в стороны. Ноги тоже раздвинь. Грен послушался. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли. - Ты красивый, - сказала Марголотта. – Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Грен облизнул пересохшие губы и запрокинул голову. Марголотта стояла у изголовья кровати и смотрела на него. - Я люблю, когда мой мужчина не может пошевелиться, - улыбнулась Марголотта. – Не двигайся. - Я не смогу совсем не шевелиться. - Я тебе помогу. Она присела и вытащила откуда-то из основания кровати цепь, заканчивавшуюся черным браслетом. Быстро затянула браслет на левом запястье Грена, поцеловала в середину ладони, повторила то же самое с правым. Перешла к ногам, затянула браслеты на них, целуя подъем. Грен дышал быстро и часто. Он потерял даже возможность убежать. Марголотта могла сотворить с ним все, что угодно, хоть порезать на ремешки. - Не дергайся. И дыши медленнее, не то потеряешь сознание. Я хочу, чтобы ты чувствовал все, что я буду делать. Грен перевел дыхание. Она же обещала не причинять вреда. Но он никогда не любил игр со связыванием. Хотя кого это когда интересовало. Грен закрыл глаза и постарался успокоиться. Ему не было больно, он просто не мог согнуть руки или ноги. Ему было тепло и мягко. Приглушенный свет не бил по глазам. Ну а все остальное можно просто перетерпеть. Перетерпеть не получилось – нечего было терпеть. Марголотта прикасалась к нему легко и нежно. Даже когда в анус Грена проскользнуло что-то узкое, теплое, хорошо смазанное, это не было неприятно. Миниатюрный вибратор гудел, массируя простату, Грен прикусил губу, понимая, что Марголотта все-таки получит то, что хочет. Он не знал, что его больше возбуждает, стимуляция простаты или прикосновения к груди, шее, внутренней стороне бедра и плеча, к животу и подмышкам, но чувствовал, что еще немного – и он начнет стонать, потому что ощущения слишком сильны. Сильны и приятны, и это было странно. Марголотта что-то неразборчиво напевала под нос, лаская Грена, что-то нерифмованное и без ритма. Кожа у нее была шелковистая и горячая, и пахла жасмином и немного мускусом. Мягкие губы, влажный язык отметили Грена везде: пальцы на ногах, запястья и шею, мочки ушей и соски, подвздошные кости и бедро там, где к нему прижимаются яички. Она изучала его всей кожей, на вкус и на запах, на слух – когда он начал стонать; мурлыкала и ворковала, шептала и урчала, а когда он уже не мог лежать спокойно и дышать спокойно, и смотреть спокойно, оседлала его, сжала бока коленями и поскакала. У нее были сильные бедра и внутренние мышцы, но руки остались нежными, и это было хорошо. Просто прекрасно это было, и единственное, чего Грен хотел, пока еще мог думать – не кончить раньше нее. Она сжалась вокруг него и завопила, и тут его выгнуло так, что цепи звякнули и натянулись, в глазах потемнело, по каждому нерву тела словно прокатился электрический разряд. Сочетание силы обычного оргазма и глубины анального швырнуло его куда-то на ту сторону сознания, куда людей обычно отправляют тяжелые наркотики. Когда он снова пришел в себя, его конечности были свободны, а Марголотта, устроив голову у него на плече, бормотала: - Я даже не представляла, какой ты нежный. Такой чудесно чувствительный… С тобой хорошо. - Спасибо, - прошептал Грен. - Спи, мой хороший. Завтра после завтрака поговорим о работе для тебя. Марголотта поцеловала его, встала, накинула платье и ушла. Грен остался лежать, ошарашенный, разнеженный и сонный. - Зря лыбишься, - заявил Ким перед завтраком. Они с Греном пришли раньше госпожи Марголотты и пока Грен рассматривал, как садовник что-то