Песнопения цикад

Самая человечная вещь, которую мы должны совершить в своей жизни, — это научиться высказывать наши искренние убеждения и чувства и переживать последствия этой откровенности. Это основное требование Любви, и это делает нас уязвимыми перед людьми, которые могут высмеять нас. Но эта уязвимость — единственная настоящая ценность, которую мы способны предложить людям.

Уильям Дю Бэй.

Она лежала на расстеленной постели опустошённая и как будто мёртвая. Спутанные волосы тёмной копной растеклись по подушке, полуприкрытые стеклянные глаза, устремлённые в потолок, едва могли различать слабые очертания светильника, а серая ночная рубашка так и оставалась задранной — Юто сейчас было совершенно плевать на оголившийся зад и заметно округлившийся живот. По смятым белой простыне и покрывалу медленно расползался, стекая с бедёр тяжело дышавшей девушки, багрово-красный узор, сплетаясь, сливаясь в лужу свежей крови. Юто лежала на кровати, раскинув руки и ноги, как выброшенная тряпичная кукла, и почти ничего не слыша: все звуки окружающего мира долетали до неё через толстую пелену слабых ударов сердца, звона пульса в ушах и редкого шороха волос. Юто отчаянно закрывала глаза, жмурилась, но никуда не могла деться от резавшей сознание ясности происходящего. Ото всё ещё мерзкого липкого ощущения крови на внутренней стороне бедёр и раздвинутых ног, от разрывавшей боли внизу живота. Приоткрыв пересохшие и искусанные до крови губы, Юто судорожно глотнула воздух. Обеими руками она прикрыла глаза, тяжело и хрипло задышала, грудь вздымалась и опадала быстро-быстро, как у потопающего. Шун, в это время стоявший у двери и разговаривавший с Каэдэ-сэнсэй, постарался бросить на жену как можно более незаметный взгляд через плечо. Сердце бешено стучало, слёзы, подступавшие к горлу, едва удавалось сдерживать. Больно: возможно, это и было фантастикой, но в какой-то степени Шун мог ощущать боль, сдавливавшую Юто ниже живота. Он мог это ощущать… и это делало его столь беспомощным, как маленького мальчика. В ночь на воскресенье он проснулся, вернее, его буквально подкинуло на кровати, когда возле него раздался громкий протяжный стон, больше похожий не на человеческий, а на смертельно раненого зверя. Остатки сна слетели мгновенно, а следующий резкий вскрик выдрал Шуна из мира грёз окончательно. Он подскочил на постели и с ужасом увидел, как лежавшая рядом Юто, скручиваясь в позу эмбриона, обнимая живот и подтягивая к нему ноги, корчилась, рыдала, стонала и шипела, а когда по внутренней стороне бедёр потекла первая струя крови — Шун и вовсе почувствовал, как страх начал наполнять его рот кислой слюной, впиваться в тело иглами, разрывая грудь. — Ш-шун… Словно обухом по голове: её едва приоткрывшийся глаз, смотревший прямо на него, неконтролируемо стекавшие и размазывавшиеся по щекам разметавшимися волосами слёзы, тёмная кровь, что не прекращала литься вниз, по ногам. Не помня себя, Шун грохнулся с кровати и, на ходу накинув поверх пижамных брюк и оголенного торса плащ, рванул вон из дома, растворяясь в сгустившейся, как в ночном кошмаре, тьме. Небо было, как чёрная дыра, ни единого проблеска пусть даже самого слабого света одинокой звезды. Шун пробирался сквозь буквально залипавший на коже мрак, задыхаясь, но не в силах больше ни о чём думать, погружаясь, как в мерзкое болото, в эти жуткие мысли. Двадцатая неделя. Юто всего на двадцатой неделе. Рано, слишком рано даже для преждевременных родов. Получая в лицо непрестанные удары колючего ветра, Шун сжимал до боли зубы, а изнутри его переполнял первобытный животный страх. Он наводнял его доверху, рождая в воображении самые ужасающие мысли и иллюзии. Жадно ловля в сжимавшиеся лёгкие воздух, Шун словно наяву чувствовал, как внутри него билось крохотное сердечко, и он мог лишь умолять всех богов и мифических существ, дабы с ребёнком… с драгоценным малышом, растущем внутри его любимой супруги, ничего не случилось. «Не важно, кто родится, — думал Шун, когда чуть не споткнулся о высокий бордюр. — Не важно…» Его разрывало изнутри, но он продолжал нестись изо всех ног, поскальзываясь на почти каждом повороте по направлению к дому акушерки. Как повезло, что Каэдэ-сан недавно заселилась буквально в нескольких домах от них. Резкий, не прекращавшийся стук поднял старую женщину с постели, и, бегом отворив дверь, она узрела ввалившегося на порог, едва не рухнувшего на колени и в последний миг схватившегося рукой о косяк задыхавшегося Куросаки. Первые полминуты парень лишь хрипел и не мог и слова из себя выдавить, пока Каэдэ-сэнсэй не принесла ему в стакане воды. Одним глотком осушив его, Шун, чуть не захлебнувшись, — сэнсэй похлопала его по спине, — вскинул на женщину безумно блеснувший в свете ночника взгляд и, не дав ей даже рот открыть, чтобы спросить, в чём дело, заорал, практически срывая голос: — Сэнсэй! Сэнсэй, помогите! Прошу вас, умоляю! Пожалуйста! Спасите Юто и… нашего ребёнка! Умоляю, умо… Но больше всех хриплых криков говорил за себя весь вид съёжившегося, стоявшего на четвереньках на пороге Шуна, которого, как избитого дворнягу, била крупная дрожь, а пот лился с раскрасневшегося лица градом. Каэдэ-сэнсэй не пришлось долго уговаривать — тут же кинувшись за необходимыми предметами помощи, набросив на себя пальто и обувшись, она поспешила за рванувшем обратно на улицу Куросаки. — Юто! — он почти разодрал горло, когда с разбегу вломился обратно в их спальню, но было слишком поздно. Зрачки сузились от увиденного до размера булавочных головок: когда подоспевшая, остановившаяся за его правым плечом Каэдэ-сэнсэй замерла и с нескрываемой скорбью сдержала выдох за сжавшимися губами, Шун понял, что это не кошмарный сон. Юто покоилась, раскинув руки и ноги, на мятой постели, бледная, как смерть. Волосы, растрепавшиеся и мокрые от пота и слёз, липли к щекам, огромные глаза выпучены, словно надави сильнее — вывалятся из глазниц. Юто лежала, будто вовсе не дыша и «гипнотизируя» потолок, прижимала руку к животу. Ноги, согнутые в коленях, были раздвинуты, подол ночной рубашки задран, обнажая нижнюю часть тела, и заляпан свежей кровью. Кровь стекала и по бёдрам, заливая простыню. В нависшей жуткой тишине шаги Каэдэ-сэнсэй показались Шуну оглушительным грохотом, когда она приблизилась к постели. Нахмурившись, акушерка встала у изголовья кровати и, стараясь не смотреть на изнеможённую девушку, отвернула лицо, но при этом положив ей ладонь на пылавший, точно в лихорадке, лоб. Она ничего не сказала, но Шун, медленно покачиваясь, будто больной, подойдя к кровати, и сам всё понял, когда в его пустых, без искры жизни, глазах отразился лежавший между ног жены, в окровавленной простыне, младенец. — Выкидыш, — безжалостный вердикт Каэдэ-сэнсэй резанул по сердцу; тихие шаги и тёплая морщинистая рука мягко легла на плечо Куросаки. — Мне очень жаль… Ни Шун, ни Юто, однако, ничего более не слышали. У обоих глаза мутные, ничего не видящие, губы скривленные, дрожащие. У обоих одинаковое чувство пустоты и тупой боли в животе, выворачивавшее их изнутри наизнанку. Внутренняя пустота, которую уже ничто не заполнит. Каэдэ-сэнсэй, первая пришедшая в себя, отстранила рукой в сторону безжизненно застывшего Куросаки и кивнула ему на ванную, немым жестом приказав набрать тёплую воду и принести чистые полотенца. Когда же сказанное было выполнено, акушерка отослала парня в угол комнаты присесть на стул, дабы не мешаться. Но даже так он не мог отвести затянутый солёной поволокой размытый взгляд от кровати. От Юто, в этот самый момент пребывавшей не на этом свете, а в затягивавшей её изнутри вязкой пустоте. Она лежала, не зная точно, сколько времени прошло между тем, как она, дрожа, крича, плача и обнимая себя обеими руками, чуть не пыталась содрать собственную кожу, разломить позвоночник в попытке сжаться пополам, не давая плоду покинуть тело, и между нынешним едва ощущаемым мигом, когда влажное мягкое полотенце, аккуратно водимое туда-сюда рукой Каэдэ-сэнсэй, вытирало кровь с её ног. Дрожь ударила Юто всего единожды, когда акушерка, поинтересовавшись о боли и получив отрицательное мотание головой, вместе с сорвавшимся с места Шуном помогла ей подняться. На самом деле Юто ничего не могла сказать о своём самочувствии: единственная боль, прошившая её словно шампуром, пока она стояла придерживаемая за талию мужем, была лишь в момент, когда Каэдэ-сэнсэй принялась складывать простыню. Матрас успел пропитаться кровью, но Шун немедля, когда простыня была убрана, уложил Юто обратно на кровать, после сразу