Песнопения цикад

Привыкнешь выживать – забудешь, как жить.

Юрий Алкин, «Пробуждение».

Сердце уже буквально трещало в груди по швам, но она всё продолжала бежать. Она проклинала в тот момент свои длинные волосы, беспрестанно хлеставшие её по лицу и мешавшие обзору. Видимость представала перед слезящимися глазами всплесками огня и дыма. Стёртые подошвы ботинок окончательно уничтожались раскалёнными и иззубренными осколками, камнями и пеплом. Дуэльный диск пережимал сломанную руку, и девушке приходилось балансировать всем телом по склизкой поверхности. Где-то недалеко кричали люди. Неистовые, нечеловеческие крики превратившихся просто в куски мяса. Дыхание срывалось. С приоткрытых губ вырывались царапавшие горло хрипы. Но она старалась захлебнуть каждый позывной к крику. Однако мерзкое чавканье зловонной красной жидкости под ногами выдавало каждый шаг. Наводило на след догонявших её чудищ. Ближе, ближе… Несколько пар злых жёлтых сверкающих глаз выхватили из темноты желанную добычу. Девушка решилась оглянуться через плечо. Немой крик застрял в горле. В груди всё сдавило. Зрачки болезненно сжались. Она почти по-настоящему почувствовала, как кривые лапы с когтями-лезвиями настигли её. Свалили на залитый кровью тротуар. Возили по нему, перекидывали, перебрасывали, будто тряпку. Разрывали кожу, вспаривали грудь, разворачивали рёбра, рвали сердце… Глубокие борозды-царапины на обнажённых рваной белой юкатой бёдрах ещё сильнее начали жечь. Убегающая стиснула зубы. Слёзы вырвались из-под плотно захлопнутых ресниц и улетучились за ветром, не очистив щёки от сажи. Координация сбилась окончательно. Нога соскользнула с чавкающей поверхности. Стылый сырой воздух стряхнулся ударом ослабшего тела о металл. Девушка с перекошенным от глухой боли лицом повисла на неприступных, запертых на тяжёлый замок вратах. Схватившись обеими руками за решётки, она попыталась потянуть преграду на себя, но та не сдвинулась ни на миллиметр. Напряжение оковало худые болезненно-бледные руки тупой болью, и девушка в конце просто сползла на и так разбитые до крови от постоянных падений колени. Но всё ещё продолжая держаться за решётки руками, будто умоляя холодные мрачные врата отвориться. Но те не внимали безмолвным слёзным мольбам. А по иную сторону врат разливался смех. Совсем как солнце он согревал воздух, колыхавший пёстрых бабочек и пробивавшиеся сквозь роскошные наряды сакуры лучики. Нежно-розовые лепестки порхали на ветру и залетали в открытое окошко, обрамлённое золотисто-жёлтыми газовыми занавесками. Малышка, ещё достаточно полненькая и розовощёкая для своих пяти годиков, сидела посреди комнаты на застеленной оранжевым покрывалом кровати. Она, напевая под нос песенку, проводила свадебную церемонию дуэльной карты и маленькой фарфоровой статуэтки улыбающейся японочки. Книжки, игрушки и прочие безделушки были аккуратно сложены в большой цветной ящик. Мама с папой гордились своей доченькой, росшей такой любящей «полядок». Малышка улыбалась во весь рот, самой искренней младенческой улыбкой, считая «невесту» в своей ручке настоящей красавицей. Тогда ещё это дитя не осознавало себя симпатяшкой, пусть все в округе и твердили её родителям, какая у них лапочка-дочка. Очаровательное чёрноволосое чудо. Всегда румяное личико никогда не теряло счастливого выражения, а большие аспидные глазки благородной миндалевидной формы — живого блеска. И лепестки сакуры украшали чернявую головку малышки почти как маленькую химэ. Но улыбка на губках сверкала ярче самого драгоценного венца в мире. Где-то непонятно откуда послышалась сюита невидимой цикады. Несколько мгновений — солнечное видение растворилось, как брошенная в воду рассыпчатая позолота. Её осадки опалили лёгкие девушки. Выжгли весь кислород. Вспыхнувший в глазах огонь сбавился до последней искры, прежде чем полностью выгорел, оставляя лишь холодную серость. Жизнь теперь — просто пепел. Солёновато-горькая чёрная жижа, утекающая с оставшихся навсегда приоткрытыми губ. Стекающая, безвозвратно пачкающая