Песнопения цикад

Руины всегда навевают грусть, но еще грустнее, когда знаешь, чем они были раньше.

Джордж Мартин, «Танец с драконами. Грёзы и пыль».

Чёрная миниатюрная тень мелькала в сером, рваном на клочья ночном тумане. Медленно, точно призрак, ступала она по пепельной россыпи, называвшейся когда-то тротуаром. Материя пространства и времени слишком толста, слишком удушливо плотна, дабы она осознавала, в каком мире находится. Город. Город-призрак. Город по принципу Шрёдингера раз — он есть. Небоскрёбы касаются небосвода, ставшего таким близким к земле много лет назад. Ветер гуляет по аллеям, качаясь в ветвях акаций, бросающих кручёные тени на асфальт. Витрины выстроены в ряд, вывески магазинов тихо поскрипывают, разрезая тишину и зазывая покупателей. Машины пристроены на парковке. Во тьме прорисовываются стройные фонарные столбы и дорожные знаки, возвышается трёхглазый светофор. Город по принципу Шрёдингера два — его нет. Грозные реактивные палачи, яростно рокоча в небе годы назад, сначала ослепили небоскрёбы яркими вспышками. Смотря их по телевидению, можно было бы залюбоваться, но эти зарницы разбили многочисленные стекольные глаза зданий, равнодушно разбросав осколки мелкие, как сказочную пыльцу, и крупные, как камни, на головы ничего не подозревающих прохожих в таком спокойном пространстве далеко внизу. Всполохи озарили иссиння-белое ясное небо, будто тысяча солнц, прежде чем ещё через мгновение огромными пылающими пулями спикировать в сонные артерии небоскрёбов, ломая им шеи и снося головы. Так эти безголовые призраки и возвышаются до сих пор, иногда выдавая свои переломанные кости-каркасы чёрными очертаниями на фоне матово-серого неба. Ветер воет волком. Он не может дозваться ни к одной акации. Обожжённые стоят они, обнажённые покойницы в чёрных саванах, заснувшие не обычным зимним сном, а вечной летаргией, которую ветер, вылей на них всю свою страсть в поцелуях, не сможет развеять. Асфальт может лишь быть невольным зеркалом, пластиной фотоаппарата, запечатлевшей несчастные деревья в их трупном окоченении. В тоске ветер перемещается к витринам, безнадёжно трепля закоптевшие порванные занавески, нет, просто клочья, обрамляющие обычно любившие выделяться индивидуальностью стёкла, пребывающие сейчас в немом ужасе: реактивные палачи воплотили их самый страшный сон – сделали близнецами. Ну да, раздражающие скрипением вывески не могут больше дать никакой подсказки, кто из них кто: гильзы оставили от них лишь дырявые подобия, бесконечные дожди с пеплом запустили необратимый коррозийный процесс, унося в небытие каждую букву имени того или иного магазина. И что в разбитых ликах витрин, что в запыленных стёклах машин проскальзывает одна и та же тень. Она проходит по кажущемуся бесконечным серому коридору, по сторонам которого на неё больше не смотрят ярко-жёлтыми взорами фонари. Не смотрят, и ночным мотылькам больше нет причины кружиться вокруг их голов. Вестницы Ноктюрны больше не живут в этом городе, и даже тихое трепание их крылышек не нарушает такой плотной тишины, от коей в любой момент можно отрезать кусок. Тень продолжает бесшумно ступать. Никакие заросшие ржавчиной лики дорожных знаков и ослепшие светофоры не могут остановить её, пресечь призрачное снование в этом погрузившемся в глубины вечной тьмы мёртвом царстве. Большом, и некогда счастливом, государстве, небо которого знало когда-то солнце каждый день, а ныне, пожалуй, даже забыло, как оно выглядит. Земля-барыня которого когда-то кичилась зелёными цветастыми коврами, а теперь нищая оборванка может лишь прикрыть себя толстым слоем пепла. Цокот ботинок, единственный звук в этом невольно герметизированном пространстве, прекратился. Их обладатель остановился на месте. Боль от тишины, невыносимо звенящей в ушах на какой-то момент прекратилась, когда ему показалось, будто где-то вдалеке послышался задорный девчачий смех. Увы, нет. Это лишь ворона, злобно сверкнув пустыми чёрными глазищами, отразившими единственный живой силуэт кроме себя, и пронзительно каркнув, вальяжно вскинула чёрные крылья. Хлопок тускло блеснувших перьев — разбойница растворилась в такой же чёрной ночи. Тень даже не вздрогнула и не вздохнула с облегчением. Она отучилась это делать с тех пор, как впервые услышала пронзительный сигнал тревоги, протяжный вой сирен. Она прекрасно помнила, как мирно спешащие по своим делам люди в один миг превратились в марионеток, управляемых лишь первобытным страхом, инстинктом самосохранения, когда они бежали, сбивая с ног подобных себе с одной лишь целью. Спастись. И сохраниться. Знала ли тень тогда, чем были эти бесчисленные оглушительные ревущие стальные птицы в небесах? Знала ли, почему они заплёвывали землю огненными шарами, сферами, с которых рождались разнообразные монстры, страшнее тех, коих она знала из сказок? Понимала ли она, отчего эти монстры, раздиравшие в клочья не успевших спастись горожан, превращая их в легко добытое мясо, обгладывая его со смачно трещащих костей, заляпывавшие опрятный асфальт зловонными реками свежей крови; эти монстры, оказываясь подле друг друга, соединялись воедино, буквально склеиваясь, образуя собой одного, ещё более страшного вурдалака? И почему ей казалось, будто люди в одеждах, сильно похожих на военные, с приспособлениями на руках, служившими ключевым устройством её обожаемой карточной игры, эти люди словно управляли теми чудовищами. Нет. Её