подрезает и опрыскивает, Ким, пристроившись рядом, ядовитым шепотом говорил ему гадости. – То, что ты хорошо потрахался, еще ничего не значит. Ни для нее, ни для тебя. Знаешь, сколько таких, как ты, перебывало тут за последние пять лет? Ты шестой. Так что через годик со свистом вылетишь на перепродажу, если тебя, перестарка, вообще кто-нибудь купит. А если нет, будешь, вон как Айвен, жопой кверху в земле ковыряться. Не расслабляйся и не думай, что ты тут какой-то особенный. - Ким, - велела незаметно подошедшая Марголотта. – К Люцию и в карцер на неделю. - А баланс? – спросил Ким, выпрямляясь. - Без тебя сведут. В карцер. Грен, идем за стол. Я голодна. Ким с каменным лицом вышел из столовой. - Даже без завтрака? – спросил Грен, глядя ему вслед. - На то и карцер. Он должен наконец усвоить, что мутить воду и портить людям жизнь просто потому, что у него самого было тяжелое детство, я не позволю. Грен пододвинул Марголотте стул и сел сам. - У него было тяжелое детство? - Да, но сейчас я не хочу об этом говорить. Завтракали в молчании. Грен то и дело улыбался. Ему было хорошо. Он даже предполагать не мог, что госпожа Марголотта настолько щедра в постели. Хотя, если судить по кабинету, отведенному Грену, она вообще достаточно щедра. Марголотта тоже не была похожа на себя обычную: ее голос звучал мягко, движения были плавными, иногда она застывала, с улыбкой глядя в никуда. - Это было хорошо, - вдруг сказала она, когда подали кофе. – Никогда бы не подумала, что ты так заводишься от нежности. - Я сам не знал, - ответил Грен. – Мои предыдущие партнеры не были к ней склонны. - Забудь о них, - покачала головой Марголотта. – Сейчас и впредь для тебя есть только я. Прошлое – дурной тяжелый сон. Забудь его. - Вряд ли я смогу, - вздохнул Грен. – Но я постараюсь. - Идем в кабинет. Подать туда еще кофе? - Да, спасибо. Кабинет госпожи Марголотты был выполнен в стекле и металле: серый, белый, немного черного. Она села за стол странной формы, кивнула Грену на кресло напротив. - Садись. Поговорим о делах. Прежде всего, я не против того, чтобы ты нашел себе работу, но с одним условием: ты будешь работать только как музыкант. Подробности на твое усмотрение. - Я понял. Хорошо. - Дальше начинается плохое. Если ты не станешь звездой мирового класса, ты не выкупишься и за десять лет. Я изучала заработки музыкантов. - Я знаю. Я работал музыкантом, когда вернулся с войны, и еще три года на Каллисто. Хватает на жизнь, но ничего особенного. - Верно. Я купила тебя на межпланетном аукционе живого имущества за сто двадцать миллионов вулонгов. - Сколько?! – Грен подался вперед. – Это же какая-то заоблачная сумма! - Да. Стартовая цена была сто миллионов. Ты дорого стоишь. Вообще, у вас, живого имущества, есть четкое знание о том, сколько вы стоите. Этим мало кто может похвалиться. Ты стоишь сто двадцать миллионов, плюс стоимость твоего лечения… хотя его оплатили твои предыдущие владельцы. - Каким образом? – Грен изумился еще больше. – У Михалыча снега зимой не допросишься! Марголотта улыбнулась. - Любой аукцион живого имущества проходит по определенным правилам. Каждый лот сопровождается фотографиями, видеозаписями, записями голоса, сертификатом на владение и медицинским сертификатом. Твой медицинский сертификат был поддельным. По закону, я могла потребовать компенсации расходов на лечение, и я это сделала: мне продали вместо здорового человека больного. - Но это же Каллисто! Михалычу плевать на межпланетное законодательство, он просто откажется платить! - О, он заплатил, - усмехнулась Марголотта. – Попробовал бы он не