и без того априори грязную юкату. Жадное рычание заглушило и так оглушавшую тишину. Что же, неприступные врата пусть на миг познали тепло. На краткий момент до того, как оно багрово-алым цветом уползло вниз. Вниз. Это теперь для неё единственный путь. Вниз. С распоротой, будто обыкновенная подушка, спиной. Только содержимое несколько жиже перьев и алее лебяжьего пуха. Вниз. Все образы стёрлись с головы. Острые когти нажали на до последнего трепетавшую в груди и вроде бы надёжно спрятанную кнопку «Delete». Вниз. Безнадёжно шмякнувшись о сырые камни. Будто девушки по имени Юто никогда и не существовало. А был лишь сосуд, на семьдесят процентов состоявший из крови. И на сто процентов чаяний, надежд и мечтаний. Тело рухнуло наземь. Душа — в стылые глубины небытия. Нагая и беззащитная новопреставившаяся душа вновь возвратилась в блаженное состояние. В дремотный непроглядный мрак. Где тепло, приятно и сыто. Где совсем не холодно и нет страха. Хочется съёжиться ещё сильнее, запереться в физической и духовной оболочке ещё плотнее. Обнять себя руками. Пожелать, дабы густые волосы скрыли полностью, как скрывает что-либо цвета ночи плащ волшебника. Всё. Всё что угодно. Лишь бы не смотреть туда. Вверх. Где толща тёплого пространства переливалась светом, лучи коего рыскали по всему тёмному надёжному пространству. Еле дышащими заламывающимися призрачными «руками» они пытались схватить «эмбрион», но не успевали, умирая, растворяясь, рассыпаясь на фотоны. Но один лучик всё же сумел коснуться сонного чела. Вверх. Чахоточный, уставший взгляд поднялся туда. Два ярких солнца притягивали его. Вверх. Внутренние барьеры разрушились. Расправились невидимые крылья, нагнавшие на обнажённое тело и душу стынь. Стужу, вымораживающую изнутри полностью. Уютное тепло улетучилось, осталось на дне. А маленькое тело устремилось туда. К паре невыносимо манящих золотых солнц. Вверх. — …то… Юто… Юто! Выше и выше. К белоснежному колышущемуся свету. Глубокий вдох. Лёгкие залила так внезапно превратившаяся в горечь сладость. С мелкими, за миг исчезавшими вкраплениями солёности. А свет всё ближе и ближе. Он согревал, обволакивал кожу, точно самый дорогой, самый нежный шёлк. Сияние самого солнечного дня в году. И вот озаряющие девственную белизну солнца. — Юто! Просыпайся! Это они. Столь искристые и сверкающие. И такие взволнованные. Утренний свет стоял ореолом вокруг обеспокоенного наклонившегося к ней лица. Расплывчатая картина действительности начала помаленьку собираться, улучшать своё качество, и Юто наконец заметила ещё и пепельное небо над головой. Девушка лежала на постели, раскинувшись, словно кукла со сломанными шарнирами. Не то, что конечности — ни один сустав не желал подчиняться ей. Плед огромным бесформенным комком сполз на пол почти полностью. Простыня смялась до безобразия, и грубые складки вдавливались в спину. Утренний холодок скользил по обнажённой коже. Шун навис над девушкой. Так близко, что их дыханье переплеталось. Внутри Куросаки что-то непрестанно щекотало. Живот сводило какой-то невыносимой карамельной тяжестью, точно тягучей патокой разливавшейся от непонятной горячей точки там и через туловище, грудь, горло, прямо полыхающей стрелой в чело и просто приятным теплом до самых кончиков пальцев. Шун едва ли мог держать на вроде бы крепких руках свой вес. Опасение выстукивало в груде схожий с африканским трамтарарамом ритм. Девушка под ним, ещё не вышедшая окончательно из мира грёз, чем-то напоминала цветок поутру. На белоснежной коже поблескивали, точно роса, крохотные бусинки влаги. Хриплое дыхание, испускавшееся из полуобнажённой рубашкой груди, чем-то походило на предрассветный сонный ветерок. Осадки слёз сверкали на длинных тёмных ресницах. Приглядевшись, Шун с грустью отметил про себя, что когда-то они были гораздо пушистей, а нынче просто вылиняли. Но не они беспокоили Куросаки больше всего. Эти глаза. Всё ещё мутные ото сна они были похожи на подточившее асфальт дождевое озерцо. Серость морозила душу смотрящегося в него, а тусклая поверхность по-прежнему слабо колыхалась ветром, словно успокаивающим её от недавней непогоды. Волосы девушки, всё так же слегка влажные и за ночь ещё хаотичней рассыпавшиеся на подушке, опять раскалывали её тело подобно трещинам. Но эти глаза и были теми самыми маячками, отличавшими хрупкую фигуру от твёрдой породы. Уж слишком ясно колыхались в них свечения трепещущейся души. Чрезмерно наверняка можно было разглядеть там отголоски сердцебиения. Дрожащими губами девушка трижды прошептала «Баку съешь!»