мать, прекрасную черноволосую японку с удивительными серыми глазами, научившую её всем песням, которые сама знала, не искромсали на куски монстры. Спастись. И сохраниться. Однажды опрокинув её лицом вниз на жёсткий, залитый кровью асфальт, по ней пробежало десятки ног, превратившими изящную осанку в исковерканное месиво, запачкав сотнями подошв и разодрав в клочья так трепетно вышитое лазоревое кимоно, усеянное фантастическими цветами из золотых нитей. Дальше тень-дитя помнило лишь, как с затянувшихся стеклянной поволокой глаз потекли горячие градинки слёз. Помнило вид своего искажённого безумно улыбающегося отражения в алом ручейке, пробивавшемся из-под такого родного лица, каждое утро желавшего ей доброго утра и каждого вечера — спокойной ночи. Чьи губы, словно прикосновением бабочки, целовали в лобик, а белоснежные изящные руки заботливо подтыкали одеяло. И крик. Она помнила крик, в котором утонула вся её сущность, затмив собой целый мир, окрашиваемый в алые тона, а затем просто во тьму. Тень встряхивает головой и захлопывает руками уши. Нет. Тишина вновь раскинулась плотным непроницаемым одеялом над её головой. У этого города нет пульса. Сердце давно остановилось. «Хорошо», — подумалось безмолвной тени, отнявшей ладони от ушей и набравшей в себе силы для нового шага. Нового шага по чёрной пыли. Пыли под ногами, будто волнами колышущей из стороны в сторону тихий хрупкий силуэт. Он продолжал бесшумно передвигаться, согрешив лишь одним единым дрожащим выдохом, покинувшим грудь. Тень поплотнее укуталась в рваный чёрный плащ, хлеставший её по ногам краями, точно укусами скользких змей. Очередной дрожащий выдох слетает с обветренных губ. «Пора домой», — подумала она, обнимая себя руками и встречаясь пустыми аспидными глазами с таким же беспросветным серым небом. Да, между ними есть общее. У одного, раскинувшегося над головой, отсутствует луна, а у других — живой блеск. Из обоих вытянули душу. И обратно не вернули. Медленно плыл безмолвный силуэт, ступая по почти разрушенному мосту. Стяжавшие горькость пепла морские волны беззвучно вылизывали хлипкие опоры. А объятия Ноктюрны становились всё холодней и холодней, возрастая по всей мере её любви к одиноким путникам. Но в один момент тень останавливается, и пелена стужи соскальзывает с её силуэта. Вот и дом. Единственное место, которое она ещё может так наречь. Вокруг темно, мрак обосновался в каждом закоулке, на каждом стальном листе, каждом миллиметре полуразрушенного, лишённого крыши ангара. Тьма. И лишь один силуэт, словно хромированное изваяние, застывший на пороге, выдаётся необычайно ярким. Волны теней от рваного навеса над головой колыхаются на его лице. Этот высокий парень, скрыв нижнюю половину лица за тёмно-алым шарфом и опёршись о косяк, держал руки скрещёнными на груди и смотрел прямо на приблизившуюся тень. Могильная тишина. Остановилось даже сердцебиение, но тень, почти скользя, медленно начала приближаться. Силуэт напротив просто замер, старясь не дать приближающемуся выскользнуть из поля зрения. Шаг за шагом. Ближе и ближе. Скрытый за стёклами тёмных очков пристальный взор притягивает вышедшего, нет, почти и не человека даже, а бледного фантома из холодного чёрного тумана. Он смотрел на неё, «фантома», как заклинатель смотрит на змею, но она не извивалась перед ним — она шла ровно, по струнке, словно на тоненькой полоске твёрдой почвы под ногами, а вокруг разинувшая пасть, приглашающая сорваться в себя бездна. Она шагала к нему, будто не способный сопротивляться огромному магниту маленький гвоздик, но она не посчитала бы себя им: скорее этот взгляд, когда тот, кто перед ней, искусно отточенным движением снял очки. Вот и эта острота. Истинная острота. Острота настоящего орлиного взгляда, острота тех самых сотен гвоздей, острота заточенного для экзекуции кинжала. Но страха не было: девушка со стальными аспидными глазами будто действительно была железной девой — она не дрогнула, когда тяжёлая рука с размаху залепила ей звонкую пощёчину. Она просто прикрыла глаза на мгновение, стараясь не вникать в пульсирующее чувство саднящейся от боли щеки. Продолжая держать на лице беспристрастную маску, она мысленно улыбалась: она знала, что в своих мыслях парень перед ней уже отрезал себе кисть за свой поступок. Улыбка сползла с её воображаемого лица в подсознании. Нет. Она не хотела, чтобы это произошло. И всё из-за неё. — Где тебя носило? — голос, сдерживающий в себе электрические разряды, заставил её открыть глаза и посмотреть на снявшего с лица алый шарф человека, всё так же не отрывающего от неё взгляда. Пронзительно-золотые глаза, так похожи на кошачьи, встретились с тускло-аспидными. Обладатель кошачьего взора невольно вздрогнул, а «железная дева» сделала про себя двести девяносто девятую пометку, что давно она не видела эти зрачки в расслабленном расширенном состоянии — они всегда были, как ей казалось болезненно, узкими. Будто какая-то тяжёлая холодная ладонь сжала сердце и не желает его отпускать. Что бы не давило на него, — а девушка по имени Юто прекрасно знала что, — оно и делало обладателя сиих зрачков похожим на представителя Felis sylvestris[1]. Она, однако, ничего не ответила: напряжение и усталость зажали всё её мышцы и надавили на голову. Но не успела она сделать шаг внутрь ангара, на самом деле не приветствовавшего её теплом как и сама улица — её плечо сжимает ещё одно крепкое