заплатить! Грен, я владею заводами, выпускающими фильтры. Любые фильтры. Для кондиционеров на Венере, для очистных сооружений на планетах и спутниках, для систем терраформирования, для систем, производящих воздух. Как долго продержится Каллисто, если я решу объявить эмбарго и не продавать им фильтры? Сколько будет стоить контрабанда? Что останется от этой луны, если я решу перекрыть ей кислород? - И это все из-за меня? – не поверил Грен. - И это все из-за тебя. И еще из-за того, что никому не позволено меня обманывать. - Но сто двадцать миллионов! Неужели на живое имущество такая высокая цена? - Ты побил все рекорды, конечно. Но не особенно сильно. За Кима я заплатила восемьдесят пять миллионов, Люций стоил сорок, Томас – тоже, Донни – сорок пять. - Чем же я настолько ценен? Я просто музыкант. Саксофонист. - И неплохой аранжировщик, верно? - Да. Но все равно, я не понимаю. - Ты мне понравился. Этого достаточно. У тебя есть все необходимое для промо-записей? - Да, спасибо. - Значит, часть твоей жизни будет в твоих руках. Делай видеозаписи – многие отказываются работать с живым имуществом, если ты будешь виден на записи, это избавит тебя от лишних отказов. - Спасибо, - сказал Грен. – Я не думал, что на Венере есть предубеждения против рабов. - Не говори «рабы». Это не принято. Предубеждение есть. Многие считают, что добровольно продавшие свободу ленивы и безынициативны. - В моем случае о добровольности речи не идет, - пробормотал Грен. - Я знаю. Но не будешь же ты рассказывать историю своей жизни всем и каждому? Грен кивнул. - Ты любишь старые фильмы? – неожиданно спросила Марголотта. - Я слишком мало их видел, - дипломатично ответил Грен. - Это можно исправить. Жду тебя сегодня после ужина в малой гостиной. Будем смотреть «Шерлока Холмса». - Как много может сделать с человеком хороший секс! – заявил Донни, едва Грен показался на пороге тренажерного зала. – Глаза блестят, плечи развернулись. Красота. Так держать. - Дело не в сексе, - сказал Грен, поправляя собранные в высокий хвост волосы. – Не только в сексе. - Но ты не можешь отрицать, что госпожа хороша в постели. - Я не буду обсуждать эту тему, Донни, - сообщил Грен. – Я не сплетник. - Ты, может, и нет, но мы вечно сплетничаем. Надо же чем-то занять свободное время. Восемнадцать человек прислуги – хорошо, хорошо, ты не прислуга, ты на особом положении, - на одну сильную здоровую работающую женщину. Это много. Почти у всех нас куча свободного времени. - Кроме меня, - сказал Грен. – Беговая дорожка? - Да, пошел. Чем же ты занят? - Сейчас – спортом. А вообще – я музыкант, я должен все время совершенствоваться, иначе я ничего не стою. Донни рассмеялся. - Госпожа Марголотта скажет тебе, сколько ты стоишь, с точностью до вулонга. - Это неважно, - ответил Грен, продолжая бежать. – Я сам себя оцениваю. - Гордый, - то ли одобрительно, то ли осуждающе качнул головой Донни. - Сумма, которую за меня заплатили – не повод для гордости, - объяснил Грен. – А почему ты сам тут оказался? - Потому что кому еще нафиг нужен тренер без ног? У меня другой профессии нет, я с детства в спорте. - Именно как тренер? - А то. Хорошая профессия. Все девушки мои были. Ну а потом влетел куда не надо было, остался без ног. На протезы хватило, а работы не найти. Я бы пошел куда попроще, но тут мать заболела. Деньги нужны и все такое. Я потыкался туда, сюда, потом плюнул и подал заявку на аукцион. Как раз денег на лечение хватило и еще немного осталось. - Зато ты больше не видишься с матерью. - С чего ты взял? – удивился Донни. – Я ей каждую субботу звоню, по праздникам