[1]. Шун твёрдо отчеканил в мыслях модель желаемой сказанной фразы. И именно это и помогло ему опуститься ещё немного ниже на локти. Ближе к похожей на испуганную птичку девушке. Однако в момент, когда лёгкое дыхание девушки осело на коже почти суховеем — все слова улетучились с головы, оставив лишь… — Ты как? …буквально вопрос ни о чём. На миг Шуну показалось, будто призрачные свечения в глазах Юто превратились в живые искры, но он так и не успел рассмотреть. Девушка, по-прежнему находясь в положении близкому к каталептическому, напросто отвернула лицо. Она попыталась бросить взгляд в сторону своей чашки с водой, но помешала слеза. Почти обескровленная, слабо подрагивающая ладонь сжала рубашку в области сердца. Юто прикрыла глаза, и от слезинки осталось лишь крохотное тёмное пятнышко на подушке. — Воды… — слабый хрип вырвался со скривленных посиневших губ. Шун дрогнул. Страшный чёрный зверь словно полоснул и его по сердцу. Парень сорвался с места, освободив лежащую под собой подругу от его собственной тени, даровав хоть толику тепла, ниспадавшего пускай и с пасмурного неба. Сквозь мрачное небытие, в которое погрузилось сознание закрытыми глазами, Юто слышала, как цепочка шагов хаотично извивалась туда-сюда от неё и обратно, и когда девушка приподняла веки, её кружка была уже прямо перед ней. — Вот, — Куросаки кивнул на посудину, так как вид Юто ядовитыми спорами распространялся его мыслями в форме «Способна ли она нормально соображать?». Хвала Небесам, его опасения не сбылись. Девушка перевернулась на бок и, пусть как-то и с трудом, но сумела приподняться на локоть. Конечности жутко занемели, однако Юто всё же смогла собрать все свои силы и сесть в постели. Молча кивнув, она приняла чашку из рук Шуна. — Спасибо, — сипло шепнула она, поднеся её к совсем высохшим губам. В груди Куросаки что-то больно ёкнуло, и он отвернул лицо. Жадные глотки слишком уж напоминали ему впечатления человека, долгое время задерживавшего дыхание по какой-либо причине и после ненасытно глотавшего кислород, не обращая никакого внимания на грозящиеся разорваться от такого лёгкие. Осушив кружку до самой последней капли, Юто хрипло выдохнула полной грудью и протянула посудину назад Шуну. Тот взял её, на мгновение дольше, чем требовалось бы, задержав свои ладони на пальцах девушки. «Слишком костлявые», подумалось парню. И слишком холодные. Юто, однако, совершенно не обратила внимания на эту задержку, больше рассматривая, насколько сильно помялась рубашка. Еле слышно вздохнув, Куросаки вернул кружку на место. Когда он снова обернулся, у него не возникло никакого удивления от вида Юто, со всё ещё застывшей полудрёмой на лице, но так сосредоточенно искавшей кое-что под подушкой. Шун заранее воспроизвёл в мыслях этот вопрос, прежде чем тот покинул губы девушки. — Где мой нож? Юто раз за разом приподнимала подушку, рыскала туда-сюда по постели, но на её слитую из чёрной прожжённой пластмассы фигурку японочки не было и намёка. Для девушки эта кажущаяся на первый взгляд безделушкой вещь была единственным спасением в непроглядных чертогах сновидений. Только запускав руку под подушку еженощно, нажимав на крохотную кнопку в районе сердца фигурки и чувствовав приятный холод выкинувшегося лезвия, даже если оно и не прекращало сечь подушечки пальцев, Юто могла чувствовать себя спокойной. Она привыкла к этому — её кожа вообще свыклась со всем, огрубев в совершенно неженственной манере. Да и подумаешь какие-то царапинки и мелкие шрамы на