прикосновение. — Юто, — на этот раз она расслышала в его голосе уже совершенно другие нотки. Словно несколько искорок вспыхнули в одночасье, пытаясь осветлить её мысли, прочитать нечёткие буквы ответа. Но это невозможно: чёрная стройная тень почти полностью спряталась в тени ангара, да и расшифровать что-либо в смоляном затылке или завитках переброшенной вперёд косы было за гранями возможного. И Куросаки Шун, как и всегда, готовился к тому, что выстуженная ночью тень, к которой он и прикоснулся сейчас, выскользнет и скроется во мраке ангара, совершенно не одарив его вниманием, но он бы и не был собой, отпусти её просто так: — Я собирался идти искать тебя. Где ты была? И он не видел как уголки её губ, пусть и устало, но слегка приподнялись. В данный момент он напомнил ей больше Felis catus[2]. — Извини, — сколько прошло времени с тех пор, как она перестала бояться своего хронически простуженного, совсем утратившего малейший девичий оттенок, низкого голоса. — Надо было сказать тебе, но ты был слишком занят. Она сбросила его цепкую ладонь лёгким движением плеча и прошла внутрь ангара. Прогуливающийся по нему ветер немного глушил удушающий запах свежей краски, растворителей и прочей ремонтной химии. Взгляд Юто прошёлся по крыше, вернее, огромной дыре неизменно подставляющей в плохую погоду их «уютное» жилище под холодные дожди. Но девушка знала: бесполезно говорить Шуну, проследовавшему за ней неслышно для обычных ушей, но вполне заметно для неё, что-либо о переезде. Куросаки всегда имел эту вкоренившуюся в саму его сущность привычку, — пожалуй, «вкоренившаяся» и есть то самое кодовое слово, описывающее её как нельзя лучше, — никогда не оставлять своего. И именно в этом аспекте, казалось Юто, и проявлялось одновременно два очка как в пользу одного, так и другого вида Felis. — Слушай, — сказала она ему, продолжая разглядывать его старания привести это место в порядок, так напоминающие засыпание песчинок в огромный сосуд площадью в это само здание, — тебе не кажется что это бесполезно? Она не могла не думать так, глядя на новые, проступившие на стенах из-за дождей клочки ржавчины, соседствующие со свежевыкрашенными участками. — Бесполезно? — переспросил Шун в такой манере, будто он просто неправильно расслышал, но, когда подтверждения в виде обращённого на него внимания Юто не последовало, добавил: — Странно как-то слышать это от тебя. «Странно», — отозвалось эхом подсознание девушки, но сознание услужливо заставило его замолчать. К девятнадцати годам Юто успела пересмотреть каждую устоявшуюся в своей голове аксиому. Некоторые из них даже переписать. И, к сожалению, слово «бесполезно» также было привнесено в её лексикон. Ведь вряд ли когда она сможет забыть, — разве что целенаправленно ударит себя головой об стену или бордюр или будет пить таблетки, постепенно отнимающие память, — всё то, что она, да и не одна она — Шун тоже, что они пережили за все эти годы. Изначальная паника, хаос, отсутствие всех благ, к которым привыкли жители их прежде никогда не знавшего трудных времён и неустанно поражавшего всех своим блеском и роскошью города. Тогда Юто, маленькой наивной девочке, казалось, что вся её красочная, оснащённая высокими технологиями сказка будет длиться вечно, но злая тётенька Судьба распорядилась иначе — именно сказочные технологии положили конец её карамельным грёзам. Оставалась лишь одна приторная надежда в сердце и ничтожные крохи во рту: никогда не знавший бед город не был готов к настоящей гуманитарной катастрофе. И младое чумазое дитя тринадцати лет, и без того худощавое, а голодом высушенное окончательно, в потёртых старых лохмотьях и рваных башмачках, но твёрдо державшее в костлявых пальчиках карты, это дитя не знало слова «бесполезно». Это дитя ненавидело даже одно его звучание. «Бес-по-лез-но, — вкушая его, проговорило сие чадо в душе Юто. — Не нравится. Слишком горькое» Но взрослая тётенька Юто, похожая на эту девочку, но нет, не просто похожая — они фактически близнецы, лишь волосы второй тогда ещё достигали кончиками поясницы и не были запыленными и слегка запорошенными слишком ранней сединой, — Юто-онэ-сан прогнала из своей раскалывающейся от боли головы девочку, превратив ту в маленькое серое облачко, в один момент растворившееся на тёмных задворках её сознания. — Нам следует поискать другое место, — вновь обратилась она к Шуну, а затем умолкла. Чёрная кошка по кличке Память заскребла ей горло, но Юто лишь упорней сосредоточилась на её манипуляциях: — Не думаю, что мне следует напоминать тебе, почему. Не следует. Куросаки Шун сам всё понял. Он сделал пару шагов и сравнялся с Юто. Она достигала ростом всего лишь ему до плеча, но превосходила его умом и умением выразить многотысячные мысли всего несколькими словами во много йот. Но и сам Шун более чем прекрасно понимал, что приводя в порядок это место — он ввергает своё сердце в стылые глубины боли. Его всплеск отдалённым эхом рождает другое: громкий смех, такие обыкновенные, для многих в этом городе ставшими непривычными, будничные разговоры, топот ещё одной пары ног кроме Шуна и Юто и песни. Маленькие и такие изящные, но столь поднимавшие дух песни, прогонявшие прочь давящую на голову и расплющивавшую целиком тишину. Куросаки понимал, что если присмотреться, то в стальных листах, коими оббиты стены этого ангара, можно увидеть призраков света во тьме: его самого, Юто