метнувшись к шкафу, открыв обе дверцы. Юто не обращала никакого внимания на супруга, искавшего чистое постельное бельё, всё оно принадлежало доселе молчавшей акушерке, в этот момент бережно державшей в руках разорванную пополам заляпанную красным простыню. — Найди ещё во что бы её переодеть, — остановившись у двери, но не поворачиваясь к ним лицом, почти ровным, нормальным голосом скомандовала сэнсэй. — Я промыла там всё и продезинфицировала. К счастью, кровотечение тоже остановилось, но, Юто-сан, в любом случае мне сейчас надо будет пройтись по соседям и найти способ связаться с больницей да кое-какой транспорт, ведь в вашем состоянии необходимо… — Каэ… дэ… сэнсэй… От этого слабого несчастного голоса мурашки пробежали по коже как у женщины, так и у Шуна, подошедшего к постели с чистым покрывалом в руках, но остановленного жестом плохо поддававшейся бледной руки. Шун мог думать, что Юто, еле повернув голову в сторону, в этот миг смотрела на акушерку, но он даже не подозревал, что на самом деле блеклый взгляд аспидно-серых глаз глядел сквозь стены. — Простите… сэнсэй… — снова отчаянно залепетала она, стараясь задержать ускользавший взгляд на маленькой выпуклости под куском простыни, что держала старуха. Горло будто кромсало битым стеклом, но Юто не могла не задать этот единственный волновавший её более всего сейчас вопрос: — Но вы можете… сказать… это был… мальчик или… девочка?.. Его горло словно затянуло петлёй: Шуну подумалось, что вот-вот и он не сдержит слёзы. Ведь всё верно: это была двадцатая неделя, тот самый срок, когда уже возможно определить пол будущего малыша и… Каэдэ-сэнсэй, всё так же отказываясь поворачиваться к ним лицом, и так маленькая по телесному сложению, сжалась ещё сильней, став совсем крохотной. Она много лет была гинекологом-акушером, но, даже спустя столь долгое времени практики, ей по-прежнему было чересчур трудно в таких ситуациях, трудно чисто по-женски, оглашать своим пациенткам такой страшный вердикт. Не раз ей задавали и подобный вопрос… и сэнсэй знала, что для бедных женщин значит он. Последняя ниточка-паутинка над бездной. Тяжёлый выдох и прежнее отсутствие зрительного контакта. Дабы сердце ещё хуже не заныло от слов: — Это была… девочка. Словно выстрел наугад, но Каэдэ-сан быстро зашагала прочь, как можно дальше. Сбивчиво повторив о намерении немедленно отправиться к соседям за помощью, она поспешила из спальни, отказавшись от сопровождения нагнавшего её Куросаки, пусть и зная, что тот бросился вон из комнаты лишь по одной причине. Он не мог смотреть на собственную жену. Не мог, потому что боялся, слишком боялся этого непостижимого всякому мужчине чувства, когда любимая супруга теряет ребёнка. Когда сам мужчина становится беспомощен как оный в этом случае. Беспомощный Шун… но всё-таки стойко принявший, насколько позволила смелость, из рук колебавшейся акушерки тот самый кусок окровавленной простыни. Каэдэ-сан же, оказавшись уже на улице, обернулась. — О боги… — прошептала в слезах.

***

Шун вошёл в палату не спеша, словно оттягивая момент до того, как ступит под длань господнюю в день Страшного Суда. Юто лежала в постели, глядя в потолок пустыми остекленевшими глазами; голова покоилась на матрасе, а подушка была бережно прижата к груди… как младенец. Прикусив губу, Шун так и застопорился на пороге, отвернув лицо и принявшись разглядывать стену. Его сердце вот-вот грозилось выскочить из груди, изнутри его раздирало на части. В горле опять застрял комок слёз, которые Шун, однако, пытался сдерживать при виде распухшего от оных лица Юто. А сердце всё продолжало кровоточить и пытаться вырваться наружу, раздирая рёбра и кожу. C острейшей горестью Шун подумал, что никогда не сможет понять свою жену в эти минуты. И это убивало его. — Шун, — он вздрогнул от совсем немощного голоса Юто, обратившей к нему мёртвый взгляд. Она ничего больше не сказала, просто поманила его к себе свободной, занемевшей рукой. Холодок скользнул вниз по спине, но Шун всё же осмелился повиноваться и подойти к постели. Однако грузные цепи всё ещё перетягивали ему горло, намертво лишая возможности говорить, потому он молча засуетился подтянуть покрывало на Юто, подоткнуть его ей повыше и дрожащими руками налить из стеклянного кувшина на прикроватной тумбочке в стакан воды. Так же не проронив ни слова, он аккуратно, обхватив ладонью затылок, приподнял Юто над подушкой и влил ей прохладную жидкость в рот. Юто, как безропотная кукла, не сопротивлялась, так и не выпуская из объятия подушку-«младенца». — Слушай, — зашелестела она, когда Шун осторожно опустил её обратно на подушку и из того угла, где ранее безвольно сидел, перетащил стул поближе к постели, присел на него, — я хочу сказать тебе что-то. Болезненно выдохнув и крепче прижав к груди «младенца», она опять протянула к мужу руку с немой просьбой в глазах взять её. Шун дрогнул, сначала не решаясь, но, увидев совсем малый, однако зажёгшийся огонёк жизни в мутном взгляде, без единого сомнения подхватил худые пальцы, надёжно зажав их в своих насквозь вспотевших ладонях. На йоту стало на душе легче, когда белое лицо Юто озарилось слабой улыбкой, но… — Какая ирония судьбы, — тихо-тихо заговорила она. — Когда фьюженики захватили наш город, они рушили и жгли всё подряд, кроме крематориев при моргах, — горький смешок. — Как символично, правда? Ведь больше всего они любили именно сжигать. Шун еле осознал, что взвившееся пред глазами багровое пламя было всего лишь осколком памяти: слишком реально огонь пахнул ему в лицо, опалив глаза, слишком явственно нарисовал пред внутренним взором родной дом, сгоравший дотла, погребая под тлеющими балками тела самых дорогих людей… — Вот так-то оно так, — а Юто продолжала медленно говорить, глядя не на Шуна, а сквозь него. — И возле больницы Каэдэ-сэнсэй, насколько помню, тоже есть один такой крематорий. Наверняка туда она и понесла нашу малышку. Миллион штыков в одночасье вогнались в его еле дышащую плоть — Шун почти дал волю слезам на последних словах. Наша малышка. — Да, — голос Юто пробивался даже сквозь гул взбушевавшегося пульса в висках. — Теперь ещё одна… Рури погибнет в огне. Точно ржавый гвоздь в самый центр его сущности — Шун стоял, как вкопанный, но только что сказанное сотрясло всё его тело в немом рыдании. Явись к нему сейчас все демоны из пекла, это не произвело бы на него такого впечатления как это. Наша. Малышка. Рури. Три слова, связанные вместе единым смыслом, раскрошили Шуну сердце в прах. Три слова, лишь три, разом обрушили все его призрачные надежды и чаяния. И ничего больше не оставалось, как, с трудом подавив всхлип, бессильно заскрежетать зубами и до боли, — пусть Юто в эти минуты не могла чувствовать вообще ничего, — сжать во влажных ладонях тонкие пальцы и оросить их не сдержавшимися тяжёлыми слезами. — Нет… нет… Прижимаясь горячим лбом к остывшим, будто ледяным, пальцам, Шун, хаотично мотая головой, так, что длинная зелёная прядь резала его по сделавшейся неестественно чувствительной коже, бессознательно и бессвязно бормотал одно-единственное «нет». Нет, нет, нет… а чему «нет», он и сам не понимал. Не отрицанием оно было, отнюдь. Горячие слёзы стекали по щекам совсем не оттого. Юто молчала, ничего больше не говоря и глядя в пустоту — Шун же… — Нет… нет… нет… В эту самую пустоту, до хрипа в голосе, бросал свои бесконечные «нет». Так они и просидели до того времени, пока не вернулась Каэдэ-сэнсэй. Куросаки вздрогнул, когда тёплая ладонь легла ему на плечо. Всё это время парень находился где-то далеко за пределами своего сознания, не заметив, как прошло полчаса. Весь его мир сосредотачивался на Юто. Находясь в состоянии тревожного полусна, сжимая её холодные пальчики, Шун вслушивался в слабые удары пульса, выдававшие, как его сердце билось вместе с сердцем Юто. Когда тяжёлая полудрёма отпускала его чело, он судорожно вздрагивал и снова ловил глазами слабые движения груди погрузившейся в сон супруги. Сейчас Шун жил её дыханием, но… когда сам наконец уснул — душу чуть не разорвало на части. Обычно открытое для него на время сна подсознание Юто встретило его неприступными чугунными вратами, увитыми грузными цепями и увешанными десятками увесистых замков. Шун кричал в пустоту и разбивал руки в кровь, но ничем не мог помочь той, чьё протяжное, вызывающее мурашек на коже стенание вкупе с детским плачем доносилось с обратной стороны. Шун кричал, а за его спиной зверь Баку, всемогущий пожиратель кошмаров, потупил лохматую черную голову — даже он был не в силах что-либо сделать.

