Песнопения цикад

Сны забываются. Боль унимается. Раны срастаются. Время меняется. Судьбы ломаются. Люди меняются. Чувства теряются. Маски снимаются. Взгляды меняются. Мысли метаются. Что-то находится. Что-то теряется. Время меняется. Переживается. Жизнь продолжается… Но ВСЁ ли меняется?

Надьярная Ольга (цитата немного изменена).

Обыкновенное маленькое счастье, коего так желал Шун, настигло-таки их спустя десятилетие. Цикады завели свои чудесные песнопения ранним утром, с момента, как у Юто начались схватки, и не прекращали их до самого появления младенца на свет. Как только завёрнутый в одеяльце кричащий комочек оказался на руках супруги, Шун оказался допущен принципиальной Каэдэ-сэнсэй в залитую белоснежным светом спальню. Осторожно приблизившись к кровати, он выдохнул с облегчением и улыбнулся по-настоящему счастливо, увидев покрытое испариной пунцовое лицо, зажмуренные глазки и беспрерывно кривившийся розовый ротик. — Всё хорошо, — заразилась улыбкой и сэнсэй, давно уже отошедшая от дел, но всё же по доброте душевной иногда так и продолжавшая способствовать новому, более счастливому поколению Хартленда озарять тяжёлую жизнь их переживших страшное время родителей своим рождением. — Он тот ещё крепыш. Здоровенький, с весом тоже всё очень отлично. Шун аккуратно взял ребёнка из рук жены… его лицо и лицо Каэдэ-сэнсэй на мгновение потемнело от воспоминания о том страшном дне, когда им довелось держать на руках ту простыню. — М? — мужчина постарался отвлечься, любуясь круглым успокоившимся личиком. — Вы сказали он? — Мальчик, — зевнув, выдохнула лежавшая в постели Юто и посмотрела на мужа. На миг в её глазах промелькнула грусть. — Если я хорошо помню, то ты всегда хотел… Шун резко перебил её, покачав головой. — Успела забыть, да? Говорил ведь когда-то: больше никакого значения это не имеет. Подобные слова, подразумевавшиеся изначально лёгким упрёком, прозвучали, однако, совершенно беззлобно — более того, застланные сонной поволокой глаза изнеможённой Юто слегка расширились. Шун же всего лишь улыбнулся и присел на край постели. Каэдэ-сэнсэй, невольно залюбовавшаяся склонившейся над новорожденным четой, упустила момент, когда пара ясных взглядов обратилась к ней. Вернул женщину в реальность голос Юто. — Сэнсэй, вы и представить не можете, как мы вам благодарны. — Пусть хранят вас боги все долгие лета, — кивнул Шун. Врачиха в ответ хрипло рассмеялась. — Это должны быть мои слова. Каждый день буду молиться за здоровье ваше и… Говоря об этом, как решили назвать? — А? — глаза Шуна, передавшего ребёнка обратно жене, неожиданно стали круглыми, что заставило Каэдэ-сэнсэй по-девичьи прыснуть, прикрыть рот изборожденной глубокими морщинами ладонью. — Все девять месяцев был так счастлив, что и не задумывался? — в шутку пожурила его акушерка. Новоиспечённый отец стушевался и не сдержал неловкого смешка, почёсывая затылок. — Бенджиро. Шун и сэнсэй посмотрели на Юто. Бледное даже спустя многие годы лицо женщины буквально светилось, но вовсе не болезненно, как оно было раньше — лучистая улыбка украшала его так, как никакие бриллианты мира не сумели бы, а всё просто потому, что нынче на руках Юто покоилось то маленькое сокровище, которое она совсем отчаялась когда-либо получить. Но всё же… всё же вот оно, и она легонько укачивала его, родное крохотное солнышко, согревающее её, столько лет замерзавшую до самого сердца. — Бенджиро? — переспросила Каэдэ-сэнсэй и, когда Юто подтвердила это кивком, добродушно улыбнулась. — Славное имя. Правда очень славное. — Бен, — Шун усмехнулся. — Ничего так сокращение. — Ну, — ответила врачиха, — если одной древней старухе не изменяет память, то Бенджиро означает «наслаждающийся миром». Что ж, будем молиться, чтобы ему и взаправду никогда не довелось пережить то, что нам. Ясный день врывался сквозь окна ярким белоснежным светом, но на долю мгновения почернел он для трёх людей в спальне… и восстало в темноте этой ещё более тёмное их прошлое — непрекращавшиеся слёзы, выпачканные в крови руки, тщетно тормошившие то, что осталось от родных и любимых, напрасно звавшие их охрипшие безумные голоса, изъеденные нуждой лица и подточенные болезнями тела, злые от голода и отчаяния глаза… Шун поник и скривился, будто вновь наяву ощутил смрад разложения да запах пороха. Юто поёжилась и крепче прижала к себе сына. — Надеюсь, вы правы, — прошептала она, волосы упали ей на лицо, и занавес сей окружил мирно посапывающее дитя, словно защищая