и… «Проклятье!» — выругался он в своих мыслях. Конечно. Ведь теперь вместо мелодичных песен они вынуждены слушать по ночам лишь песнопения цикад. — Я понимаю, — сквозь сцепленные зубы ответил Шун, потирая пальцами одной руки стёртые и саднящиеся костяшки другой, заодно чувствуя противное жжение шелушащейся, поражённой химикатом кожи. — Но ты сама прекрасно понимаешь, почему, нет, ты-то как хочешь, а я не уйду отсюда. Невыносимо горячий, но такой взбудораживающий огонь вспыхнул в его душе, отразившись яркой искрой в глазах. — Никогда. Тринадцатилетняя девочка отпихнула на жалкую долю секунды Юто-онэ-сан и преподнесла измождённой бледной оболочке в мрачных одеяниях бесценный подарок – искреннюю улыбку. Пусть немного и отдающую острой болью, но счастливую: хоть где-то обычно стойкая «железная дева» сумела синхронизироваться с горячосердечным солнечноглазым оболдуем подле себя. — Извини, что не предупредила, Шун, — молвила она, продолжая держать взгляд прикованным к блистающему своим отсутствием потолку. — Я была в патруле. — Как так? — ответил он, также пытаясь синхронизировать направление своего взгляда с её. — Разве сегодня твой черёд? — На самом деле нет. Мой должен был быть дня через три, но пришлось поменяться с Акасакой-саном. — Поменяться? — не так быстро как следовало бы проговорил Куросаки, будто бы распознав ту точку в пасмурном небе, куда смотрела Юто. — У сэмпая что-то стряслось? В этом городе по Шрёдингеру, призраке бывшего вальяжного мегаполиса, ещё остались такие же, как и они — люди, не пожелавшие покидать родные стены, а сражаться и, ныне, продолжать в них жить. Даже если от этих стен остались обугленные, обсыпавшиеся руины. Но верные дети своего города, они и ещё около ста пятидесяти человек, остались возрождать и поднимать свою маленькую родину с пепла. Глупо, конечно, ожидать, что былая роскошь возродится в момент, как легендарный феникс, многие сдались и сбежали, но они готовы делать всё что потребуется, дабы иметь свой крошечный, микроскопичный, но такой родной мир, с которым их связывают узы бесконечных воспоминаний. На этой почве и возникла определённая связь между гражданами нынешнего города по Шрёдингеру: все друг другу если не братья и сёстры, то сэмпаи и кохаи точно. — Ничего страшного, не волнуйся. Ты ведь знаешь его жену, Юкинэ-сэмпай? Она родила третьего сына. Мороз ударил Шуна между лопаток. Он действительно видел последний раз Юкинэ-сэмпай, когда она приносила им с Акасакой-сэмпаем горячий обед. Они тогда работали на плантации томатов в супермаркете, как раз на том месте, где когда-то располагался отдел с томатной пастой. Вот это ирония, думал ещё Куросаки: под плиткой маркета, которую он с юных лет помнил всегда блестевшей подобно глянцу, почва оказалась весьма фертильной. Хотя Акасака-сэмпай, добродушный мужчина тридцати двух годов, пусть его лицо и укрыто сеткой чересчур ранних морщин, смеялся, что никакая почва не сравнится с его собственной плодовитостью. И вправду, как помнил Шун, его любимая Юкинэ под ветхим, но заботливо вышитом собственными поражёнными тремором руками кимоно, скрывала сокровище, дававшее о себе знать тогда лишь пока ещё не слишком округленным животиком. — Вот как? — выдал смешок Куросаки. — Думаю, надо будет завтра первым делом навестить их, — он посмотрел на Юто и хитро улыбнулся. — Урожая баклажанов хватило более чем на два десятка ящиков и… Девушка опустила голову и с той же равнодушной маской на лице пригладила вверх и без того заглаженную туда лиловую чёлку, открывающую высокий лоб. — …урожая капусты, насколько помню, было ящиков с десять, да? Ну, тогда завтра ты отнесёшь им, в соседний район, парочку того и другого. Ладно, Шун? Тот тихо выдохнул и почесал затылок. Да, эта девица всегда умела обломать ему всё настроение. Но с другой стороны, как его взгляд сейчас скользнул по её лицу, она неизменно вызывала в нём самое что ни есть твёрдое уважение. Чёрная непроницаемая мара со взором твёрдым, как сталь, и тяжёлым, как свинец — такое впечатление она производила в глазах не знающих её. Действительно похожая на тень: Шун никогда не мог и представить, даже больше — ему казалось бы просто дико, будь эта девушка блондинкой или рыжей. Шатенкой ещё куда ни шло, но он привык только к такому её образу: «железная дева» с чёрными, такими же как эта накрывшая их сентябрьская ночь, волосами. Куросаки привык и к её всегда тяжёлому взгляду — он был одним из тех немногих людей, что могли испытывать лёгкость с этой девушкой. — Извини, — сказала она, зевая и прикрыв рот кулаком. — Я очень устала, правда. Три часа ночи. Пойду ополоснусь немного и лягу спать. Ты, наверное, тоже не слабо вымотался, — подняла на него взгляд. — А, ну есть немного, — он слегка затормозил, когда их глаза встретились. Тихий цокот ботинок, но эхом отбивающийся от металлического пола, дал знать, что Юто отправилась наверх. Шун остался внизу. Он отвёл взгляд вниз и в сторону, в некую абстрактную точку, и закусил губу. Всё верно. Он привык к её тяжёлому взгляду, потому и ценил больше всего на свете, когда в её глазах, таких как это мрачное небо над головой, пусть и слабо, пусть и один-единственный, но зажигался крошечный звёздный огонёк. И Куросаки действительно больно сдавило в груди осознание, что ему больше радовал бы глаз румянец на её бледном измученном лице, нежели горячо багровеющий след удара. Что самое отвратительное — его рукой.