***

— Спасибо вам большое, — поклонилась Юто, и, выпрямившись, посмотрела на всё ещё сидевшего перед столом Каэдэ-сэнсэй мужа. — Я подожду на улице, — сказала и покинула кабинет. Казалось, как только дверь за ней тихо закрылась, должно было стать легче, но вместо этого Шун лишь беспокойно заёрзал на стуле, оставшись наедине со старой акушеркой. Застывший в воздухе запах медикаментов выдавался сейчас особенно тошнотворным, но о нём парень не думал вовсе, уставившись в пол отсутствовавшим взглядом. Голова раскалывалась, не спастись было и от звеневшей в ушах пустоты, что образовалась во всём сознании, пока сэнсэй объясняла им, насколько их жизни больше не могли быть прежними. — Сказалось ранее истощение. Организм слишком долго восстанавливается после подобного стресса, к тому же, видимо, постоянное нервное напряжение… Шун едва ли слушал слова врачихи, они влетали ему в одно ухо, через другое вылетали. Рассеянное внимание если и могло на чём-то сосредоточиться, то лишь на обескровленном лице Юто, да и то мельком. Теперь же, когда Куросаки остался наедине с Каэдэ-сэнсэй, он и вовсе чувствовал, как будто плюхнулся в бассейн с отстойными водами, провонявшими гнилью. И самое худшее, что это не он, а Юто только что утонула в них, чересчур впитав в себя, как губка, всю эту мерзость под названием «реальность и её последствия». Парень сидел, не моргая и, казалось, вовсе не дыша, пока тихий стук о столешницу донышка поставленной перед ним кружки с тёплым ромашковым чаем не привёл его в чувство. — И всё же вы с ней два сапога пара, — сказала сэнсэй, присев на свой стул и взяв в руки ещё одну чашку. — Держать лицо это хорошо, но если уж надо плакать — плачь. Сжав лежавшую на колене свободную руку в кулак, пока в другой была чашка, Шун скривился, смотря на своё отражение в зеленовато-бурой жидкости. Огромный комок подкатил к горлу, да, душил парня в буквальном смысле… но ни единая слеза не катилась по щекам. Каэдэ-сэнсэй, молча отпивая свой чай, исподлобья наблюдала за бесплодными попытками парня выдавить из себя хотя бы крошечную слезинку, и что-то сжалось в душе старой женщины. Отставив посудину с недопитым напитком, она поднялась с места и, стараясь не нарушать пусть и напряжённую тишину даже цокотом каблуков, подошла к Шуну. Засомневавшись на мгновение, сэнсэй невесомо положила ладонь парню на макушку. Тот вздрогнул, будто его ударили, но уже через секунду на его бледное лицо вернулось выражение полнейшей апатии. В груди будто всё разъедалось кислотой, но Шуну было совершенно всё равно. Каэдэ-сэнсэй, ничего не говоря, тихо вздохнула и отвела взгляд, однако оставив морщинистую тёплую ладонь покоиться на понуренной голове парня. — Конечно, я не мужчина, потому не считаю свои слова истиной в последней инстанции, — мягко заговорила акушерка. — Но попробую это сказать. Женщина краем глаза посмотрела на Шуна, не удостоившего её хотя бы видимостью малейшего внимания. — Видишь ли, — врачиха выдохнула и подняла взгляд к потолку, — человеческие отношения вообще штука непонятная и, пожалуй, самая заковыристая, похлеще всяких вселенских загадок. Шун молчал. — А уж какие они между мужчиной и женщиной, — продолжала сэнсэй, не обращая внимания на неприкрытое игнорирование. — Не зря вот говорят, что мы из разных планет. Честно, иногда даже я поражаюсь, как мы так вообще сходимся и, если в идеале, проживаем вместе всю последующую жизнь, когда раньше и по отдельности было вроде бы неплохо. Шун не ответил. — Честно признаться, когда я вышла замуж, то сама была немного в ступоре, — старуха усмехнулась. — Странно как-то было, ведь я, как и все молоденькие девушки, тоже безумно хотела под венец, до умопомрачения была влюблена в своего тогда ещё будущего мужа, уже точно знала, как назову наших детишек, а их я планировала не меньше трёх… Потому-то и дико было как-то даже для меня самой проснуться после первой брачной ночи с мыслями «О духи, что со мной вообще происходит? Что я делаю?». И дело было даже не в том, что я проснулась в одной постели, а я же всегда раньше спала одна, с человеком, который приличную часть моей сознательной жизни был мне и вовсе чужой. Шун не отозвался. — Открою маленький секрет, — на губах Каэдэ-сэнсэй засияла слабая улыбка, что удивительным образом разгладила морщины на лице, словно заставила исчезнуть в никуда пятнадцать лет. — Кто бы что ни говорил, но брак, пусть и желанный до потери пульса, огромный шок для обоих полов, — смешок. — Может, у мужчин это и очевидно, вплоть до нервных срывов и потери сознания, но, чтобы ты просто себе знал, Куросаки-кун, нам, женщинам, не легче. Молчание. — Ладно, насчёт потери сознания и нервных срывов я пошутила, — старуха тихо рассмеялась. — Но знаешь, мне ещё моя мать говорила, что если мужчины и женщины действительно на разных планетах, то брак это способ помочь им сблизиться на одной орбите максимально-максимально близко, я бы это назвала лоб в лоб. Понимаешь? От Шуна — ни слова. — Увы, — на лицо Каэдэ-сэнсэй снова насунулась печаль, — к сожалению, подобной гармонии достигают далеко не все, а кто и да, то явно не в первые годы совместной жизни, а уже когда духи начинают призывать нас к себе. Такова она, человеческая натура: нам может быть дарован исключительный разум, делающий нас самим продвинутым биологическим видом на Земле — тем не менее, в противовес животным, очень часто мы не пониманием в полной мере всю необходимость держаться вместе, в паре, в семье. Не все осознают, что такое поддерживать друг друга, быть «и в радости, и в болезни»… принимать любые жизненные обстоятельства, не роптать на проблемы и препятствия на пути к взаимной гармонии и спокойствию. Что я на самом деле хочу сказать, — женщина сделала паузу, чтобы глубоко вздохнуть и шумно выдохнуть, — если брак… связь между мужчиной и женщиной действительно того стоит, если присутствует то, что мы называем «счастьем», то те же объятия никогда не начинают раздражать, держать друг друга в руках никогда не тяготит. Ну, это я тебе всё как женщина говорю. Ответа не последовало, но сэнсэй всё равно позволила себе вновь улыбнуться, аккуратным движением проведя ладонью по макушке Шуна, поглаживая. — А сейчас я попытаюсь дать тебе хотя бы приблизительное видение с мужской точки зрения, — акушерка засмеялась. — Надеюсь, ты согласишься хотя бы на один процент. Знаешь, когда-то я спросила Фумайо, своего мужа, в чём для мужчины «счастье» вообще пребывать в браке. Мы тогда прожили уже года три… у нас родился сын, — женщина погрустнела, а солнце ярким отблеском промелькнуло на одинокой фотографии в рамочке на столе. После лёгкой заминки, сэнсэй продолжила: — Вообще Фумайо сначала очень удивился. Не мудрено, подумала тогда я, обычно мужчины не задумываются над такими вопросами, особенно если спросить напрямую. Немного подумав, он признался, что порой чувствовал себя связанным по рукам и ногам прочной верёвкой и ему становилось трудно дышать, когда я «пилила» его, а я это делала часто, но… Морщинистая ладонь на голове Куросаки остановилась в движении, застыла. — Но затем Фумайо посмотрел на меня, улыбнулся той самой широкой улыбкой, в которую я и влюбилась, потрепал меня по голове, как маленькую девочку, и простодушно, как ребёнок, сказал: «Орьё, какая же ты у меня глупенькая. В чём моё «счастье» быть с тобой? Да всего-то в том, что я нужен. Тебе и нашему пацану». Вот и всё. Каэдэ-сан довольно зажмурилась, улыбнулась воспоминаниям, что, хоть и причиняли ей боль, были самыми счастливыми в её жизни. — И он просто обнял меня. Крепко-крепко. Тогда-то я и убедилась, что он точно меня не отпустит. Так что, как видишь, Куросаки-кун, формула обыкновенной гармонии-«счастья» в реальности куда проще, чем мы думаем, просто зачастую выводим мы её всю жизнь. Акушерка и не ждала никакого ответа — она повернулась к Шуну, убрав руку с его макушки, с самой искренней улыбкой, на которую способна. — Считай, ты счастливчик, раз я раскрыла её тебе в твои годы. Но вот тебе ещё подсказка, — старуха по-девичьи приложила палец к губам и подмигнула. — Хороший брак сам по себе похож на горько-сладкую трагедию и мирное песнопение цикад. Каэдэ-сэнсэй ни разу не была экстрасенсом и телепатом, но, по вздрогнувшим плечам Шуна, она подумала, что хотя бы в сотой доле он её понял.