его от невидимой опасности. Эти слова вырвали Каэдэ-сэнсэй из её омута воспоминаний, и она ошарашено распахнула глаза. На миг ей показалось, будто на месте Юто она увидела молодую себя, а на месте Шуна и Бенджиро — своего потерянного мужа, Фумайо, улыбающегося той сияющей белозубой улыбкой, в которую она когда-то влюбилась без памяти, и крошечного мальчика с удивительными зелёными глазами и весёленьким рыженьким чубчиком… своего сыночка. Но свет ударил старой женщине в глаза, развеяв иллюзию. — Ох да, — взяла себя в руки акушерка и решила, что лучше уже оставить эту семью радоваться своему счастью наедине. — Тогда мне пора. Приходите к нам в больницу на плановые осмотры. Молодые специалисты работают там, и я гарантирую, что на этих ребят можно положиться. Ну а если всё равно напортачат, то скажите мне — я им шеи сверну. Они все посмеялись, супруги Куросаки от всей души поблагодарили женщину, и, когда она оказалась за пределами комнаты, а дверь за ней закрылась, Шун улыбнулся и покачал головой. — Каэдэ-сэнсэй. Она столько всего для нас сделала. И как её когда-то называли «ведьмой»? Ума не приложу. — Может, с возрастом её обжигающий пламенный характер превратился в ровное и ласковое тепло, — сказала Юто и погрустнела. — Да и зачем ей теперь ссориться с окружающим миром, если он единственное, что у неё осталось… Юто замолчала, её лицо стало серьёзным, немного даже мрачным. — Шун, я тут… Есть один вопрос, который я берегла именно для этого момента. Она снова прервалась, потому как посчитала, что нужно набрать больше сил. Внутри всё будто стянулось тугими канатами — надо побольше воздуха в лёгкие, но стоило только сделать вдох, как её глаза встретились с глазами Шуна. Сердце рванулось куда-то к горлу, женщина даже ощутила легкое головокружение, но в последний миг выпалила-таки на одном дыхании: — Ты счастлив сейчас? Тот усмехнулся. — Говоришь так, будто все эти годы это было не так. Она тоже усмехнулась. — А? Нет, нет. Я имела в виду сейчас, когда нас трое. И… Просто… родись бы таки девочка — как бы ты?.. — Нет. Юто приподняла брови в удивлении, в нём же расширились и её глаза, а Шун совершенно спокойно сказал: — Если ты хотела сказать «Как бы ты её назвал?», то мой ответ однозначен — нет, не тем именем. Никогда бы. Он замолчал, ещё раз бросив взгляд на сына, и, улыбнувшись какой-то своей мысли, продолжил: — Она… Знаешь, я много думал насчёт этого и со временем пришёл к выводу, что если все эти духовные теории насчёт реинкарнации правда, то я бы не хотел, чтобы она как-либо возвращалась в этот мир. Слишком эгоистично было с моей стороны — мечтать о таком. Ведь она сейчас в лучшем мире, рядом с мамой и папой, безмятежная и отдыхающая ото всего плохого земного. Её дух свободен, как горный ветер, а её песни заставляют солнце светить ярче, и к тому же… Иногда я думаю, что было бы, останься она с нами, и, честно сказать, меня совершенно не тешит мысль, что она, даже имея пред глазами чёткое будущее, была бы как мы, не способные с корнями вырвать прошлое. Не знаю, как это прозвучит, но когда я думаю об этом, то почему-то даже рад, что у неё больше нет ни этого прошлого, ни будущего — лишь тихая вечность в божьих объятиях. Юто молча и неотрывно смотрела на своего супруга всё это время и, когда он закончил говорить, задумалась сама. Ведь спустя столько времени она так и не рассказала Шуну обо всём, что предшествовало гибели его сестры. Ибо когда из памяти Юто всплывает скривленное от острой душевной боли лицо старшего брата, искренне убеждённого в своей вине, что его сестрёнка ПРОСТО мертва — выдержало бы его сердце остальные подробности? Да и сама она, сестрёнка — что было бы, останься она на этом свете? Перед глазами у Юто лишь одна картина. Она, чудом дожившая до первого утра мира. Она, чьи юные и некогда красивые лицо и тело навеки обезображены шрамами и ожогами. Обесчещенная. Лишённая самоуважения. Страдающая. Когда-то, в прошлой жизни, счастливая девочка… Из-за этой девочки Юто и могла понять Шуна, их мысли да переживания и сумели зайти на одну орбиту. Поэтому… — Наверное, ты прав. Они могли отдать прошлому дань, лишь как можно уверенней глядя на своё будущее, что здесь и сейчас лежало у Юто на руках. Она обняла своего сыночка, а Шун с улыбкой протянул руку и погладил его по темечку, укрытому редкими чёрными волосиками. Счастливые новоявленные родители только вздрогнули один раз, когда малыш открыл глазки. Насыщенно малиновые, яркие, как звёздочки.