***

Жуткое утомление сжимало тело Юто в своих цепких объятиях. Переложив косу на левое плечо, девушка дотронулась кончиками пальцев до огромной укрытой налётом ржавчины бочке. Лёгкая рябь пошла по глади, а черноволосая ощутила, как тепло точно так же разошлось лёгкой волной по уставшим мышцам. Юто невольно улыбнулась своему отражению. Она не была в ладах с этой девушкой, чей образ всегда вырисовывался на воде. В глубине души они схлестывалась в борьбе: две юницы, обе неестественно бледные, будто обескровленные, миндалевидные глаза коих словно навсегда затянутое грозовыми тучами небо, беловато-розовые губы обеих неаккуратной формы едва ли помнят улыбку, и длинные чёрные волосы, заплетённые в косу, жёсткие и запыленные, как пакля. Эти две девицы составляли одну сущность, пусть каждая искренне ненавидела вторую. Одна — за слабость. Вторая — за силу. Но сейчас обеим все равно: они объявили о временном перемирии, соприкасаясь пальцами сквозь водяное зеркало. Они улыбались друг другу. Две юницы в полной гармонии. Благодаря Шуну, разогревшему воду. Чёрный плащ, галстук, зелёная рубашка, тёмные брюки, ботинки — всё превратилось в бесформенные комки на полу. Юто поёжилась и обняла себя за плечи. Холод шарил по обнажённой коже, но девушка собрала все силы и перебросила косу назад. Подрагивающие пальцы расплели её, и Юто ощутила беглое удовольствие от рассыпавшихся по спине волос, легонько щекочущих её. Девушка почувствовала очередной наплыв дрожи. Она привыкла к холоду. Холод, считала она, лучше, чем гореть в адских кострах во время дуэлей. Но лезть в не слишком горячую воду полностью ей не хотелось, потому она, просто взяв стоящий рядом ковш, исказила собственное расплывшееся по поверхности воды отражение, зачерпнув побольше. Поток студёной воды обрушился на неё сверху, смывая прочь грязь и тревоги — всё ещё сохранившаяся теплота накрывшей тело девушки водной завесы расслабила её чуть более чем полностью. Юто любила чистоту. Она достаточно свыклась с грязью, поэтому чистота была в неком смысле её манией, даром богов. Потому-то она и не терпела заскоки Куросаки, когда ему в иной раз было лень поднять задницу и убраться за собой. Юто не понимала значения слова «хаос», и тем более ей было невдомёк, как в чём-то может отсутствовать порядок. Это была причина номер раз, почему неким феноменом было совместное проживание её и такого как Шун. Поистине огромная луна развеяла чёрный мрак и мягким серебристым светом укутала худощавый, почти дистрофический, силуэт у бочки с уже выстывшей водой. Юто, вытершись царапающим кожу жёстким старым полотенцем и выкрутив волосы, прошла босиком по отражающим ночное светило лужицам на холодном полу. Одевшись в небрежно брошенную Куросаки рубашку, она вышла из маленькой комнатки и направилась в другой конец ангара. Юто действительно очень любила чистоту. И вид, представший перед ней, не мог не заставить её обречённо вздохнуть. Луна, заглядывающая в не до конца заколоченное окошко под обрывком крыши, озарила весь этот «идеальный порядок» в помещении. Прямо впереди по курсу, у стены, располагалась старая облупленная тахта, застеленная полинявшим шерстяным пледом. Весь путь от порога и до неё был завален всяким мусором: какие-то кучи старой бумаги и фольги, металлические крючки-дрючки, жестяные пустые банки, судя по едкому запаху, из-под краски. Две керамические кружки на треснутом табурете у порога невольно привлекли внимании Юто. Нетрудно понять, где чья: моющих средств под рукой никогда не имелось, но девушка всегда держала свою посуду как можно более чистой. В отличие от Куросаки — бурые кольца на внутренней стороне его посудины, которые невозможно отодрать уже даже наждачкой, давно стали обыкновенным дизайном. Среди всего этого антуража, на тахте, и расположился любитель всего этого «стиля модерн». Шун вытянулся, закинув ноги на спинку несчастной мебели. Сделав из ладоней «замок» и заложив руки на затылок, устроившись поудобней на плоской, точно валик, подушке без наволочки, парень совершенно выглядел не к месту. Сняв с себя только синий плащ, висящий сейчас на спинке деревянного стула без ножки, он лежал одетый, но всё равно — коралловая майка и чёрные брюки вкупе с почему-то опять закрывавшими глаза солнечными очками создавали впечатление, будто Куросаки отдыхает на пляже под палящим солнышком, а не в холодном ангаре под бледной луной. При звуке шагов Шун дёрнулся и приподнял очки, окинув взглядом приближающуюся к нему девушку. Он нахмурил брови, глядя на то, как она перебросила влажные волосы вперёд, приглаживая их руками. — Эй, Баклажаниха! Куда это ты идёшь с мокрыми волосами? — усмехнувшись, спросил он. Девушка резко остановилась, словно кто хлопнул её тяжёлой ладонью по плечу, и с совершенно безразличным выражением лица взглянула на довольного собой парня. — Если ты ещё помнишь, — заметила она, — подача электричества уже давно накрылась в этом городе. Так что будь здесь фен, а это приспособление тоже кануло в лету, то был бы он просто бесполезной штукенцией. Так что звиняй. Высушиться за пять-десять минут никак не получится. — Но в любом случае я не могу пустить тебя в постель с мокрой головой, — Шун перевернулся набок к ней и приподнялся на локте. — Ещё получишь какой-нибудь отит или менингит… — …это будет на твою голову, — усмехнулась девушка. — Знаешь, работай сейчас система AR или Solid Vision, эта ситуация могла бы послужить отличным поводом для дуэли, да? Шун? Тот выпустил смешок и передёрнул плечом. — Ну, чего нет, того нет, — ответил он. — Последний резервный электрогенератор навернулся около трёх лет назад. Заряжать батареи дуэльных дисков стало невозможно. — Единственным способом проводить дуэли по старинке, как тогда, когда дисков ещё не