***

Поблагодарив акушерку и распрощавшись с ней, Шун вышел из здания больницы. По отсутствовавшей под ногами тени он понял, что время как раз подошло к полудню. Пыль кружилась по асфальту в лёгком хороводе, ветер гнал её дальше по удивительно пустой в это время суток улице. Куросаки поглядел по сторонам. «Я подожду на улице». Однако Юто нигде не было видно. «Пошла уже домой?..» — подумал Шун сквозь всё ещё оплетавший голову липкий туман. С этим выводом, засунув руки в карманы, парень поёжился от несуществовавшего холодка и неспешно побрёл по дороге. Окутывавший его ясный день вокруг так не походил на все те, которые ему довелось пережить за последние годы… возможно, поэтому Шун и не воспринимал все эти краски, видя одни только чёрно-белые тона, а в этот момент ещё и не слыша ничего кроме белого шума, от которого болели уши. Дурацкое ощущение. Вжав голову в плечи, Шун опять-таки почувствовал себя настолько потерянным, совершенно без единого представления, что будет дальше. Оттого, и так словно передвигавшийся на автомате, без разбору, дойдя до перекрёстка, он двинулся в совсем противоположную сторону от их квартала. Ноги сами как-то понесли его в ближайший парк. Естественно, ведь именно в эти моменты ему меньше всего хотелось… Любые едва выстроившиеся мысли разбились вдребезги, когда, резанув парню слух пронзительным карканьем, огромная ворона пролетела у него прямо над головой, задев когтистой лапой волосы на макушке. Рефлекторно дёрнувшись, Куросаки прикрыл голову рукой и зажмурился, а после, приоткрыв глаза, застыл на месте. Не пара блестящих чёрных перьев, прокружившихся перед взором, привлекла его внимание. Это место, этот парк, ещё не восстановленный в первоначальный вид до конца, тем не менее до боли узнаваемый. Шун помнил это место: некогда, ещё в прошлой жизни, он частенько встречался здесь с Рури после уроков. Она всегда ждала его внутри того паровозика, и, завидев его, махала с окошка рукой, улыбаясь. Теперь же вместо сестры, внутри когда-то любимого места пряток детей, нынче лишённого крыши и вообще ставшим проржавевшим каркасом, его определённо не дожидалась та, из-за которой Шун и не находил смелости вернуться домой. Тощая фигурка в бесцветной серой одежде, одинокая девушка, что, казалось, могла сломаться, как соломинка, из-за дувшего ей в бледное лицо лёгкого ветерка. Задумавшись лишь на миг, сглотнув до тошноты вязкую слюну, дабы избавиться от забившегося в горле комка, Шун сделал шаг к ней. К Юто. Каждый шаг новый шаг отдавался в ушах оглушительно, и парню в голову поневоле пришёл тот день, когда они с ней приняли решение связать себя узами, куда более иными, нежели просто дружба. Когда Шун ступил на каркас, сидевшая на металлической лавочке Юто даже не шелохнулась. Её выражение лица, с которого была стёрта вся жизненность, совсем не поменялось, когда муж присел рядом. Она просто продолжала пристально смотреть на небо, казавшееся потрескавшимся из-за искореженных чёрных ветвей мёртвых деревьев, что конкретно в этом районе совершенно не ожили. Она не повернула лицо к мужу, когда он осторожно заглянул в него, её глаза, пусть и с приглушенным блеском, напоминали стеклянные шары. Отвернувшись, Шун не смог подавить тяжёлый вздох. Это состояние Юто, смотревшей прямо перед собой, но вроде бы и никуда, до ужаса навевало ему мысль о кататоническом ступоре. Ни одна мышца не двигалась на лице девушки, больше напоминавшей восковую статую, нежели человека, и Шун невольно поймал себя на мысли, что он не уверен, хорошо ли это, что на щеках его жены не видно никаких следов слёз. — Каэдэ-сэнсэй не решилась сказать об этом напрямую, но оно и так ясно, — её наполовину хриплый голос в этот миг показался Шуну оглушительным громом, словно ударом валуна о металл, отчего парень инстинктивно вздрогнул. Он с трудом поднял взгляд и посмотрел на супругу, Юто же опустила глаза. По-прежнему пустые, такие же безжизненные, но приложенная к животу ладонь сама по себе подразумевала, что от этого разговора чете Куросаки никак не сбежать. — Она говорила о серьёзном физическом и нервном истощении моего организма, — голос Юто звучал так ровно, горько и меланхолично, что сердце Шуна болезненно сжималось. — Не так много усилий надо приложить, чтобы понять, почему… — ладонь на животе девушки судорожно сжалась, пальцы вцепились в ткань рубашки, —…почему это случилось, и… — Юто снова запнулась, будто слова по-настоящему резали ей горло, но, тяжко выдохнув, продолжила: — это ясно как божий день, что если зачать у меня и получится, то выносить ребёнка… Опять запинка, и в груди Шуна всё резко похолодело, точно колючий иней покрыл внутренности, когда Юто согнулась в три погибели, обхватив живот обеими руками, плечи её мелко задрожали, а черты лица исказились в выражении непередаваемой ноющей боли. — И дураку понятно, что каждая моя беременность закончится вот так и если я когда смогу иметь детей, то явно не в этой жизни! А вот и они. Слёзы, прорезавшиеся и в голосе, мелким градом потекли по щекам девушки, и, как бы она ни пыталась их сдержать, у неё ничего не получалось кроме как хныкать и хлюпать носом. Глядя на постепенно красневшее и распухавшее лицо жены, Шун не выдержал, и, стиснув зубы, отвернулся. Внутри всё будто начало скручиваться в тугие узлы, тупая боль распространялась по всему телу, и на миг парню показалось, будто он вернулся в ту страшную ночь, когда Юто полумёртвой лежала на кровати в крови. Каким бесполезным считал он себя тогда… и каким в тысячу раз хуже сейчас. «Не плачь… ну не плачь!..» — отчаянно думал он, слушая всхлипывания супруги и сжимая руки в кулаки, но в то же время отлично понимал, что эта её реакция самая естественная. Да чёрт подери, Юто лишь внешне была «железной девой», скрывавшей под ледяным фасадом самую обыкновенную несчастную женщину, у которой судьба и так отобрала всё, а теперь ещё и их… её ребёнка. И от этого на кончике языка парня снова рождался тот самый вязкий привкус гнили, в груди разливалось едкое чувство презрения к самому себе. В конечном счете, если бы не он… — П-прости. Опять это. Яркая вспышка воспоминаний на долю секунды ослепила Шуна. Вне всяких сомнений, он уже слышал это когда-то, подобное имело место во всей истории их отношений. — Прости меня, Шун, — Юто подняла на него едва фокусировавшиеся из-за слёз глаза, и, когда тускло блеснувшая гайка вокруг безымянного пальца парня отвлекла на мгновение его внимание, он решил попытаться хотя бы на чуть-чуть отбросить собственную разъедавшую сердце боль и встретился взглядом с супругой. — Почему ты извиняешься? — прямо спросил он, стараясь игнорировать охватившее его тревожное чувство, сжимавшее его учащённо забившееся сердце. Юто смотрела на мужа, чувствуя, как её скривившиеся губы покалывало, словно их плотно сшили толстыми нитями. Горячие слёзы всё ещё стояли в глазах, размывая зрение, но не они были причиной жгучей и щипавшей боли, как думала девушка, а сам тот факт, что она вообще здесь и сейчас смотрела в глаза этому человеку. Эти золотые соколиные глаза, в которых опять нет ни грамма, ни капли злости. «А должна быть», — горько подумала Юто. — Просто, — всхлипнув, сказала она, утерев рукавом слёзы, на тёмно-серой ткани рубашки остались мокрые следы, — ты ведь очень, очень хотел этого ребёнка, не так ли? К тому же, — она прерывисто вдохнула на полную грудь, пытаясь хоть как-то успокоиться, но внутри всё ещё жутко ныло, — к тому же ты слышал, что сказала Каэдэ-сэнсэй. Тот ребёнок… который не родился, был