***

Календарь висел в прихожей, почти возле самого порога, и Юто, день ото дня возвращаясь с работы, давно выработала привычку бросать на него взгляд. Но всё равно, когда она сделала это в очередной раз, лёгкий ступор не сумел её миновать. Кто бы мог подумать, что время летит так быстро, что прошло уже ни много ни мало, а целых тринадцать лет? — Добро пожаловать, — с лестницы на второй этаж спустился отчаянно зевающий и потягивающийся Шун, чей расхристанный вид явно свидетельствовал о недавнем пробуждении. — Я дома, — кивнула она, а муж подошёл и взял с её рук увесистый пакет. — У тебя и сегодня смена? — Нет, — ответил Шун, когда они прошли на кухню, и принялся выгружать на стол покупки. — Выходной. Давным-давно, ещё в прошлой жизни, он бы и не подумал, да что там, и думать не желал, что когда-то будет работать в таком месте как завод по переработке пластмассы. Работа посменная, дневные и ночные часы чередуются в зависимости от дня недели, но Куросаки устраивает это, ибо его, как главу своей семье, в первую очередь волнует, дабы хорошо платили. А так оно и есть. Поймав Юто за руку, Шун притянул жену к себе, усаживая на колени. — Это чего? — она вздёрнула бровь, а мужчина лишь хохотнул и пригладил ладонью переброшенную вперёд косу, которую благоверная отпустила к бёдрам. — Да ничего. Просто интересно, как прошёл твой день. Юто передёрнула плечами. Её дни почти всегда были одинаковыми с той поры, как она нашла работу в открывшемся лет пять назад центре психологической помощи Хартленда. Он стал одним из самых больших в Японии, и много людей искали помощи квалифицированных специалистов, одним из которых и стала Юто. За семь лет до этого женщина бесплатно, как участник военных действий, поступила на факультет психологии в одном из университетов в Окадзаки и сумела закончить экстерном за два года весь заочный четырёхлетний курс. — Я не могу просто так болтать о своих пациентах, — сказала Юто, накрыв руку мужа своей. — Врачебная этика. А так вроде бы всё нормально. Их совершенно непринуждённое перекидывание словами прервал грохот. Входная дверь распахнулась так, что могло показаться, будто несчастной чудом повезло не слететь с петель. Тень быстро промелькнула в прихожей, как небрежно размазавшееся пятно. Шун с Юто одновременно закатили глаза, женщина поднялась с колен мужа и скрестила руки на груди, тогда же ворвавшееся вихрем на кухню «пятно» затормозило, ушераздирающе просвистев подошвами кроссовок, но вовремя избежав столкновения с матерью. — Ой, — выдало «оно», его короткие волосы растрепались до неприличия, напоминая чёрного ёжика. — Бен, — устало выдохнула Юто и поспешила поправить это недоразумение на голове сына, пригладив причёску до обычного идеально гладкого состояния и мимоходом приметив, что год-два и её мальчик-подросток вырастет довольно высоким, совсем как отец. — Ты, юла, — Шун рассмеялся и подошёл к сыну, потрепав ему голову и всклокотав боковую чёлку, длинные зелёные пряди которой вынудили мальчика зажмуриться, дабы волосы не попали в глаза. — Ну и куда тебя сегодня тянет твоё шило? Удивительно, но факт: Бенджиро был тихим младенцем, просыпавшимся только чтобы поесть. И, воистину, как из него вырос мальчонка, что в промежуток от утра до вечера способен переделать дел больше Юлия Цезаря и побывать в разных концах города? — Мы с пацанами собираемся искупнуться на пляже, — бросил мальчик, за несколько секунд заглянувший во все ящики и отсеки кухонных тумб. — Хочу ещё Тому взять, показать какой он крутой пловец, но что-то не могу вспомнить где поводок вчера оставил. Серый щенок-подросток у будки на улице подал голос, весело размахивая хвостом. Каков хозяин, таков и любимец — всегда готов к приключениям. Шун и Юто сами взяли в дом дворняжку, чтобы был на хозяйстве и радовал всех: молодых да энергичных и совсем уже не таких. — Кажется, ты был с ним после прогулки вчера, — Юто кивнула на рюкзак за спиной Бена. — Может, там затерялся? Он замер, округлил глаза и акнул, сразу же кинувшись проверять предположение матери. Скинув сумку с плеч, Бенджиро