изобрели, — Юто пожала плечами. — Но людям нынче не до карточных игр… Сам знаешь почему. Тоска сжала сердце Куросаки, распоров когтями орган, и парень почти по-настоящему почувствовал горький привкус во рту. Можно даже сказать — от его сердца оторвали целый кусок, оставив орган кровоточить. Сочиться, стонать, плакать кровью. В былые дни Куросаки Шун был отличным дуэлистом, и пусть дуэли и… стали причиной того, почему ныне их жизнь идёт именно за этим сценарием — где-то в глубине души, ещё оставшуюся в неком количестве, после того как огромную долю он потерял вместе с возможностью сражаться, он всё ещё любил старую добрую, привычную с детства карточную игру. И дуэлист внутри него бился в страшной агонии, осознавая, что навыки постепенно начинают ржаветь. Как ржавеет и вся его былая жизнь, память, хоть какие-то приятные воспоминания в тёмные времена в этих стенах, которые он и спасал вот уже почти два дня, не щадя своих сил. Он спасал от ржавчины каждый миллиметр металлической стены, где иногда внутренним взором, памятью мог видеть тени себя, Юто и… Цикада, затаившаяся где-то под развешенным на стуле плащом, завела печальную трель. — Я надеюсь, ты случайно не трогал моего «постельного» полотенца для ремонта? — спросила Юто, вновь приближаясь к тахте. — Не-а, — зевнул Куросаки, снова откинувшись на спину и заложив руки на затылок. — Но по-любому спать с мокрой головой не есть хорошо, Баклажаниха. И уже в который раз Шун чувствует на себе всю тяжесть этой неразумной привычки обзываться. А именно вынудившую его ухнуть, сконцентрированную на собственном животе, по которому Юто не преминула пройтись, прежде чем оказаться на своей половине тахты. — Какого… ты творишь?! — само собой возмутился «потоптанный», потирая чрево и меча молнии в сидящую в постели девушку, подстелившую большое махровое полотенце на свою подушку и сейчас просто расчёсывавшую волосы старым гребешком с некоторыми сломанными зубцами. — Пф! — прыснул от смеха Шун. — Неудивительно, что ты всегда такая лохматая. Та ничего не ответила. Но её взгляд, способный превратить всегда горячую территорию у экватора в ледяную пустошь, дал понять, что шутить ей не хочется, а Куросаки просто повёл себя, как не вовремя тявкнувшая собачка. «И впрямь «железная дева»», — подумал он. Через некоторое время «дева» отложила гребень в сторону и уложилась на спину. Не настолько длинные как когда-то волосы всё равно легли на подушку блестящей волной. — Знаешь, а в отсутствии электричества есть своя прелесть, — улыбнулся Шун. — Луна кажется такой огромной и особенно яркой. — Верно, — подтянув на себя плед и положив руки на живот, согласилась Юто. — Всё верно. Луна не любит электричество. Она отлетает далеко ввысь, отторгаясь от укутанного в столь неприятный искусственный свет города, потому и кажется такой маленькой и совсем невзрачной. Звёзды тоже. Они меркнут и вовсе исчезают, из-за того, что считают бесполезным делом тягаться с городскими огнями. Оттого ночное небо над городами всегда пустое, — улыбка исчезла с лица девушки, скатилась, как очередная капелька воска со свечки рядом на тахте. — Мама рассказывала мне когда-то. Улыбка растаяла и у Куросаки. Ну вот. Снова он нечаянно затронул болезненную струну души этой девушки. Струна, струна, струна… Их совокупность рождает поистине прекрасную музыку. Шун бросил взгляд на пристроенную у стены напротив гитару, самозабвенно пылящуюся, так как давно уже ничьи пальцы не вызывали мягких переливов, колышущих воздух и ласкающих слух. Куросаки прекрасно понимает философию струн. И он знает, что если повреждена или лопнула хотя бы одна — музыка не будет прежней. А подобрать новую, дабы она пела в гармонии с остальными, изливая точь-в-точь те же мелодии, что и прежде — трудно. Если не сказать нереально. Цикада, после некоторого перерыва, продолжила голосоведение. Куросаки знал, чем он задел хрупкую струну Юто. Ибо сия же была уничтожена и у него. Струна Юто была изящной черноволосой японкой, научившей остальные струны девушки воспроизводить её мелодии, хотя они никогда не знали выхода с её души и уст. Струна Шуна была… Он предал себя самому страшному проклятию. Ибо образ его некогда самой любимой струны начал растворяться в памяти, таять, как тает на солнце сверкающая роса, и он не в силах вспомнить каждый блеск, каждое радующее глаз блистанье. Поэтому Шун отлично понимал, что он зацепил у Юто. — Извини… — За что? — повернула к нему голову девушка. — Ну… — Нет. Он не был намерен тянуть эту струну дальше. — За то, что я тебя ударил. Огонёк на свечке вспыхнул ярче. Так и улыбка вновь заскочила на губы Юто. — Ничего, — девушка перевернулась на бок в сторону к Куросаки. — Я прекрасно тебя понимаю. В следующий раз, если что, буду предупреждать. Шун ощутил жар на щеках. Эта девица раскусила его твёрдый орешек и добралась до скрытой за твёрдыми скорлупами внешнего поведения причины. Как и всегда. «Экстрасенша», — улыбнулся себе в мыслях Куросаки. — Ладно, — зевнула Юто и подложила руку под слишком плоскую неудобную подушку. — Давай спать. Я устала. Шун сел на постели и дотянулся до свечки, огонёк на которой испуганно затрепетал при приближении пальцев, но, увы, его жизнь прервалась, когда эти самые стёртые и привыкшие к предсмертным уколам огня подушечки загасили его. — Спокойной ночи, Юто, — сказал Куросаки и встрепенулся, когда вспомнил кое-что: — Стоп. Слушай, ты же ничего не ела, вер… Его не слушали. Его игнорировали, приоткрыв губы и уже тихо сопя. — Ну, Баклажаниха, — ухмыльнулся Шун, не боясь снова получить в живот за свою ремарку. Он тоже устроился поудобней, гадая, насколько быстро сон одолеет его. Ещё одна непонятно откуда взявшаяся цикада, создавшая с прежней шалуньей дуэт, ответила «Не так быстро».