девочкой, — снова замолчав, Юто опустила так и блестевший от глубокого чувства вины взгляд. Шун, не оказавшись на этот раз дураком, уловил эти искорки в пустых глазах жены, но сказать на это ничего не успел. — Это было так важно для тебя, — Юто, будто прочитав его мысли, заговорила первой, однако поспешив опустить взгляд себе на колени. — Ты так хотел это дитя, эту малышку. Да, — на секунду её голос стал на полтона выше. — Именно девочку. Это было твоё самое сильное желание, верно? — на последних словах интонация почти угасла, и взамен Юто вдруг вздёрнула в голову, вновь заглянув Шуну в глаза, её вспыхнувший пронзительный взгляд и пугающе спокойный голос пустили ему мурашек по коже. — Ты хотел, чтобы я родила тебе Рури, так ведь? «Я разгадала твою тайну, Шун». Последняя фраза осталась в голове Юто, что смотрела на мужа самым трезвым взглядом, на который была способна сквозь остатки лёгкой поволоки слёз. Глаза щипало невыносимо, но девушка понимала, что раз она сама объявила начатым новый раунд этой битвы, что называется их отношениями, отступать теперь некуда. Это невозможно, когда их положение достигло этого пика, когда всё может либо разрушиться, либо… «Разрушиться?..» — промелькнуло в мыслях Юто. — Верно, — она постаралась стряхнуть это и как-то растерянно улыбнулась, но улыбка вышла вымученной. Так улыбаются люди, столкнувшиеся с какой-то определённо трагической неминуемостью. — С самого начала ты желал именно этого. Тогда, когда ты признался мне там, в Окадзаки, ты так и сказал: «Роди мне ребёнка, девочку, и у нас будет всё просто отлично». Я тогда ещё спросила себя: «Девочку? Почему именно девочку?». К счастью, ответ не заставил себя долго ждать. «Потому что тогда Шун наверняка захочет назвать её Рури, а если он ещё и верит в теорию реинкарнации…». Вот так и собрались воедино все кусочки паззла для меня, тогда я и поняла, чего ты хочешь, Шун. Потому я и решила для себя, что именно в этом и заключался твой «эскапизм». Я не права? — Юто, ты… — Значит права, — Юто потупила глаза и принялась теребить в пальцах кончик переброшенной вперёд косы. — И я могу тебя понять. Шун, ты ведь так сильно любил её, Рури. Она была… и есть твоей единственной любимой сестрёнкой, и ты бы всё отдал, чтобы сейчас она была с нами… но реальность другая и это не так. Рури… — Юто резко замолчала, будто кто перекрыл ей доступ кислорода, и, понурив голову ещё ниже, внезапно захныкала, слова стали даваться ей тяжелее: — Рури мертва. Она погибла, и это целиком и полностью моя вина. Это из-за меня, потому что… Её слова в который раз прервались, когда сквозь всхлипывания она стала задыхаться. — Эй… Эй, Юто! О чём… — не на шутку встревоженный Шун придвинулся ближе к девушке и, протянув руку, попытался коснуться её плеча, но она отсела дальше, на конец скамейки. — Значит правильно, и ты это прекрасно знаешь, Шун, — Юто хрипло рассмеялась. — Ведь когда ты уходил тогда, то не просто так сказал мне позаботиться о ней, уберечь от всего плохого, что могло с ней случиться… но я не справилась, оно случилось. Я подвела тебя, подвела катастрофически и этого не исправить, никогда, никак. Я, я… — Ю-юто, да что с то… — подал голос Куросаки, но он и сам всё понял. — Прости. Прости, что я не сдержала обещание, — Юто заглянула ему в глаза, но удивительным образом её собственные остались сухими, хоть и воспалёнными от ранних слёз. — Прости меня. Постарайся я тогда лучше, то её смерти можно было бы избежать, а так… а так… Она не договорила. Опять-таки согнувшись в знак вопроса, она закрыла лицо руками. Шун смотрел на неё, сердце его было готово разорваться от боли. Такая смелая и сильная Юто сейчас задыхалась от слёз, прося у него прощения. У него. Прощения. Снова. Как в проклятой временной петле, что только создаёт тупики, куда бы они вдвоём не двигались по жизни. Когда им нужно будущее, они попадают в прошлое. Опять и опять. Переживая моменты, когда их разделяет эта черта, поражает рок, перекрывающий им дорогу к счастью. К счастью, которого они… всегда заслуживали?.. — Юто… — Шун уже не понимал, что он должен говорить в этой ситуации, что он вообще может говорить, потому что… Потому что она. Рури. Девочка-призрак, обнажённая и босоногая память, не важно как далеко погребённая во тьме воспоминаний — всё равно охваченная адским пламенем она танцевала по их жизням, выжигая сердца так, что они никак не могли перестать кровоточить и утопать в дичайшей агонии. Рури — мостик, некогда соединивший Шуна и Юто вместе, нынче же — огромная пропасть между ними. Имя этой маленькой птички каждый день так или иначе всплывало на периферии их сознания, отнимая у них улыбки, разворашивая непреходящую скорбь. Рури — как ведь всё-таки была Юто права, когда упомянула о страстном желании Шуна вернуть её… не важно каким образом, не важно в каком обличье. Пусть не сестрой, но хотя бы дочкой. Вот она, та самая суть эскапизма несчастного старшего брата — убежать от реальности, от осознания, что его любимой сестрёнки больше никогда не будет рядом, никогда не взлетят к небу её звонкие весёлые песенки, никогда он не увидит её самой милой на свете улыбки, не поговорит с ней… всё потому, что Юто облажалась. — Я должна была её беречь, — всё плакала Юто, повторяя, как помешанная, — но не справилась… и теперь тоже. Я должна была беречь ту Рури, что была в моём чреве, ту, что стала бы твоим самым долгожданным подарком… что облегчила бы твою боль. Замолчав, она прерывисто выдохнула. — Эти фьюженики, — нервно хохотнула, — столько всего забрали у нас. Радость от игры, кров над головой, наших друзей и близких, амбиции, мечты… Ты же мечтал стать профессиональным дуэлистом, попасть в высшую лигу, так? Но война навсегда закрыла этот путь, превратила то, что некогда ты любил больше всего, в твой самый худший кошмар. Юто сжала лежавшие на коленях руки в кулаки, едва сдерживаясь от крика, её уже била мелкая дрожь. — А я это всё умножила, лишив тебя твоей последней отрады. Я не защитила Рури ни в то время, ни сейчас, я… — Я повторю свой вопрос. Почему ты извиняешься? Поток самобичевания в момент рассеялся, будто девушка вмиг забыла всю человеческую речь; огромными и бездонными, преисполненными непонимания и всё такими же мокрыми глазами Юто смотрела прямо на мужа, в его острые глаза, в которых сейчас она видела себя куда лучше, чем в любом зеркале. Лицо Шуна было неприкрыто напряжённым, и, если бы не ситуация, его выражение можно было принять за грозное. Можно было, но нет: в эти моменты сосредоточенные только на девушке глаза предательски говорили совершенно о другом, Юто и вовсе подумала, что она никогда не видела их настолько… такими брезжившими болью. Под этим взглядом, пронзавшим её, словно рентген-лучами, девушка поёрзала на месте, но отвести собственный отчего-то не смогла. — Извиняются обычно, когда в чём-то виноваты, — сказал Шун и, немного помолчав, на полтона тише своего обычного голоса, как-то сдавленно добавил: — Разве это твой случай? Четыре слова. Всего четыре вдруг вскружили и без того раскалывавшуюся голову Юто, из-за чего девушка еле удержалась, чтобы не рухнуть со скамейки и не вцепиться руками в волосы. Вместо этого она оцепенела и всё внутри начало сворачиваться в комочек. Разве это её случай? Разве? Последние годы их жизней мелькали перед её глазами; её собственные безумные глаза, отражавшиеся в осколках битого стекла, когда она смотрела на обезображенный труп матери, так подчёркивавшие не менее сумасшедшую улыбку… Глаза сотен тысяч