принялся вытряхивать всё содержимое прямо на пол, что, разумеется, встретило неодобрительный вздох Юто. Женщина уже собралась сделать пятьдесят второе замечание за эту неделю касательно отсутствия опрятности, которую сын, увы, не унаследовал. Ни слова не успело сорваться; сквозь голову пролетела незримая игла, задевшая каждый самый больной нерв. Дар речи пропал, а глаза медленно расширились, когда вместе с поводком на плитку под ногами вывалилось ещё кое-что. То, что Юто меньше всего ждала увидеть. Бен застыл и проследил за маминым взглядом. Лишившись краски в лице, мальчик собрался рывком подхватить это, но мать опередила его. — Ты. Что это? — отрешённо прошептала женщина, Шун подошёл и, взглянув, тоже побледнел. На самом деле им не надо было спрашивать — что Юто держала в остывших и вспотевших ладонях было им знакомо чуть ли не с самого рождения. Пусть видом оно несколько отличалось, но все равно было ясно, что перевязанные резинкой, чтобы не рассыпаться, кусочки цветного картона с изображением мифических существ, это были они. Карточная игра с монстрами. — Откуда оно у тебя? — сдавленно спросил Шун, глядя сыну в глаза. Уже некоторое время на заводе, да и Юто иногда сама слышала, как коллеги за чашкой кофе взволнованно обсуждали, как через столько времени игровые компании стали возвращаться и активно продвигать некую карточную игру, быстро завоевавшую внимание детей и подростков. Карты значительно отличаются дизайном да и правила совсем другие, но многие представители старшего поколения, выросшие на Дуэльных Монстрах, без труда уловили некоторые общие черты. — Это… — разнервничавшийся Бен быстро облизал пересохшие губы и, воспользовавшись замешательством родителей, выхватил из разжавшейся руки Юто колоду. После войны произошёл сильный откат в технологиях, приведший к тому, что в распоряжении игроков не стало никаких дуэльных дисков, бешено оснащенных рингов, приборов альтернативного виденья и, самое главное, никаких сверхреалистичных голограмм, которые можно было не только видеть и слышать, но и трогать. Остались просто карты с рисунками и метками да большая бумажная карта-поле. Но даже так Бенджиро не смог избежать тяжелого чувства в груди и потупил взгляд в пол. — Простите. Я солгал, что копил карманные деньги на скейт и прочее. Вообще-то я собирал их для этого, — мальчишка сделал паузу, чтобы сглотнуть ком в горле, и затараторил: — Многих парней, и в школе, и друзей моих тоже затянула эта вещь, но… Он снова замолчал, урывками вспоминая все угнетающие и неохочие рассказы отца и матери о прошлом. — Родители одного из них из-за этого устроили жуткий скандал. Отец разорвал всю колоду на мелкие кусочки, а мать кричала, что никогда не позволит своему сыну взять в руки это оружие. Последние слова Бен произнёс гораздо тише, и плавно родившееся безмолвие натянулось между тремя членами семьи, напоминая старшим о том, что и в это время осталось ещё в Хартленде немало обречённых доживать век калеками да и получивших тяжёлые психологические травмы. Всё от некогда любимой всеми карточной игры, ставшей в один ряд с оружием. Шун сглотнул, руки его до боли сжались в кулаки, холодные губы прошептали: — Даже спустя больше четверти века люди ещё не успели забыть все ужасы. Юто мутными, невидящими глазами смотрела в прошлое; в ярких и весёлых цветах восставало оно, счастливый смех слетался с каждого уголка Хартленда, где играли в Дуэльных Монстров, и поднимался к ясному небу. Дети и взрослые улыбались друг другу, ход за ходом сближаясь и учась быть на одной волне. Всё изменилось, когда человеческая жадность воспользовалась страстным желанием игроков погрузиться в игру с головой. Родилась и сравнительно быстро вкоренилась величественная система Real Solid Vision, когда каждый дуэлист мог ощутить азарт от по-настоящему свищущего в ушах ветра, почувствовать жжение царапин, полученных от атаки соперника. Разве мог кто из поглощённых любовью к игре людей предвидеть, что однажды некто умело воспользуется этим и результатом некогда обожаемого времяпровождения станут не одни только