***

Пророчество умолкшего ближе к утру дуэта цикад сбылось. Шун, пусть даже и закрыв глаза, не смог отключиться полностью. Он догадывался, что ночь понемногу уступает свои права утру по тому, как сходила понемногу чернота неба, уступая сероте, которая, в свою очередь, преобразится ещё спустя некое время в фиолетовость, а затем в розовость. Куросаки мог считать часы не по часам, отсутствующим напрочь, а по собственному сердцебиению. Но тогда получается, что время идёт в несколько более ускоренном темпе. Однако Шуну безразлично течение секунд. Ему важней всего, дабы его сердечные ритмы были идеально синхронизированными с ещё одним сердцем прямо подле него. Его обладательница сжалась и тихонько выдохнула. Она поёжилась и подтянула кусающийся плед себе почти под шею. Холодная постель. Шун давно привык к этому. Как и к тому, что они с Юто делят её. У каждого из них своя половина, но границы не столь чёткие и в попытках хозяев согреться ночью и вовсе стираются. Однако ночной мрак всё равно разделяет их души, их подсознания, пусть двое на одной тахте и находятся совсем близко друг к другу. Когда Шун видел Юто спящей, образ «железной девы» в его воображении рушился, распадался на осколки, оставляя в пределах понимания реального лишь эту такую похожую на малышку девушку. Эта девушка, всегда так храбро сражавшаяся против врагов в дневное время, в ночное не в силах справиться с чудовищами в собственных кошмарах. Создавалось впечатление, что Юто, даже и желая проснуться, не может — мир грёз заключил её в цепкие, душащие объятия и не хочет отпускать. За ней словно гонятся толпы монстров и она, мечась по кровати, словно одержимая Дьяволом, пытается спастись от них. Дыхание прерывистое, глаза за плотно закрытыми веками дрожат, мокрые волосы залепили лицо, ставшее белее самого идеального полотна, губы непрестанно дрожат, с груди вырываются хриплые стоны, а иногда даже и вскрики. Когда на и без того потрёпанной старой простыне появилась ещё одна дыра, созданная вцепившимися в рыхлую ткань ногтями, Шун, ранее не способный прижать Юто к себе из-за её «беснования», наконец сумел заключить девушку в объятия. Та изо всех сил дёрнулась, будто попалась в лапы жуткого чудища, но в следующий миг успокоилась, словно Дьявол испарился с её вымученной плоти. Черты лица, искажённые усталостью и напряжением, разгладились, и выражение стало больше напоминать мирно спящего младенца. Шун запустил руку в её волосы. Всё ещё мокрые. Как же долго они у неё сохнут. Нет, ей действительно лучше спать на боку, дабы не заморозить голову. Сердце Куросаки больно сжалось и выстыло. Влажная чёрная прядь прилипла к щеке Юто, и немножко высеченная она напоминала трещину, раскалывающую белый, точно мрамор, лик. Шун поторопился убрать прядку, заправив её за ухо, и провёл костяшкой по щеке девушки, вытирая оставшийся от волос влажный след. Рубашка, которую парень так небрежно оставил сегодня после собственного мытья, сейчас была на Юто и уже успела изрядно промокнуть от мокрых волос и измяться от постоянного перекатывания девушки с одного бока на другой. Предмет одежды целиком и полностью превратился в мятый комок, но Шун, он давал ясный отчёт своим мыслям, был даже и рад. Его одежда теперь пропитается её запахом. Духом, ароматом Юто. Куросаки улыбнулся и провёл ладонью вдоль спины девушки, скользя пальцами от лопаток и до поясницы. Второй рукой он взял Юто за подбородок. Большой палец прошёлся по приоткрытым губам. Обветренные, сухие, как заметил Шун. Она совершенно не заботится о них. А ведь когда-то они были такими мягкими, нежными… Куросаки отлично знал это, ибо давно попробовал их на вкус в первый раз. На самом деле эта привычка спать вместе тянется корнями ещё с тех времён, когда в их городе некуда было деваться от не прекращавшихся денно и нощно боёв и приходилось ночевать в пыльном метро, прямо на рельсах, в тесноте вместе с остальными людьми. Вряд ли когда Шун сможет забыть это, ровно как и ощущение такой близости с тринадцатилетней девочкой, вечно сжимавшейся и подтягивающей во время сна колени к животу, этой позой напоминая знак вопроса. Вопросом же стоявшим в глазах каждого жителя города, за которого цеплялся взгляд Куросаки, всегда было одно и то же. Когда всё пошло не так? Никто не знал ответа. Не знал и Куросаки Шун. Он просто знал, что ему было, что защищать. Поэтому лишних вопросов он и не задавал. Он хорошо помнил, как надоедавшая ему своим песнопением цикада не давала ему спать. Наверное, только ему одному, так как в темноте зала метро отовсюду звенела тишина, лишь время от времени нарушаемая чьим-либо сопением. Но он и не скрывает, что в какой-то мере благодарен был тому назойливо стрекотавшему насекомому. Шун согнал его со своего плеча, и цикада приземлилась на черноволосую головку лежавшей рядом девочки. Семнадцатилетний тогда ещё парень не сразу услышал странные прерывчатые звуки, доносившиеся из-под уткнутого в служивший подушкой пиджак лица соседки, но, когда те добрались до его уха, он вздрогнул. То были всхлипывания. Занавесившись волосами, девочка в засаленном сером сарафане буквально душила себя слезами, лёжа лицом вниз и обнимая дрожащими руками жёсткое, дырявое покрывало. Шун искренне терпеть не мог девичьих слёз, и причина этому была твёрже гранита. Этой причиной была ещё одна девочка, обнимавшая тогда его сзади, накрывшись с ним одним одеялом. Девочка эта первой решилась заговорить с тихонько плакавшей