людей, каждый день превращавшихся в ошмётки мяса. Сухие золотые глаза Шуна при первой их встрече… они же, наполненные болью и тревогой, когда его сестра в который раз оказывалась в опасности. Рури… Ярко-малиновые глаза Рури, всегда задорно и весело сверкавшие, но скрывавшие на глубине холодную ненависть к фьюженикам… опять же эти глаза, отсвечивавшие багровым пламенем безумия, когда из-за того, что Юто отпустила её руку, вся её жизнь полетела под откос. Эти глаза, охваченные огнём, полные смертельного отчаяния, вытекавшие из глазниц… Те глаза, ради взгляда которых Шун когда-то был готов пожертвовать жизнью и которые больше никогда не увидит. Безобразное чувство снова едкой волной распространилось в груди. Лицо Юто перекосило от боли. Встрепенувшись и судорожно вдохнув, она приготовилась потерять остатки рассудка в припадке нахлынувшей истерики… — Если бы я тогда не ушёл, если бы не бросил вас — этого могло бы и не случиться. …но последовавшие слова Шуна остановили её. Серо-аспидные глаза широко раскрылись. Куросаки выдохнул, отвернулся в сторону, а потом, за долю секунды попытавшись собрать воедино осколки собственных соображений, опять посмотрел на неё. — Я знаю, тебе есть, что сказать, но, прошу, выслушай теперь меня, ладно? Он вздохнул; глубоко и в душе всё ещё надеясь, что лёгкие разорвутся, что ему не придётся говорить. Не получилось — слова полились сами по себе. — Когда оно всё началось тогда, я был напуган… нет, точнее будет сказать, это была паника, самая настоящая. Проснувшись в то утро, знал ли я, что вот-вот начнётся война? Как и многие люди, что внезапно потеряли свои жизни в тот первый день, думал ли «Сейчас я умру»? Разумеется, нет. Как обычно я заправил постель, умылся, оделся, прокрутил в голове всё, что собирался делать в тот выходной день… даже не допуская мысли, что закончиться он мог совершенно не так, как вообще кто-либо мог представить. Думая об этом сейчас, я понимаю тех, кто в мирное время погибали в авариях или несчастных случаях… хотя ещё тогда же, когда фьюженики перевернули для нас весь мир с ног на голову, мне это стало ясно как никогда. Смерть это не случайность. На самом деле никакая она не внезапность. Она подстрекает тебя каждый день, и иная минута жизни уходит на то, чтобы избежать её, поджидающую тебя за иным углом, в каждой тени. Просто, когда вокруг спокойствие и тишина, люди, как правило, забывают об этом — катаклизмы же и войны возвращают им это жизненно важное понимание, обостряя инстинкты выживания до предела. Юто… с тобой ведь было так же, верно? Она тихо всхлипнула и протёрла рукавом уже почти высохшие на щеках влажные следы. — Верно, — продолжил Шун. — Когда это происходит, все мгновенно забывают любые постулаты и их разум уступает главную роль инстинкту самосохранения. Последние слова больно врезались в сердце девушки, когда на миг перед глазами мелькнул образ матери, один раз сбитой с ног неуправляемой толпой и больше не поднявшейся… но Юто постаралась не подать виду, потому как не согласиться с тем, что в реальности во всём было виновато всеобщее желание каждого спасти свою шкуру, она просто не могла. — Невозможно передать словами то чувство, когда тело пытается удержать жизнь, что вот-вот может покинуть его. И даже если в реальности угроза ещё не настолько близка, взбеленившийся рассудок всё равно создаёт эту проклятую обманку: «Ты умрёшь, умрёшь, вот-вот умрёшь»… когда оно наперебой орёт у тебя в башке, попробуй не свихнуться. Вот я и пробовал, хотя не был уверен, что получалось. В конце концов… Он вдруг замолчал, и тишина, прерывавшаяся лишь неестественным для такого солнечного дня заунывным воем ветра, давила на голову как парню, так и девушке. — …Всё-таки я был не один, — наконец сказал Шун на тяжёлом выдохе; его лицо помрачнело. — У меня всё ещё была Рури. После того, как не стало мамы с папой, она стала единственной, кто оставался рядом со мной. Я не знаю, что бы со мной было, будь оно не так… потому в тот день, возле пепелища нашего дома, я и пообещал себе снова, опять повторил ту давно забытую клятву, что дал маме, пока моя сестрёнка ещё была в её животике. Я сказал, что защищу её, всегда, любой ценой, думая, что боги снизойдут к моему молению — каким заблуждением это оказалось. Шун стиснул зубы в ощущении, будто весь спиной мозг воспалился и острая боль пробежала по позвоночнику. — Вот идиот… я… что с детства, что с того дня. Я-дитё думал только о том, что защищать малую мне придётся максимум от каких-либо обидчиков, хулиганов, Я-в-тот-день по-прежнему надеялся, что вот-вот и всё прекратится, что война кончится так же внезапно, как и началась, — горькая усмешка. — Придурок же, скажи? Я-который-хоть-с-капелькой-мозгов почему-то не взял тогда надо мной верх. Ни тогда, ни потом… когда я начал жутко уставать от всего. Очень, очень уставать… Только Рури была возле меня, одного взгляда на её лицо хватало мне… Внезапно Шун опять затих. Юто смотрела на него, и с каждым мгновением чувствовала, как что-то на редкость омерзительное проникает в её кровь, как сердце начинает раздирать пополам, когда на лице её мужа появилось это выражение. Выражение, которое может быть разве что у закоренелого грешника, исповедующего свои грехи всему миру. Самые немыслимые, грязные, непростительные грехи. — Юто, — начал Шун совсем приглушенным, не своим голосом; тень ещё больше упала на его черты, а тусклые глаза стали и вовсе как у покойника. — Ты говоришь, что не уберегла Рури, просишь прощение за то, чего было не избежать… Но скажи… может ли быть прощение для презренного «старшего брата», который порой желал… чтобы изначально никакой сестры у него и не было? Уже совсем высохшие глаза Юто снова расширились, когда, сделав очередную паузу и покачнувшись на месте, Шун на мгновение прикрыл глаза; морозная волна пронзила каждую его клетку, живот скрутило резкой болью, в голове будто взорвались осколки, и, когда он опять решился открыть глаза, те и вовсе напоминали две чёрных прогалины; сердце уже не разрывалось на куски: оно вовсе остановилось. — Такой из меня «старший брат», — полубезумным шёпотом продолжил сгорбившийся Куросаки, опустевшими глазами глядя не свои ботинки, а в адскую бездну. — И я ведь понимал, что как бы мне ни было страшно, Рури, моей сестре, моей маленькой сестрёнке, было в тысячи… в миллионы раз ужасней. Случись что, никто не пришёл бы ей на помощь, никому она больше не была нужна… кроме меня, но я… но я… Он шумно вздохнул, словно начал задыхаться, и резко поднял голову, уставился куда-то далеко в небо. До конца пришедшая в себя Юто невольно вздрогнула: что-то не нравилось ей, куда это шло, что-то совсем нехорошее мелькнуло в как-то лихорадочно вспыхнувших золотых глазах. — …День за днём, ночь за ночью я переживал такое, чего даже в самых жутких кошмарах не увидишь. Я… Да я… А, чёрт подери! Первое время, пока я ещё не привык к вывороченным кишкам, со мной периодически случалось то… ну… то, что в народе называют «медвежьей болезнью»! — Шуна передёрнуло от сказанного, он закрыл лицо руками, прячась от обеспокоенно смотревшей на него Юто. — Прикинь? И это со мной-то, дуэлистом, солдатом, старшим братом, чёрт его дери! И Рури, конечно же, это видела! Представляешь, чтобы у старшего брата периодически становились грязными штаны?! Вот и возникало при таких эксцессах желание, кого бы убить, и подвернись только под руку фьюженик… Я и убивал их, десятками, пачками, каждый сраный день. Не важно, какова численность, как они сильны — ни одному