царапины? Юто хорошо помнила этот когнитивный диссонанс, что, пожалуй, и по сей день продолжал кружить голову всем, кто вырос в любви и азарте к Дуэльным монстрам… и кто из-за них потерял всё. — Такова природа людей — мы любим играть, — вздохнула женщина, — но однажды упустили момент, когда слишком увлеклись и воплотили игру в реальность, превратили её в живой кошмар. Бенджиро смотрел на родителей, но, не выдержав, потупил взгляд. В юной голове противным роем жужжали мысли, и прошло какое-то время, прежде чем они улеглись, а губы разжались. — Мам, пап! — обеими руками прижав колоду к груди, мальчик метнул не по-детски серьёзный взгляд в обоих родителей. — Я знаю! Я… — он осёкся, отдав себе в мыслях отчёт, что нет, полностью постигнуть всё пережитое отцом и матерью никогда не сможет, а потому не стоит разбрасываться таким словом как «понимаю». Однако Бенджиро, опустив глаза на карты, всё равно продолжил, более ровным и спокойным голосом, изливать свои чувства: — Знаете, на самом деле я тоже много думал… о том, что произошло, и… Лично я думаю, что они, карты, не виноваты. И называть их оружием — неправильно, потому что изначальным предназначением оружия всегда было причинение вреда и боли. Игры же, карты… они ведь были созданы, чтобы дарить людям улыбки, разве нет? Мурашки пробежались у Шуна по коже. Воздух стал тяжёлым и каким-то горячим, а затем — насытился запахом копоти и гари. Живым пламенем перед глазами вспыхнула картина. Женщина, довольно красивая, но в запачканном сажей и местами порванном платье, хлопотала у самодельного костра. Тринадцатилетняя девочка неотрывно смотрела на канистру, из которой в горячем танце извивался огонь. Багровые отблески играли на испачканном золой лице, в больших малиновых глазах отражались языки пламени, которые, как казалось почему-то девочке, трепетали от нетерпения и, каждый раз когда с ними соприкасались цветные кусочки картона, вспыхивали от удовольствия поглощения. Девочка смотрела, как из дрожащих рук матери одна за другой выскальзывали в огонь её карты. Тот пожирал их немедленно, за долю мгновения они чернели, обращались в пепел. Как далёкий сон, что рассеивается по мере пробуждения — такими теперь юной особе казались все её радостные воспоминания, все минуты смеха, связанные с… — Мама… — было начала, когда карт осталось всего с десяток, но осеклась, когда больно потянуло перебинтованное запястье. Несколько часов назад вражеский монстр намертво вцепился ей в руку. Отец успел вовремя прийти на помощь и предотвратить необратимое в лице откушенной кисти, но сухожилье оказалось повреждено неслабо. Потому девочка и смолчала, когда жар принял в себя остаток её колоды; она всё понимала, но всё же, низко-низко опустив голову, не смогла не сказать: — Разве они не были созданы, чтобы дарить людям улыбки?.. Этот тихий-тихий вопрос девочка задала самой себе, но её старший брат, стоявший рядом и всё расслышавший, тоже не сумел не задуматься… — Ну и что ты собираешься делать? Этот вопрос выхватил Шуна из прошлого, и мужчина посмотрел на жену. Устремлённые на сына аспидные глаза смотрелись спокойно, но он за столько времени научился читать их беспрепятственно, и сейчас разглядел на самом их дне так и бурлившее волнение. — Карты действуют исключительно по воле хозяина, — стойко ответил Бен. — Если я буду обходиться с ними правильно, то и все, и я снова сможем… Фраза осталась без завершения, ибо мальчик вдруг мотнул головой, будто отогнав от себя что-то, и шепнул: — Простите. Чувство вины задавило ранее высказанное воодушевление Бенджиро, но оно всё равно так яро отразилось в его глазах, что Шун молча поднялся и подошёл к сыну, положив ему на макушку укрытую шрамами и мозолями широкую ладонь. — Ты хочешь улыбаться? — серьёзно спросил, острые золотые глаза встретились с другими напротив и, когда ответом стал твёрдый, уверенный кивок, выпалил на одном дыхании: — Я тоже этого хочу. Чтобы ты улыбался. Бенджиро не успел и моргнуть, как оказался у отца в объятии. — Шун!.. — только и смогла выдавить ошарашенная Юто, но супруг обернулся