госпожа отпускает меня с ней повидаться. Все нормально, ты не думай. Мне так даже лучше. - А девушки? – улыбнулся Грен. - А девушек и здесь хватает. Локтями активнее работай. - Какой странный мир, - сказал Грен, потирая глаза. - Тебе понравилось? – спросила Марголотта. - Да. Хотя я не привык к такому динамичному действию в кино. - А я люблю. Хотя как экранизация этот фильм слаб. - Я не читал первоисточник. Марголотта, весь фильм просидевшая рука к руке и колено к колену с Греном, чуть отодвинулась и потянулась, выгнув спину. - Почитай. У тебя в кабинете есть все книги, которые мне было бы интересно с тобой обсудить. - Это приказ? – улыбнулся Грен. - Какая у тебя хорошая улыбка. Не приказ. Настоятельная рекомендация. - Хорошо. Кто автор? - Сэр Артур Конан Дойл, - в голосе Марголотты звучало довольство. – У тебя есть любимый писатель? - Нет. Только композиторы. Гершвин, Наумов, Бах. - А фильмы? - Был когда-то. «Апокалипсис сегодня», про войну во Вьетнаме в двадцатом веке. В молодости я вообще любил фильмы про войну. Считал, что настоящие отношения между мужчинами – это фронтовое братство. Марголотта покачала головой. - Не передумал? - Не знаю. Человек, с которым я воевал, которого ценил и уважал, упек меня в тюрьму по ложному обвинению в шпионаже. Потом чуть не убил. А я считал его товарищем.- Грен вздохнул. – Глупо, правда? Но у меня никогда не было друзей. Я даже не знаю, почему люди начинают дружить. Марголотта погладила его по руке. - Не мне судить, глупо или нет, - сказала она. – Может быть, у тебя появятся друзья в моем доме. Донни очень хорошо о тебе отзывается. Грен пожал плечами. - Он знает меня чуть больше недели. - Не всем нужны экстремальные переживания и близость смерти, чтобы оценить человека по достоинству. Кому-то хватает нескольких дней. Донни хорошо разбирается в людях – большой опыт. - Постараюсь его не разочаровать, - усмехнулся Грен. Марголотта встала, прошлась по комнате, достала длинный мундштук, портсигар и закурила. - Меня разочаровать не боишься? Грен откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу, переплел пальцы на колене. - Боюсь, - признался он. – Но я не знаю, чего вы от меня ждете, и поэтому не могу предугадать, чем разочарую вас. Марголотта выпустила пять колец дыма подряд. - Ты чертовски сексуален и уже не разочаровал меня в постели. Ты не склонен конфликтовать с теми, кто живет в доме, и не споришь просто чтобы поспорить. Ты красив – красивее, чем я предполагала. С тобой приятно смотреть кино. Может быть, с тобой будет интересно обсуждать книги. Ты не задаешь лишних или глупых вопросов. У тебя хороший вкус в одежде. Ты хороший музыкант, хотя, признаться, я мало разбираюсь в музыке. Ты держишь дистанцию в ситуации, когда все твои предшественники начинали фамильярничать. Ты не оспариваешь мою власть хозяйки, хотя происходишь не с Венеры и стал живым имуществом практически случайно. Все это настолько хорошо, что я, в общем, и не жду от тебя большего. - Спасибо, госпожа, - тихо сказал Грен. - Пожалуйста. В том, что касается обсуждения книг и фильмов, со мной можно спорить – у нас разный жизненный опыт, это может быть интересно. В том, что касается профессиональной деятельности и бытового комфорта, у меня можно многое просить и многое получить. - Вы и так слишком щедры ко мне. - Проще быть щедрой, чем сердечной или великодушной. Когда найдешь работу, Томас или Эли будут возить тебя куда нужно. Грен удивился. - Я умею водить катер класса «планета-космос». - На Венере свои требования к вождению катеров. Посмотришь, как водит Томас, поучишься, сдашь на