из них было не уйти, попадись они только! Я всех их отправлял в ад, всех до единого… вот только… вот только… Рури… пока она смотрела, когда она снова начинала подвергаться опасности, я… я… Договорить ему не дало слабое усталое больное тело, врезавшееся в него и обнявшее его костлявыми руками, обхватив за голову и прислонив к груди. — Хватит!.. Шун вздрогнул, глаза его широко распахнулись, но стоявшая возле него коленями на скамейке Юто держала его крепко. — Пожалуйста, достаточно… Хватит. Ровное, ласковое тепло, исходившее от её тела, невольно успокаивало и расслабляло его. — Хватит? Разве что в слове его этом, вымолвленном на прерывистом выдохе и сопровождённом жалкой потерянной улыбкой, криво выдавившейся на бледных губах, не было и доли облегчения. — Да куда уж «хватит»? Скажи, разве я не облажался? — он осторожно отодвинулся и, разорвав объятие Юто, посмотрел на неё. — Как дуэлист, как солдат, старший брат, муж и… да просто как человек, в конце концов? «Разве моя личная война не проиграна по всем фронтам?» — осталось неозвученным, но девушка сумела понять это по печальным глазам. — Понимаешь ли… — внезапно тихо продолжил Шун, потупив застывший, вновь опустевший взгляд; сердце словно оказалось обложено льдом, — …в какой-то момент мне стало так невыносимо смотреть Рури в глаза, что и впрямь, нежели находиться рядом с ней, куда желанней было провалиться под землю. Я чувствовал себя таким слабым, никчёмным… было так больно, но я пытался всего лишь абстрагироваться… даже зная, что моей сестрёнке было куда хуже. Представляешь, Юто? Даже зная, как Рури было страшно, всё, о чём я мог думать, было «не ранена она, не холодно ли ей, не заболела ли?». Вот так: заботясь о её физическом благосостоянии, я старался не углубляться в её боль, верил каждой её и фальшивой улыбке и «со мной всё хорошо», пусть глаза её кричали об обратном. Так душераздирающе… но нередко я зажимал объятия, боясь, что сердце не вынесет этого, и обходился лёгким взлохмачиванием её макушки. Шун засмеялся даже не грудью, не воздухом — нервами. — А ведь Рури… никогда не жалела для меня своих улыбок, пусть и натянутых да болезненных, а её песни успокаивали мою саднившую душу. Её бледное и изнурённое личико всегда старалось сиять, прогонять тьму вокруг и с моего сердца… но почему-то едва получалось: я всё равно… как же сильно не понимал тогда, что именно в ней тогда и был сосредоточен последний островок спасения, осколок уютного мира для меня. — И вот опять я говорю это, — его черты исказились в выражении настолько кислом. — «Для меня». Порок всего человечества, в каждом умноженный на миллиарды. И нет, это не преувеличение, потому что… на самом деле, это стало понятно после ещё одного поворота нашей с Рури судьбы, когда… Шун замолчал, заглянув Юто прямо в глаза. Это безмолвие между супругами стало настолько гнетущим, что могло даже показаться, будто оно было способно обрушиться на них сверху и задавить силой всей земной гравитации. Первые же слова, обладавшие, пожалуй, тяжестью и вовсе большей, сумели сорваться с уст парня только с помощью ветра, ударившему ему в спину. — …Когда наши пути пересеклись с тобой, Юто. Губы Куросаки на миг дрогнули, прежде чем горькая кривая улыбка выдавилась на свет. — Что ж, как только это будет сказано, ты будешь вольна презирать меня, но скрывать от тебя больше я ничего не буду. Ты уже и так столько всего для меня сделала, Юто. В момент, когда их глаза встретились, она почувствовала, как внутри всё перевернулось, сердце остановилось, но ни слова не смогло сорваться с уст — лишь едва слышный вздох, и она отвернула лицо. А Шун, на которого она не могла и смотреть, горько усмехнувшись, продолжал говорить. — Серьёзно, вот скажи, что бы ты подумала о человеке, чья история такова: война шла полным ходом, потери несоразмерные и всё будущее покрыто мраком, а родная земля кровью… но вдруг сквозь пропитанные сажей и дымом небеса пробивается первый и последний лучик надежды, шанс, что всё можно прекратить? Да, это я о том времени, когда было принято решение блокады города и большинство тех, кто мог сражаться в полную силу, ушли на передовую. И я тоже… ушёл. Он на мгновение прервался, сжал кулаки с новой силой, а по телу его пробежала такая страшная судорога, какая может быть у повешенного в момент, когда затянувшаяся петля резко выдавливает из секунду назад дышавшего человека жизнь. — Да. Я и ушёл. Хартленд остался позади, и я только и делал, что низвергал на тех ублюдков всю ярость, на которую был способен… и где-то в глубине души был счастлив. Очень счастлив. А знаешь почему? Он сглотнул противный комок слизи в разболевшемся горле, однако сумел продолжить свою исповедь. — Потому что не приходилось видеть перед собой тебя и Рури. Там, на передовой, я сражался только ради себя и не видел ваших глаз, ваших страданий. Шун хохотнул совершенно не своим голосом, будто кто оплёл ему глотку колючей проволокой, а на глазах показались слёзы. — Но всё же я не мог не думать о вас. Среди фьюжеников нередко попадались девушки, и, когда завязывалась дуэль, внутри что-то переворачивалось с ног на голову. Разумеется, что и в этих дуэлях, как и во всех остальных, мог быть лишь один финал, один победитель… которым становился я. И вроде бы стоило вздыхать с облегчением, что остававшиеся на асфальте лужи крови не мои, но когда на месте обезображенных до неузнаваемости ошмётков мне виделся кто-то из вас, когда в это самое время, пока я радовался сохранности своей жизни, ты или Рури могли быть как эти девушки… меня выворачивало наизнанку. Его лицо побледнело ещё сильнее, пальцы сжатых в кулаки рук нервно дрогнули. — И мало-помалу мой разум скатывался в безумие. Такое, что всё чаще и чаще возникали мысли о побеге, о дезертирстве. С каждым днём эти чувства усиливались, душа болела и стремилась назад, в Хэртлэнд, к вам. И однажды я таки решился, однако… не успел уйти далеко — попал в засаду и во время поединка неслабо ударился спиной, одна из самых мощных атак отбросила меня к стене здания. Он замолчал, а Юто и без продолжения поняла. — Так твоя травма позвоночника… — Да, это случилось тогда. Меня нашёл один из наших отрядов, добрые люди выходили дезертира, того, кто хотел бросить сражение и убежать. Убежать… А ведь в те дни я не мог и двигаться — ноги отняло напрочь, нижней части тела будто и вовсе не было. Единственное, на что оставались силы — целыми днями лежать и сверлить бессонным взглядом потолок. Чудо ещё, что сейчас вообще могу ходить. Он покачал головой. — Но, право, лучше бы боги подарили иное чудо. Чтобы ты и Рури… Рури… Дрожь пробежала по его плечах, словно электричество. — Уверен, она меня ненавидит. Когда она погибала… как сильно она проклинала своего единственного брата, бросившего её, когда она больше всего в нём нуждалась? Как она страдала, не находя меня рядом? И… Сама мысль о том, что он собирался это сказать, выбивала из него дух, заставляя задыхаться, однако, ища поддержки в небесах, поднял к ним взгляд. — Вот идиот. Как я мог упустить что-то настолько важное? Хотя что сказать, такому эгоисту оно и не мудрено. Ребёнок… Как ведь я хотел того ребёнка, как мечтал услышать его… вернее её, Рури, первый крик, взять её на руки, прижать к сердцу… и залиться слезами, моля о прощении, об искуплении грехов. Как я этого хотел… но вместо этого только сотворил ещё более страшный проступок. Юто всё сидела, будто мёртвая. Молчала. Пред глазами — счастливое лицо улыбающейся Рури, её малиновые глаза, сияющие, будто