пальцах. Главное, что лишь вооружённой Юто могла завершать очередной раунд на задворках подсознания, оставшись при этом живой. — Где он? — переспросила девушка, продолжая шарить ладонью под простыней. Куросаки даже показалось, будто на этом обычно спокойном лице проявились мазки беспокойства. Но парень ничего не ответил. Не сводя глаз с Юто, он стал неспешно подходить к ней. — Я просто убрал его, — ответил и, когда взгляд проясневших в отличие от неба над головой глаз взметнулся на него, уточнил: — Он у меня, — кивнул головой в сторону развешенного на стуле плаща. Юто, прежде замершая на четвереньках, так и не отводя глаз от парня, села на колени, выпрямив спину столь грациозно, сколько может истинная девица восточных кровей. — Почему? — От этого слова по коже Куросаки прошёлся электрический разряд. В тех, кажись на первый взгляд, спокойных глазах определённо было нечто от зверя. Шун, преодолев разделяющую их дистанцию, остановился, будто налетел на невидимый барьер. Вроде бы так мирно устроившаяся на постели Юто сейчас напоминала ему волчицу в своём логове, глазевшую на него, точно на потревожившего её покой. Эти серые глаза окончательно избавились от дремотной плёнки, и во взгляде явно прослеживалась собачья угроза накинуться с клыками. Кое-как высохшие волосы напоминали свалянную шерсть. Юто сидела с отточенной до абсолюта ровной осанкой, однако положение ладоней на коленях всё равно навевало мысль о возможности внезапной атаки. Неизвестно, сколько могло бы промчаться ураганов между этими застывшими в утреннем свете силуэтами, не дрогнувшими при этом ни клеткой, если бы один из них не вышел первым с иммобилизованного состояния. Шун протянул руку Юто, но затем согнул её в локте, засучив рукав. Сердце девушки мгновенно обожгло пламя пореза. Подобного тому, криво зарубцевавшемуся давным-давно на локте Куросаки. Когда ночные демоны терзали Юто, единственным ключиком к защите и был её нож. Он отгонял кривые кровожадные тени, вновь очищая цвет её сновидений, преобразуя кромешную черноту в звенящую в ушах и поддёргивающуюся рябью серость. Но однажды этот кусочек потускневшей стали чуть не изменил своему изначальному предназначению, заданному владелицей. Ценой мог быть глаз Шуна… но стала лишь рука. Девушка, ссутулившись, тихо вздохнула. Она вновь села, на этот раз спустив ноги на пол. Напряжение рассеялось подобно утреннему туману над их городом. Это спросонья лохматое существо, потянувшееся за выпавшим из кармана на простыню маленьким гребешком и, перебросив волосы вперёд на плечо, принявшееся расчёсывать их, чем-то напоминало Куросаки десятилетнюю девочку. Действительно тяжело давался пониманию тот факт, что эти маленькие бледные ладошки, с трудом орудовавшие этим самым гребешком сейчас, держали когда-то оружие и не раз окунались в кровь. Эти тощие пальцы, столь крепко державшие карты, кажись, не вырвешь их оттуда, неспешно то потопали, то выныривали из слабо запорошенной проседью копны. Завиток за завитком и словно колдовства помощью взлохмаченные патлы минут через десять превратились в аккуратно зачёсанную косу. Отложив гребешок в сторону, Юто провела ладонями по всей длине и, заправив выбившуюся прядь за ухо, подняла глаза к небу над головой. — Чертовски много времени у тебя оно забирает, однако, — с откровенно скучающим видом заметил Шун, успевший надеть свой плащ и устроившийся на стуле задом наперёд, уткнувшись подбородком в спинку. — Знаю, — тихо ответила Юто, по обычаю, пытавшаяся вычислить по и так всегда затянутому небу, плотности и насыщенности цвета облаков, вероятность дождя. — После визита к Акасаке и Юкинэ-сэмпай мы присоединимся к работам в блоке C. — Но всё равно, что так долго? — выдохнул Куросаки. Юто опустила голову, буквально почувствовав тяжесть неба у себя на челе. — Просто. Просто этот маленький ежедневный ритуал мистическим образом успокаивал её. — Кстати говоря, — выдохнул Шун, поднимаясь со стула. — Рубашку на родину. Юто подняла на него глаза. — Прямо немедленно? Парню крупно