местные права, может быть, тогда получишь свой катер. Пока я не буду рисковать ни тобой, ни машиной. - Да, госпожа, - кивнул Грен. – Как скажете. - Ты такой покладистый, что я не могу не насторожиться, - покачала головой Марголотта. – Ты всегда такой, или просто всем доволен? - Сложно сказать, - Грен снова пожал плечами. – Я бываю очень упорен, если у меня есть какая-то цель. - Хочешь сказать, что сейчас у тебя ее нет? - Наверное. Не знаю. Последней моей целью было встретиться с Вишесом и умереть. Первое мне удалось, второе – нет. Наверное, это хорошо. Я еще не привык быть живым. - Привыкнешь. Ты еще и здоровым быть не привык. - Да, это так. Вероятно, если бы я не смог играть, я бы взбунтовался. Но у меня есть эта возможность, я даже могу попробовать работать по специальности. Может быть, следующей целью будет стать признанным в профессиональных кругах. Сейчас меня никто не знает, сложно в тридцать лет начинать практически с нуля. - Хорошая цель, - одобрительно качнула головой Марголотта и стряхнула пепел на ковер. – Выкупиться пока не думаешь? - При том, что меня оценили в сто двадцать миллионов? Мне кажется, это нереально. Я музыкант, а не биржевой брокер. Марголотта рассмеялась. - Не переоценивай биржевых брокеров. Ким играет на бирже, но он и близко не подошел к тому, чтобы выкупиться. - А вы бы отпустили его, если бы у него собралась достаточная сумма? Марголотта докурила сигарету и тут же вставила в мундштук следующую. - По закону, я обязана отпустить того, кто хочет выкупиться и обладает достаточной суммой, независимо от моего желания. Так что подумай о том, чтобы заработать себе свободу. Это может занять двадцать лет, но для музыканта пятьдесят – не возраст. Грен ненадолго прикрыл глаза. Двадцать лет прожить рабом. Двадцать лет ублажать госпожу Марголотту. Двадцать лет… - Я не умею думать так далеко вперед, - признался он. – И потом, зачем вам престарелый любовник? - Я надеюсь, - улыбнулась Марголотта, - твои достоинства не исчерпываются постельными. - Я никогда не был о себе высокого мнения как о любовнике. - Об этом не тебе судить. Всю следующую неделю Грен готовил промо-материалы. Выбирал композиции, готовил аккомпанемент на синтезаторе, вспомнив все, чему учился в колледже, сводил треки. Потом занялся видеозаписями. Ставил свет, подгонял звук, выверял каждое движение и каждую ноту. Ему хотелось, чтобы все получилось безупречно. После десятка пробных записей сделал три чистовых: «Джулию», «Festive minor» и «Мой милый Валентин». Выложил резюме на четыре тематических портала, подумав, выслал слегка переделанное резюме по пяти адресам и приготовился ждать. Сколько придется ждать, он не представлял. На Каллисто было просто: три клуба с живой музыкой и один-единственный саксофонист на всю планетку. На Марсе тоже было просто: у него был диплом, были отзывы из пары мест, были кое-какие связи, вдобавок, десять лет назад в Альба-сити живая музыка вошла в моду и хорошие музыканты не оставались без работы. Десять лет назад он был хорошим, многообещающим музыкантом. Но Венера? Грен очень приблизительно разбирался в здешнем рынке труда. Как-то утром, в перерыве между заплывами, Грен увидел, что к бассейну идет Ким. Неуверенный шаг, осунувшееся лицо, круги под глазами – карцер не пошел ему на пользу. Грен кивнул Киму, тот проигнорировал кивок и начал расстегивать свою помятую хламиду. Под ней не было ничего, кроме пирсинга – в сосках, в крайней плоти, в уздечке члена. Пирсинг соединялся золотыми цепочками: от соска к соску, от сосков к члену, от члена к щиколоткам. Ким скомкал свою