к ней с непоколебимым взглядом. — Не знаю, как ты, а я думаю, что эти малые не налажают, как некоторые великовозрастные кретины когда-то, — затем он с долей грусти обратился к сыну: — Но прости, не думаю, что я и твоя мама когда-либо сможем сыграть с тобой. Бен слегка наклонил голову и поднял на папу большие малиновые глаза, в которых на миг промелькнула совсем не ребяческая печаль, а затем улыбнулся улыбкой, показавшейся Шуну до ужаса знакомой… к счастью, звонкий мальчишеский голос не позволил иллюзии родиться перед глазами. — Спасибо папа, мама! — мальчик засмеялся; собрал рассыпанные вещи, не забыв о поводке, и, подхватив рюкзак, юркнул к выходу из кухни, но на миг затормозил у порога и, не оборачиваясь, еле слышно сказал, свободной рукой прижав крепче к груди колоду: — Моя игра всегда будет только ради улыбок. Обещаю. Бенджиро выбежал, оставив своих родителей в тишине настолько глухой, что даже лай с улицы и тиканье настенных часов пошли на дно под тяжестью их молчания. — Правильно ли это? — поравнявшись с мужем, Юто смотрела вслед сыну, а со стороны казалось, будто куда-то вдаль. — Не знаю. Время покажет, как эти дети усвоят родительские уроки, — Шун убрал с её лица седую прядь, которые с возрастом снова появились. — Нам, старикам, остаётся лишь смотреть, как новое поколение будет распоряжаться играми: будут ли они приносить мир и увеселять иль же… — …станут «оружием». — Да. Но всё же давай надеяться, что вся молодёжь будет как наш Бен, — губы Шуна растянула слабая улыбка, и он взял Юто за руку. Женщина дрогнула, но, взглянув на супруга, на то, как его отпечатавшее все горести изнурённое лицо помолодело после разговора с сыном, приподняла уголки губ в ответ. Однако единовременный тяжкий вздох ударился-таки о потолок преисполненного солнцем тёплого дома. Секундная стрелка глухо тикала, отсчитывая время дальше в будущее. Супруги Куросаки были правы: им оставалось наблюдать за тем, что будет дальше… и они могли только молиться, чтобы прошлое не нагнало их опять.

***

Ночь опустилась сплошным покрывалом, сшитым из непроглядной темени. Люди погружены каждый в свои сны, хоть ненадолго уйдя из полного суеты мира. Всеобъемлющая и оттого почти священная тишина времени суток без солнца всколыхнулась одним-единственным импульсом, совершенно ничего не значащим для Хартленда в его огромной целостности, но, тем не менее, выдернувшим из грёз одного его жителя. Куросаки Шун скривился от резкого отзвука вибрации. За его спиной послышался шорох, недвусмысленно давший понять, что нарушителем покоя был мобильный телефон Юто. Проснувшаяся женщина потянулась к прибору на тумбочке рядом и, как только крышка поднесённой «раскладушки» откинулась, а синеватый свет озарил лицо, села в постели, а уже миг спустя спохватилась и, не зажигая ночника, устремилась на небольшой балкон. Разумеется, тихо да на цыпочках, но даже это и полная темнота не помогли — сон выветрился из головы Шуна, будто и не было его вовсе. Пробормотав парочку «ласковых» и получше сбив подушку, мужчина ориентировочно прикинул, что скажет поутру жене насчёт её привычки не выключать один особенно надоедливый гаджет по ночам, а пока что попытался вернуться к собственным сновидениям. Не получилось — обрывки негромких фраз, доносившиеся с балкона, почему-то привлекли внимание Шуна, не позволили сну тяжело осесть на челе и сомкнуть веки. — Да… Да. Нет-нет, что ты. Как я и говорила, в любое время. Так что?.. А? Хочешь сегодня увидеться? Конечно. Не помешаешь ли? Нет, вовсе нет. Когда можешь прийти? Ну… после двух и до четырёх у меня нет записи, но, если ты хочешь, я могу… И так нормально? Тогда договорились, сегодня в два. Угу, жду тебя. И тебе спокойной ночи. Тяжело вздохнув, Юто захлопнула «раскладушку» и вернулась обратно в спальню, застопорившись и вздрогнув, застав настенный ночник включенным и Шуна сидящим на её половине постели, свесившим ноги на пол. — Ох, — всё равно по привычке зашептала женщина, — извини. Не хотела тебя будить, так получилось. — Если не хочешь, чтобы что-нибудь случилось, то самый лучший