повезло вовремя повернуться в сторону выхода, спрятав этим самым наметившуюся на лице краску. — Время завтракать, — перевёл тему он, удаляясь. — Так что ты тут шевелись. И пять минут после Юто уже спускалась на первый этаж. Кто-то, а она подтверждала каждое слово поговорки «Успеть одеться, пока горит спичка». На краткий миг Шун метнул в неё взгляд, прежде чем снова вернуться вниманием к огню в «очаге»: месту в полу, где были сняты стальные листы, обнажая землю, и этот участок был обложен палёными кирпичами. Содержимое большого котла, подвешенного на железных опорах, шипело и испускало густые клубы прозрачного пара. На решётке рядом успел спечься «десерт». Не успел Куросаки и рта открыть, как его рубашка оказалась прямо у него перед носом. — Вот, — кратко молвила Юто, бегло изучая взглядом их «полевую кухню». — Хм? — немного опешил Шун. Этот комок оказался слишком близко к его лицу, и он ещё раз убедился, что его одежда и впрямь впитала в каждую нить, каждое волокно лёгкие нотки духа девушки. Куросаки взял рубашку с её руки и положил себе на колени, в свою очередь доставая кое-что из кармана: — А вот твоё, — он протянул тот самый выкидной нож Юто. Спрятав его в свой карман, та заняла своё место у «очага», напротив Шуна. Она ещё бросила полный сомненья взгляд на котёл. — Только не надо противоречить собственным словам, — заметил это Шун, насыпая в свою миску картошку. — Целыми днями торчать на стройках, но игнорировать при этом обед. Забыла, что ли, тот случай на прошлой неделе? Куросаки протянул вторую наполненную до края миску. Юто грустно посмотрела на неё и еле слышно вздохнула. Нет, она не забыла тот размазавший мир перед глазами голодный обморок, чуть не заставивший её полететь с тридцатиметровой высоты вниз головой. Благо, Шун в последний момент поймал её за руку там, на краю платформы, и притянул к себе, крепко прижав к груди. Не окажись его рядом — Юто не сидела бы сейчас здесь. — Так что не глупи, — с набитым ртом заключил Куросаки. Этот парень так увлёкся пережёвыванием плохо проварившейся картошки, что даже и не заметил такую призрачную, столь нетвёрдую, но настолько расслабленную, почти счастливую улыбку на губах подруги. Впрочем, не удивительно. Девушка ведь спрятала её за миской. Закончив с этим блюдом, Юто обратила внимание на десерт. Печёное, со сверкающей с пылу-жару корочкой, лакомство на палочке. — Хорьки? — Угу, — подтвердил Шун опознание спёкшихся до неузнаваемости зверьков, вытирая рот рукавом собственного и так потрёпанного временем плаща. — Два дня назад были мыши, перед ними крысы… но не птицы, верно? Их не будет в меню никогда. Ответ вырисовался сам в остро сверкнувших золотых глазах. Может, оно и глупо считалось бы… нет, определённо глупо. Однако в данной ситуации Шун мог уловить ниточку мыслей Юто, тянущуюся из клубка её привычки лишний раз позволить голове поболеть от недоедания. Ведь разве можно есть тех, с кем обычно привык сражаться бок обок? Пусть сам Куросаки всегда боялся, что однажды «запасы» грызунов кончатся и тогда… Вдруг Юто поднялась на ноги и направилась в противоположный конец помещения к обветшалой тумбе. Раскалённая игла проткнула Шуна изнутри, пробила насквозь голову. В полумраке того угла он заметил это не сразу, но воистину орлиное зрение пришло вовремя в помощь. И не обмануло. Он сумел распознать вытянутую из оставленного там рюкзака слегка помятую пачку. Точно подхваченный вихрем Шун сорвался с места, бросив надкушенного хорька на грязный пол, и, схватив кухонный нож, настиг уже сдёрнувшую хрустящий целлофан девушку. — Какого хрена?.. — Кажется, что парень превратился в змея. Что голосом, что мёртвой хваткой ладони вокруг худенького запястья Юто. Даже взгляд, и тот словно пытается загипнотизировать, вытянуть из блеклой пары серых глаз напротив, просто без выражения смотрящих перед собой, ответ: — Откуда оно у тебя?!.. Шуна разрывало изнутри желание взять и выбить эту проклятую пачку с её рук, схватить Юто, прижать к себе, провести пятернёю по макушке. Но… — Сато-сан