одежду, швырнул на шезлонг и прыгнул с бортика в воду. Плавал он хорошо. Грен смотрел, как блестят на солнце мокрые камни в ошейнике и в пирсинге и не знал, что подумать. Хотя если вспомнить, что госпожа Марголотта обладает слегка извращенными вкусами, чем удивляться? Тому, что она уже неделю не была в спальне Грена? Но у нее есть еще и Ким. Вполне достаточно. Наверное. Грен подошел к лестнице и спустился в воду. Ему оставалось плавать еще полчаса. Когда он выбрался из воды и накинул на плечи полотенце, Ким сидел в шезлонге с закрытыми глазами и, кажется, дремал. - Ты думаешь, она спит со мной, - неожиданно произнес он. Грен пожал плечами. - Это не мое дело. - Но ты все равно об этом думаешь. Хотел бы я, чтоб было так. Но нет, я для нее недостаточно хорош, - в голосе Кима звучала горечь. – Я моложе тебя на семь лет! Но для нее я всего-навсего хороший экономист с дурным характером. Грен не знал, что на это ответить. Он принялся вытирать волосы. - Знаешь, что меня во всем этом утешает? – продолжил Ким. – Что ты все равно куда-нибудь денешься через год, как все они, а я останусь. Хотя… ты особенный. С сиськами. Предыдущие были нормальные. Студентики на год, или типа того. Заносчивые. Ну что ты молчишь? - Ты ждешь ответа? – спросил Грен. - Да. Нет. Не жду. Ты знаешь, что можешь тратить на свои капризы десять тысяч вулонгов в неделю? Она так решила, хотя бы и так обошелся ей в совершенно сумасшедшие деньги. Твои инструменты, твои книги, твои шмотки… У меня всего три чеонгсама, между прочим. А ты… - Я всего этого не хотел и не просил, - Грен поднялся, аккуратно разложил полотенце на шезлонге. – Извини, мне пора переодеться к завтраку. - Ну да! – рявкнул Ким. И тише добавил: - Конечно. Она же тебя ждет. В этот раз Марголотта принесла шелковый шарф с бахромой. Это было… чудесно. Грен потерял ощущение времени. Когда все закончилось, они обнялись – потные, тяжело дышащие, вымотанные и довольные. - Я успела по тебе соскучиться, - прошептала Марголотта. Грен кивнул. Он тоже скучал. - Сумасшедшая была неделя, - пожаловалась Марголотта. – Дальше будет легче. - Завтра у меня первые два прослушивания, - сказал Грен. - Это хорошо. Волнуешься? - Немного. - Все получится. - Рано или поздно, так или иначе? – улыбнулся Грен. Марголотта засмеялась. - Можно сказать и так. Тебе не снятся кошмары? - Снятся. - Это плохо. - Они новые, это уже хорошо. - Новые? - Та бойня из фильма. И опарыши на трупе. - Беееее. А что снилось раньше? - Тюрьма. Война. Титан. Суд. - Лучше уж опарыши. - Пожалуй. Ким влюблен в вас, госпожа. - Я знаю. Это не имеет значения. Хочешь, расскажу тебе про него? Но это грустная история. Грен пошевелился, вытащил волосы из-под спины и улегся поудобнее. - Хочу. Мне не удается с ним поладить. - Никому не удается с ним поладить. Тяжелое детство, дурной характер. Страдания не всегда облагораживают. - По моему опыту, почти никогда. Чаще ожесточают. - Совершенно верно. Так вот, Кима продала его семья. Если этих людей можно так назвать. Он подкидыш, его воспитало не очень почтенное китайское семейство. Мальчик был красивый, и когда ему было то ли десять, то ли одиннадцать, отец семейства взял его в свою постель. Грен вздохнул. - Ненавижу педофилов. - У него был старший брат, родной сын приемного отца. Такой мальчик из золотой молодежи, если ты представляешь, о чем речь. - Представляю, - качнул головой Грен. - Сначала он просто измывался над братом, потом, когда они подросли, а отец постарел, начал его насиловать. Брат учился на экономиста. И заставлял Кима делать за себя домашние работы. Рефераты, контрольные, курсовые, Ким