вариант — не давать этому чему-то даже шанса, — Шун вздёрнул бровь. — В данной ситуации это?.. — Отключать телефон, да. Прости. Это было по работе. — Начальство? В час ночи? — Нет, — Юто присела на кровати возле мужа, и, когда тот непонимающе на неё посмотрел, добавила: — Пациент. Растерянное молчание воцарилось между ними, пока Шун устало не выдохнул и не почесал голову. — Юто, я понимаю, что ты превосходный специалист и множество разных людей желают именно твоих консультаций, но тебе не кажется… Она не дала ему договорить — вдруг так резво помотала головой, что волосы аж растрепались. — Нет. Нет, это не разные люди. Это… Юто прервалась, чтобы сглотнуть слюну, и то как она побледнела, вкупе с рассеянно проникавшим грязно-желтоватым отсвечиванием уличного фонаря, сделало цвет её лица кажущимся настолько нездоровым, что у Шуна похолодело в груди. — Это… моя наиболее приоритетная пациентка, — уставившись в пол помутневшими глазами, Юто продолжила каким-то торопливым шёпотом. — Работаю с ней вот уже второй месяц. Бедная девочка, не так и давно вышла из детского дома. Родни нет, друзей тоже, вот и крутилась она на поочерёдно на трёх сменах, на разных работах. Одна из таких смен нередко оказывалась ночной, и однажды, возвращаясь очень поздно домой, среди пустынной улицы эта девочка наткнулась на банду изрядно выпивших отморозков… Думаю, мне не следует продолжать, чем оно закончилось. Юто замялась, её лежащие на коленях руки, сцепленные в замок, задрожали. — Когда она обратилась к нам за помощью, как только я увидела её глаза, то поняла, что просто не смогла бы ей отказать, не имела на это никакого морального права. Честно сказать… этот случай действительно очень тяжёлый. Одним высшим силам известно, когда девочка сможет прийти в себя… и сможет ли вообще. Я стараюсь работать с ней изо всех сил, пусть знаю, что посторонний человек не сможет унять всю её боль, заглушить крики воспоминаний, да и консультации длительностью всего в час… Словом, я дала ей мой номер и сказала, что можно звонить в любое время. Она и звонит. Юто отвернулась и выпалила на одном выдохе: — Прости, Шун. Широкая пятерня тут же накрыла её руку, а ещё одна ладонь легла на щеку. Шун повернул лицо жены, заставив её посмотреть ему прямо в глаза. — Дура ты, — прошипел он, во взгляде — мечущиеся молнии. Но уже спустя миг — и будто солнце просияло из-под облаков, а уголки скривленных губ выгнулись в ласковой улыбке. — Из всех людей наиболее не потерплю извинений от тебя. Глаза Юто даже не успели расшириться в удивлении, как Шун обнял её и привлёк к своей груди. — Ты ангел, — шепнул. И это не было ложью. Для него. Женщина же, прислушавшаяся к мерному биению сердца супруга, совсем неслышно и горько усмехнулась, ибо скептицизм касательно самой себя въелся, впитался в её самосознание, как хорошие чернила в кожу — один раз и навсегда. Ну и помимо этого оставалось ещё кое-что, что… Шун выпустил супругу из своих рук, и вдруг снова тяжёлая тень упала ему на лицо. Крошечная немая пауза минула как вечность — та вечность, которой теперь мужчине казалась вся его жизнь. Прокрутив её в голове всего лишь в один удар сердца, он тяжело выдохнул. — Но вот вам и мирное время. — Да… — рассеяно согласилась Юто, тоже не знавшая, куда подевать взгляд, но, впрочем, тут же встрепенувшись, потянулась к одному из ящиков тумбочки и вынула оттуда блокнот с серой обложкой и пару ручек. — Сегодня, с четырнадцати ноль-ноль, — пробормотала, что-то записывая и в конце подчёркивая это. Шун, молча наблюдавший за женой, почему-то захотел ещё что-то сказать, но стук, донёсшийся откуда-то из-за стены, выбил мысль из головы. — Что там такое? — М? — Юто моргнула. — Бен, что ли, среди ночи бродит? — Наверняка опять залипает в приставке. Кажется, он мне вечером говорил, что какой-то там уровень не мог пройти, — усмехнулся Шун, зная об этой не совсем хорошей привычке сына. — Мальчишка! — зашипела Юто и, отложив блокнот, поднялась с кровати. — Я понимаю каникулы, но не спать в такое время! Ну я ему сейчас «пройду уровень»! Она спешно покинула