просто хотел поделиться со мной, — всё так же невыразительно произнесла Юто, пустым взглядом глядя на успевшую показаться наружу одну оранжевую «волшебную палочку». — Хороший антидепрессант, говорил он. Куросаки стиснул зубы до боли, успев мысленно сцепить ладони на шее командира их строительной бригады. Этот старый вечно небритый жирдяй с куревом в хронически нечищеных зубах всегда норовил оказаться поближе к девушке и «помочь» ей во время работы. Шун едва ли мог сдерживать себя, чтобы просто-напросто не заехать ему под дых и сбросить с пятидесятиметровой платформы. Этот сволочь… Но что Юто? Голову Шуна не прекращали прокалывать сотни тысяч игл, стоило ему только вспомнить, как шесть лет назад Юто бы просто выкинула треклятую пачку к чертям собачьим. Или нет. Она бы сразу отпрянула и поморщилась, протяни ей кто эту штуку. Но это была Юто тогдашняя. А Юто нынешняя… Тонкое запястье хрустнуло под напором хватки Шуна, и девушка выдернула руку. Из-под чёрного кожаного напульсника растеклось огромное красное пятно. Кожа, в месте где были пальцы Куросаки, побелела. Совершенно игнорируя застывшего, целиком и полностью окутавшего её вниманием парня, Юто слегка поёжилась и кончиками пальцев обхватила «волшебную палочку». Но не успела рука ещё отвыкнуть от болезненного давления, как её снова поймали в неприступный тесный жест. Лишь на этот раз к разгорячившейся от разыгравшихся нервных импульсов плоти прижималось холодное лезвие. Блеск на острие кухонного ножа и золото глаз Шуна сверкнули в одночасье. — Юто, — рявкнул парень, держа весь свой стан ровно, подстраивая весь вид под своё внутреннее, точно выпрямленная до угрозы разорваться нить, состояние. — Брось это. Немедленно. Куросаки сам не знал, на каких богов ему стоит полагаться, чтобы защитить целостность этой своей нити, когда глаза Юто наконец удостоили его вниманием. — А если нет? — Эти два стеклянных шара вглядывались в лицо Шуна так блекло, но парень чувствовал крохотные микрочастицы льда, просачивавшиеся в каждую его клетку, замораживающие каждый нерв. И единственным контр-выпадом и бронёй одновременно для Куросаки могло быть только одно. — Если нет — отрежу кисть к чертям, — Да. Это его собственное сердце, полыхавшее в температуре гораздо выше четырехсот пятидесяти одного градуса по Фаренгейту, обвило его нервы жидким пламенем, помогши плотнее вжать лезвие в белоснежную кожу. Вокруг них полыхал пожар. Огненная стихия пожирала все ненужные декорации окружающего мира. Пусть физически ангар так и продолжал спокойно кутаться в полумрак лишённого солнца утра. — Хорошо, — Дуэль пасмурных глаз против солнечных вовсе и не думала прекращаться, вступив в следующий ход. — Один обрубок. Если что, будет и второй? Куросаки заглушило собственное биение взбесившегося сердца. Во рту невыносимо пересохло, однако новый глоток воздуха не принёс облегчения, ибо был удушливей суховея. — Будет, — механически, совершенно не узнав своего голоса, ответил Шун. — Если вздумаешь это сделать — будет. Шун вздрогнул и почти осёкся, когда почувствовал, как худое запястье в его хватке, доселе державшееся твёрдо, в один момент обмякло. Что-то внутри парня издало краткий глухой стон, когда ему показалось, что в резко оживших серых глазах блеснули слёзы. Но гипотеза не нашла своего подтверждения. Лицо, поглощавшее его внимание, отвернулось от него, а взгляд занавесился лиловой чёлкой. Хватка ослабла, и Юто спокойно убрала свою руку. Пачка с оранжевыми «волшебными палочками» отправилась обратно в пыльное небытие старого рюкзака. — Юто, — моргнул Шун, оцепенев от самого её вида: здесь, в полумраке, девушка действительно сошла бы за бледного фантома. — Спасибо, — тихо сказал «призрак» и вернул свой взгляд к Шуну. На обескровленных губах застыла такая же полуулыбка-тень. — Давай вернёмся к еде, а? Затем соберёмся и пойдём к Акасаке-сэмпаю. Я правда очень хочу встретиться с Юкинэ-сэмпай. Давно её не видела. Конечно, Шун не знал этого, но на сей раз улыбка Юто вовсе не была дежурной маской.