ему даже диплом написал. Постепенно отец и сын начали ссориться из-за Кима. Каждый хотел его в свое исключительное распоряжение. Дошло до того, что сын убил отца. Сына посадили, а Кима продали – оставшиеся родственники. Я его купила. Со всеми цепочками, колечками и прочей бижутерией. Если ты понимаешь, о чем я. - Понимаю, - сказал Грен. – Печальная история. - Как и твоя. Но есть разница между тем, как ты перенес невзгоды, и тем, как перенес их Ким. Грен посмотрел Марголотте в лицо. - Я пошел на войну добровольцем, - объяснил он. - Мне было уже восемнадцать. У меня было счастливое детство, любимая профессия и надежда. Даже на Каллисто. - На смерть? - Лучше такая, чем никакой. - Что сейчас с твоей семьей? Почему ты надеялся на красивую смерть, а не на то, что ты вернешься домой, к родным? - Мне неприятно говорить об этом, госпожа. - Не застывай так, - попросила Марголотта. – Видишь ли, я все равно узнаю – от тебя или своими путями. Мне хотелось бы узнать от тебя. Грен постарался расслабиться. - Меня вырастили, фактически, дед и бабушка. Мама была слишком молода. Ей было семнадцать, когда я родился. Когда мне исполнилось пять, она вышла замуж и переехала к мужу. Я остался у деда и бабушки. У меня есть две сестры, близнецы. Я давно их не видел. Мы с отчимом никогда не ладили. Он был копом. Когда я вернулся с войны и меня арестовали, до суда родственники со мной еще общались. После вынесения приговора дед отказался от меня, бабушка послушалась, мать сделала вид, что меня вообще никогда не было. - Почему? - Дед сказал, что в его семье не может быть предателя. Отчим мог потерять место из-за пасынка-уголовника. Матери, я думаю, было важнее всего сохранить брак. - А ты действительно был шпионом? - Нет. Меня подставил человек, которому я доверял. Он был из «Красного дракона». - Ветвь триады с Марса? Ну ты и попал. - Как последний дурак, - горько сказал Грен. Марголотта ласково поцеловала его в щеку. - Я чуть с ума не сошел в тюрьме, - продолжил Грен. – От того, что меня оболгали… и от всего остального. Получил девять лет каторги. После шести – сбежал на Каллисто, оттуда не выдают преступников. - Ты мог бы дождаться окончания срока и вернуться. Тебя бы не преследовали. - Об этом я не думал. Мне некуда было возвращаться. Меня никто не ждал. Нигде. - Все прошло, - утешающее сказала Марголотта. – Все, что было, закончилось. Теперь у тебя совсем другая жизнь. - Да, - безрадостно сказал Грен. – А вы верите в то, что я никого не предавал? - Да, - просто сказала Марголотта. – С тем, что я о тебе знаю, это совсем не вяжется. Ты герой, простой и прямой, как громоотвод. И на интригана совершенно не тянешь. - Я не герой, - возразил Грен. - Пройти войну, предательство близких, каторжную тюрьму, Каллисто, возврат долга Михайлычу, и не сойти с ума, не умереть, не озлобиться, сохранить в себе стержень характера – это героизм. Я знаю людей, которые ломались из-за меньшего. - Вы знаете про возврат долга? - Грен почувствовал, что его бросает в холодный пот. - Да. Предаукционное видео. Одна из причин, по которой я тебя купила. - Я вас не понимаю, госпожа. - То, что с тобой происходило… Я увидела драгоценную синюю розу, с которой обдирают лепестки, чтобы сделать лосьон от прыщей. Примерно так. Тебе там было не место. Твое место – здесь. Твое дело – музыка. И пусть Михалыч и все прочие засунут себе в задницу швабру и три раза провернут. Грен хихикнул, представив себе эту картину. - Спасибо, - сказал он. – Значит, вы будете взращивать меня, как колючий куст, в надежде на цветение? - Можно сказать и так.