комнату. Оставшись один, Шун постоял и, глядя на дверь, ещё немного посмеялся. Наверное, подумал, он не самый лучший отец, если подобные выбрыки сына вызывают у него улыбку. С такой мыслью он пожал плечами и, почувствовав лёгкую жажду, подошёл к тумбочке, налил со стоявшего там графина немного воды. Одним глотком осушив маленький стакан, мужчина небрежно утёр губы тыльной стороной ладони, как вдруг на ногу ему что-то упало. — Хм? Он поднял предмет, оказавшийся тем самым блокнотом Юто, ранее оставленным на тумбочке. Записная книжка упала и раскрылась, примяв несколько страниц. Шун поднял её и взялся аккуратно выравнивать их, когда… Оцепенение ударило в голову так резко, что мужчине потемнело в глазах и он, покачнувшись, чуть не упал. В тускловатом освещении от ночника и выведенные бледным чернилом на желтоватой бумаге две закорючки, тем не менее, ударили по глазам так сильно, что Шун почти по-настоящему почувствовал боль. Сердце заколотилось, будто выйдя из-под контроля, а задрожавшие губы едва сумели произнести вслух пару простых слогов, переданных хираганой. — Ру… ри?.. Ладони запотели, пальцы ударил тремор; вернулся мрак давно забытых демонов, чьи силуэты всегда имели для Шуна одну и ту же форму… форму его младшей сестры. Мужчина чуть не выронил записную книжку, но в последний миг ухватился за неё изо всех сил, всем своим существом стремясь проверить, действительно ли он прочёл то, что прочёл. Плохо поддающимися пальцами Шун расправил предыдущую измятую страницу, дабы она не мешала обзору, и упёрся взглядом в символы. Однако даже так вчитаться было трудно: взор метался туда-сюда по разным записям, не в силах смотреть на одну точку более мгновения, отчего зрачки словно выплясывали какой-то непонятный танец, точно сломанный компас, не в силах найти верное направление. Грудь взбухла, приготовилась вот-вот разорваться тесная клетка из рёбер, но… в сию же секунду пришло успокоение. Слабое, но хотя бы сдувшее, как перекачанный гелием мячик, сердце, не дав случиться взрыву, который, скорее бы всего, убил Шуна. 9.08, (то есть сегодня) с 14:00 — Мачида Рури. Мужчина снова пробежался по строке, написанной чёрной ручкой и подчёркнутой красной линией. Холодные и твёрдые невидимые пальцы, сдавливавшие горло отпустили его, дышать стало немного легче. Дверь открылась неслышно — для Куросаки Шуна вообще перестал существовать материальный мир. Присутствие за своей спиной он распознал по ледяному поту, обильно усеявшему кожу мелким бисером, по жерлу древнего вулкана, что пробудился в лёгких и залил внутренности огненной лавой, заставляя каждый нерв вопить от боли, а мысль искажаться, преобразовываться в воспоминания, размытые до неузнаваемости водами времени, но при этом столь обжигающие солью казалось давно зажившие раны. Куросаки Шун обернулся: его глаза, два погасших с годами солнца, столкнулись со взглядом Юто, что уподобился смягчившейся стали. Два взора отразили друг друга, как самое безупречное и честное зеркало во вселенной, простая зрительная связь образовала цепь, изъеденную слезами да ржавостью, но тем не менее спасающую два сердца в стылой пропасти потерянного времени и пространственной дезориентации. Два человека, которые вряд ли бы встретились, не превратись их мир в руины, стояли друг напротив друга, их тени переплетались так же витиевато как и вся их жизнь. Эти двое тихо подошли друг к другу и, не проронив ни единого лишнего слова, а все они были бы лишними в этот момент, крепко обнялись. Глаза закрылись в одночасье, тяжёлые веки прикрыли всеобъемлющую пустоту, с самого дна которой продолжала тихо смеяться жестокая память. С давнопрошедших времён в Японии считается, что песнопения цикад олицетворяют самый трепетный и хрупкий дух вселенной — спокойствие и мир. Так и нынче над восставшим из пепла, городом-который-существует-по-всем-принципам разносятся эхом безмятежные трели, но если найдётся в сей час ночной кто задумавшийся, то мороз пробегает по коже от осознания, что под незамысловатый аккомпанемент блаженства наверняка сыщется хотя бы один плачущий голос…