***

Холод, как всегда, распростёр свои крылья над этой горной местностью. Давно уже здесь не было жары. Солнце обычно просвечивало из-за плотной завесы облаков, лишь иногда умудряясь пробиваться сквозь неё, а та столь всеобъемлюще заслонила синеву что, кажется, будто небо и вовсе жизни лишилось. Город по обычаю встречал их пустотой и блеклостью. Трудно поверить, глядя на эти улицы, что когда-то краше их было не сыскать во всей Японии, если не считать Токио, конечно. Люди не прекращали сновать по ним туда-сюда не прекращавшимся потоком жизни, будто кровь по железно-стеклянно-бетонным венам. Центральные районы, казалось, вообще никогда не засыпали: галдящая молодёжь, яркие харадзюку, кичившиеся своим разнообразием и не прекращавшие зазывать к себе клиентов магазины и забегаловки с едва ли закрывавшимися дверьми, транспорт, с шумом передвигавшийся по осветлённым трассам. И глаза каждого перехожего не прекращали сверкать то ли от искорок-огней вечно бодрого города, то ли от осознания собственной удачи родиться, переехать или, проще говоря, просто жить здесь. Даже в самый тёмный ночной час город поддерживал свой пульс… А сейчас? Начало первого дня. Вокруг тишина. Где-то иногда треснет сухая ветка, раздавленная сначала подошвами, затем деревянными колёсами. Раскрасневшись в лице, Шун старался держать дыхание, буквально запрягши себя в самодельную телегу, нагруженной несколькими довольно крупными ящиками. По нескольку раз в пару минут он дёргал плечом, стараясь поправить ремень сумки с ружьём. — А теперь напомни мне, — отозвался голос с телеги. — Для чего ты меня сюда запроторил? Юто сидела там, обхватив руками колени и прижав их к животу. Не то чтобы она сама оказалась там: едва ли девушка успела загрузить в их транспорт последний ящик с капустой, как пара хорошо знакомых рук обхватила её за талию и оторвала от земли, как маленького ребёнка. Юто не успела даже слова сказать, как оказалась, по сути, в одном статусе с нагруженными овощами ящиками. Они ещё толком и не въехали в центр, — конечно, с такой загруженной телегой и физическая подготовка Куросаки не очень помогает, — но девушка уже чувствовала себя, мягко говоря, неудобно. Но вовсе не из-за окружавших её ящиков. — У тебя есть возражения? — сквозь сжатые зубы переспросил Шун, вытирая влагу со лба. Юто молчала. Она не сводила глаз с его уже изрядно мокрого затылка. От пристального взгляда заболели глаза. Но Юто и не думала отводить взгляд. Роговица совсем высохла и начала жечь, но девушка не собиралась даже моргать. Она просто не могла. Да и не хотела прогонять отпечатавшийся на сетчатке образ. Даже если всего лишь спину. Эта спина… Воспоминание всё же заставило девушку прикрыть глаза. В уютном полумраке огоньки десятка свечей, пульсируя, синхронизировались с её сердцем. Лёгкий холодок нагонял на её кожу пупырышки, но в списке волнения оно стояло чуть ли не на последнем месте. Уставшие после тяжёлого дня на стройке руки едва сжимали мочалку. Еле отдающая теплом вода просачивалась сквозь пальцы, тяжёлые мокрые волосы залипли на обнажённой спине, но Юто, почти не следя за своим изрядно полинявшим и почти сползшим с груди полотенцем, полностью погрузилась сознанием в каждое движение своих рук. Мочалка захватывала каждый сантиметр спины Куросаки. Мягкий свет переливался на влажной коже, лишь в некоторых местах глушась на шрамах. Смывая пыль и пот, Юто подсознательно старалась задержать на них подушечки пальцев. Такой болезненный рельеф… Нет, Шуну вовсе не было больно. Больно было, как только эти багровые борозды пролегли на его спине, небрежно вычерченные безжалостными когтями. На самом деле эти отметины ещё долгое время не давали спать ему спокойно. Словно огонь палил кожу — и только конкретные холодные пальцы могли его приглушить. Лучше любого пантенола, лучше любого бальзама — лишь они могли