ровесницей, выглянув из-за спины своего старшего брата. Да. Первым колокольчиком к налаживанию контакта была та девчурка с искренней, широкой и всегда счастливой улыбкой. Куросаки Рури. Именно она тогда заставила девочку рядом с ними поднять на них заплаканные аспидные глаза. Сердце Шуна пропустило в тот момент громкий удар, и парень почти даже и не слышал, какой разговор завязался между двумя девочками. Он смотрел на черноглавое дитя перед собой. На бледном личике всё ещё слабо поблескивали не успевшие высохнуть ручейки слёз, которые девчушка размазывала рукавами рваной блузки. Нос был сильно раскрасневшимся, губки сильно кривило выражение боли, пусть они и пытались показывать улыбку в разговоре с Рури. И улыбка та… действительно очень походила на улыбку самой Рури. Шун очень не любил слёзы своей сестры, но и к улыбке этой отношение у него было неоднозначное. Рури всегда пыталась выглядеть счастливой. Но что это за такое эфемерное счастье, когда улыбка — механическое поднятие уголков губ, а глаза стеклянные и мёртвые, и на их дне плещется мрачными волнами боль, коей хватило бы на тысячи и тысячи ещё таких же как и они детей, в одночасье лишившихся детства? И утративши это самое детство, грубым ударом выброшенные в тёмные чертоги понятия «взрослая жизнь» трое детей решили держаться вместе всегда. Сообща бороться, сообща пытаться сделать жизнь вокруг себя чуточку лучше, сообща пытаться просто жить, а не только выживать. Один год казался им целой вечностью. Надежда на светлое будущее теплилась в их сердцах, не остывая ни на градус, даже наоборот — с каждой новой победой над врагами она росла и росла. Пока однажды Куросаки Рури не… Юто дёрнулась в руках Шуна и сквозь сон зашипела. Парень встрепенулся и ослабил хватку: он так увлёкся воспоминаниями, что не заметил, как сжал девушку до хруста костей. Юто по-прежнему не выглядела расслаблено, даже находясь сейчас не в реальном мире, и Куросаки мысленно проклял себя за поедавшую его хроническую бессонницу. Сумей он заснуть, держа эту сжавшуюся во внутренней судороге девушку в объятиях, возможно, он смог бы попасть в её подсознание и отбить осаждающих её ночные видения монстров. Увы. Как он в своё время не смог отбить Рури с хватких лап врагов — так и нынче он не в силах ничем помочь Юто. Он может лишь поглаживать вторую по волосам, прижимать её к себе как можно теснее, дабы она забыла пускай ненадолго обо всех тех боях, слезах, кровях и войнах. Пусть хотя бы в прерывном сне она найдёт покой. А Шун будет просто её обнимать и целовать. Но не так как это было в самый первый раз, когда поцелуй напомнил ту самую цикаду, мгновенно запрыгнувшую и спрыгнувшую с места, а скорее нежно и лёгко, как приземление бабочки. В тот самый первый раз, конечно, как и последующие Юто ничего не чувствовала, как и сейчас, потому Шун и позволял себе подобные вольности. Да, он жалок. Вот так позволять себе касаться её губ своими. Один уголок, второй, нижняя губа, верхняя. Так мягко, так лёгко. Ведь бодрствуй Юто, неизвестно как отнеслась бы она к подобным ласкам. Отчасти именно эта боязнь неизвестности, — «боязнь» — самое презираемое Куросаки слово в лексиконе, — вынуждала его пальцы, каждый рефлекс и движение быть осторожными. Раскрой девушка сейчас глаза и прочитай в его собственных «странные» мысли — их многолетней дружбе пришёл бы конец. Да и воображаемый подсознанием призрачный образ Рури, всё никак не способный покинуть Шуна, также неизвестно как бы на это посмотрел. Конечно, сестрёнка всегда подкалывала Куросаки, когда же он с её любимой подругой станет больше чем «просто друзьями». Но как бы Куросаки-младшая отреагировала на сие безобразие? Когда старший, так явственно холодком в спину чувствующий её присутствие, всё равно запустил ладонь под рубашку Юто и замороженными в отсутствие горячей воды пальцами провёл ниже живота, усмехнувшись девушке в губы, убедившись в своей правоте насчёт её «лохматости». Рука скользнула выше к плоскому животу, и ухмылка исчезла с губ Куросаки. Нет, ему определённо следует будет встать пораньше и хорошенько накормить эту дистрофическую девицу. «Рури… Юто…», — в стотысячный раз задал себе вопрос Шун. Новообразовавшийся секстет цикад, приветствующих первый румянец сонно-фиолетовых небес, помог Куросаки в стотысячный раз решиться ответить самому себе чего же он хочет от этой черновласой подле себя, ненароком пнувшей его коленом в живот, когда его вторая рука слишком уж увлеклась прощупыванием «сердцебиения» под тканью её рубашки. То есть, его. Верно. Всё его — её. Всё её — его. Первые розовые лучи прорезали стылый предрассветный воздух, а Шун всё так и обнимал Юто, иногда легонько целуя её в лоб, прогоняя тяжёлые ночные кошмары, когда она вновь вздрагивала и ёжилась. Лодыжка девушки выбилась из-под кусающегося пледа, и Куросаки принялся растирать её своими ногами, чтобы согреть. Наконец Юто улыбнулась сквозь сон, и её лицо обрело мирное выражение. И здесь, наконец Шун, сумел полностью с ней синхронизироваться. Всё его — её. Всё её — его. Его сердце трепетало. В животе разливалось приятное тепло. Температура кипения флюидов внутри способна была бы согреть без всяких дополнительных средств обогрева в самом сердце Арктики. «Рури… Юто…», — в сто тысячи первый раз вопросил себя Шун. Как ведь Куросаки желалось, дабы у него с черновласой было ещё кое-что общее. [1] Felis sylvestris — лат. Кот лесной. [2] Felis catus — лат. Кот домашний.