звёздочки… и вдруг — лишённая последней капли души и чести девушка, охваченная пламенем, словно факел, судорожно мечущаяся фигура и недоношенное дитя, бездыханно лежащее на заляпанной кровью простыне. Юто осеклась, но от падения в пучину плохих воспоминаний её удержал Шун, схвативший её за руку и переплётший с ней пальцы. Девушка поражённо заглянула мужу в глаза, сердце распахнулось настежь — горячие, несколько торопливые, но искренние слова Шуна лились прямиком внутрь. — Прежде всего потому, что мать этого ребёнка — мой друг. Ты, Юто, была рядом всегда, одно твоё присутствие заставляло меня в особо тяжкие минуты давать себе пощёчины, убеждало двигаться вперёд и ничего не бояться. Я… перед Рури я всё же вынужден был удерживать фасад старшего брата, того, кто обязательно её защитит… с тобой же я мог позволить себе слабину в этих чувствах и… Чёрт! Скривившись, Шун выдернул руку, и Юто сразу ощутила скользнувшей по ладони холодок — до этого же, пока их руки были соединены, для Юто не существовало ничего. Только глаза напротив — золотые. И мир вокруг — золотой. — Шун… — Прости, — выпалил он, отчаянно пытаясь не смотреть на неё. — Прости, Юто. Серьёзно, я неисправим. Даже сейчас много говорю о том, сколько ты сделала для меня, и совершенно забываю обо всём, что пришлось вытерпеть тебе. Всё-таки… всё-таки, прежде всего, ты потеряла своего малыша. Юто широко раскрыла глаза и застыла, а Шун, не поднимая головы, как в лихоманке зашептал. — Прости, Юто, прости. Если бы не я, тебе не пришлось бы пережить ещё и это. Правда, ты была бы… куда счастливей… не подле меня. И всё — и кончились слова. Внутри сдавило настолько, что Шун не то что говорить — дышать больше не мог, только зубами скрежетал. И тут вздрогнул, будто это не пальцы осторожно взяли его за подбородок, а кулак ударил в челюсть. Право — лучше бы удар, подумал Шун, когда Юто приподняла его лицо, заставив посмотреть на неё. — Однажды, давным-давно, я наткнулась на одну мамину книжку. Как сейчас помню, что авторства она была Клариссы Пинколы Эстес, «Бегущая с волками» называлась. Хорошая была книга, интересная, пусть, к сожалению, многого я больше не вспомню. Одна только цитата осталась во мне, закрепилась намертво корнями в сердце тогда ещё юной девочки. Она звучала: «Любить — это значит остаться, когда всё в тебе кричит «Беги!»». Что-то огромное непонятное и из-за этого страшное заворошилось в душе Куросаки, когда он поднял взгляд на Юто. Она улыбалась, но как-то одними губами — глаза при этом оставались непроницаемыми, недоступными к прочтению затаившихся на их дне мыслей. — Это дословно. И я просто не могу оставить тебя одного, Шун, потому… как раз просто потому что я люблю тебя. Он — и окаменел. Резкое головокружение чуть не вынудило потерять равновесие, но Юто не позволила этому случиться — быстро схватила супруга за плечи и привлекла к себе, в объятие. Шуну вспомнилась их первая ночь, когда они стали близки ов всех смыслах этого слова. — Юто, я… я… — он обнял жену в ответ, вцепившись ногтями в спину, сминая ткань рубашки, в голос прокрались непрошенные слёзы. — Ты это ты, Шун, — она успокаивающе поглаживала его по волосам. — Человек, как и все мы. «Так и я…» — сама едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Она возвела взор к небу. Серая унылая пелена по-прежнему затягивала его, но яркое солнце продолжало светить сквозь разрывы между облаками. — Она простила тебя, — эти тихие слова заставили Шуна вздрогнуть, но Юто не выпускала его из своих рук. — Твоя сестрёнка… не ненавидит тебя. Шун тяжело выдохнул — камень на сердце не стал легче. Юто закрыла глаза — она знала, что берёт на душу страшный грех. Какое у неё право говорить за Рури, особенно ясно воскрешая в памяти каждую её слезу, каждую перекошенную болью чёрточку лица, острые слова и полный отчаяния взгляд? Но она понимала, что чувствует Шун, а потому просто молча прижимала его к себе. Как в ту ночь, когда для них пели цикады. Не знать, сколько точно времени они просидели вот так. Солнце уже разорвало облака на мелкие клочья, землю залил щедрый свет, где-то вдалеке послышались весёлые птицы — вроде и полегчать должно, если бы у прикипевшей друг к другу внутри проржавевшего каркаса серой пары не стоял пред глазами мрак, если бы воздух вокруг не казался таким тяжёлым. Так и сидели Шун с Юто да молча держали друг друга в объятии. У каждого на сердце так тягостно, что они даже сгорбились, и их длинные чёрные тени казались очертаниями гротескных горбунов. Хотя кто бы ни проходил случайно мимо обязательно подумал бы, что то сидят и не люди, а именно тени — глухие, немые и печальные. Так продолжалось, пока Шун первым не отодвинулся от супруги. Весь мрачнее тучи и с отдававшими механичностью медленными движениями он бережно взял руку Юто в свою. Ошарашенной девушке показалось, будто всё её нутро сжалось в крохотную точку, когда она поняла насколько ледяные пальцы её мужа. А Шун всего лишь горько усмехнулся, погладив большим пальцем гайку вокруг безымянного пальца жены. — И как мы теперь будем?.. Юто встрепенулась всем телом; нет, она не ошиблась: в глазах Шуна ясно читалась эта затянутая мутью пустота, имя которой Сомнение. Унизанная венами бескровная ладонь поспешила укрыть широкую и сухую от мозолей пятерню. — Будем как всегда. Вместе, — сказала Юто, глядя прямо в глаза супруга. Не промолвив больше ни слова, Шун поднялся с места и помог встать жене. Так и не отпуская рук друг друга да безмолвствуя, они дошли до дома. Их дома. — Шун, — первой осмелилась подать голос Юто, оказавшись на пороге. Она смотрела мужу прямо в глаза, на губах появилась слабая, но такая тёплая и искренняя улыбка. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Пусть тебя и не было рядом… тогда, но ты всё равно сражался ради нас. Спасибо. Шун ничего не смог сказать в ответ, лишь глаза его расширились и он тяжко вдохнул, отведя взгляд, а в выдохе послышалось дрожание сдержавшегося в последний момент всхлипыванья. Больше ничего не было сказано, однако теперь, после этих слов Юто, их молчание перестало быть заряженным тяжестью и напряжением — оно стало комфортным. В этом молчании и прошёл весь оставшийся день, казавшийся невероятно долгим. Супруги молчали даже когда по пришествию тьмы занялись любовью. Только тихие стоны и тяжёлое дыхание оставалось между ними. Кончив, они повернулись спинами друг к другу и заснули. Но где-то когда ночь миновала свой зенит и цикады решились после длительного молчания завести мелодичное песнопение, Шун приподнялся на локте и посмотрел на Юто, позволив себе слабо улыбнуться от вида её пусть белее луны, но спокойного спящего лица. Когда же заснул Шун, Юто пробудилась и осторожно коснулась его плеча, провела кончиками пальцев по руке, трепетно поглаживая. В скором времени чернило ночи принялось выцветать и утро понемногу начало зажигать горизонт, застав обоих Куросаки лежащими в объятиях друг друга. Вроде бы безмятежные и преисполненные покоем, однако реальность настигала их даже сквозь плотную пелену бессознания. Отголоски кошмаров всё ещё заставляли их вздрагивать во сне, но в любом случае и Шун и Юто успели твёрдо решить каждый сам для себя: время, когда им будет по-настоящему хорошо, ещё не наступило, но пока что, сейчас, они просто будут делать вид, что так оно и есть. Призрак с малиновыми глазами-звёздочками в последний раз тёпло улыбнулся, прежде чем навсегда раствориться золотистой пылью в первых лучах нового рассвета над возрождающимся Хартлендом.