прикасаться к выгравированной на его спине памяти о прошлых битвах. Эта спина… Вряд ли бы Юто сказала сие в слух, но она давно полюбила её. И словно электрический разряд колол подушечки пальцев, очёрчивающих линии лопаток и скользящих вверх вниз по позвоночнику… искривлённому от допустимой траектории на несколько градусов больше нормы. И вот опять. «Опять он глупости творит», — подумала Юто, поднимаясь на ноги. Не обращая ни малейшего внимания на не прекращающие перекачиваться по пыли колёса, она спрыгнула с телеги. Встряска транспорта заставила Шуна, не отводившего взгляда от дороги впереди, остановиться. — Чего творишь? — он обернулся через плечо к обтряхивающей себя девушке. Вместо ответа она перебросила косу назад и настигла его несколькими широкими шагами. Юркнув в «упряжку» поближе к Шуну, она тоже схватилась за ручку и взглянула на удивлённого парня. — Что смотришь на меня как ворчливый старик? — безапелляционно высказалась Юто. — Какого… — уже приготовился возмущаться Куросаки, но тотчас умолк. Девушка устремила взгляд в небо и прикрыла глаза, глубоко выдохнув. Шун вздёрнул бровь. Он не имел ни малейшего представления, сколько усилий только что приложила его подруга, чтобы сдержать смешок. Смех сквозь слёзы. А ведь Шун и вправду понемногу начинал напоминать старика. Пожалуй, не одним даже поведением. — Ты спал сегодня? — тихо спросила Юто, опустив взгляд в землю и начав катить телегу дальше. Куросаки последовал её примеру. Молчание между ним и Юто давящей холодной пеленой нависло сверху. И девушка поняла, что ответ отрицательный. Ещё во время завтрака, она заметила, как свечение костра подчеркнуло очередную новую морщинку вокруг его понемногу начавших тускнеть и терять блеск своего золота глаз. — Я спрошу у Юкинэ-сэмпай, какие снотворные травы у неё имеются. Всё же ботаника это её специальность. Шун ничего не ответил. Колючий ветер хлестал его по лицу, но не менее колкими были осевшие в голове мысли. Всё-таки бессонница стала его постоянной спутницей, с тех пор как… — Шун. Если человек не спит трое суток — сон всё равно настигнет его, — осторожно молвила Юто. — Однако более перманентный… Сознание Шуна начало затягивать льдом. Пыль под ногами меняла агрегатное состояние на обжигающий глаза газ. — Если тебя что-то беспокоит, то лучше скажи мне, — Юто устремила взгляд вперёд. — Не зря мы всегда с тобой супруги… — Га? — Казавшийся затянутым ледяной плёнкой мозг Куросаки вмиг оттаял, и, встрепенувшись, парень поспешил метнуть взгляд к девушке возле него. Что она только что сказала?.. — Супруги, — Юто заглянула ему прямо в глаза, вновь покрывая изморозью его душу. — В одной упряжи. Понимание накрыло чело Шуна лёгкой поволокой. Он понял, в каком значении Юто употребила слово «супруги». Опять её начитанность. Замершее сердце, застрявшее где-то в горле, перекрывая дыхание, ухнуло обратно вниз. Куросаки отвернул взгляд и снова опустил его в землю. Одними губами он произнёс что-то, что заглушил очередной порыв пробирающего ветра. — Что? — спросила Юто, но Куросаки так и не вернул к ней взгляд. Он принялся сильнее тянуть телегу. — Давай поторопимся, — только и сказал он. — Сегодня у нас много дел. «Лучше уж не спать вовсе, чем топтать одни ведущие в тупики дорожки собственных кошмаров…», — услужливо озвучило подсознание его мысли. Обогнувший горы, гуляющий по пустому городу ветер словно превратился в невидимого силача и воздвиг стену колкого холодного воздуха. Но шаг за шагом, дальше и дальше, Юто и Шун пробивали себе путь вперёд, ступая по собственным почти прозрачным теням на выцветшей серой земле. Вместе. Как и всегда. В одной упряжи.

***

Один из немногих домов, чудом уцелевших в хаосе много лет назад, встретил их, как обычно, мерными звуками ударов топора об поленья и весёлым смехом непоседливой детворы, сопровождаемый собачьим лаем. О совсем недавнем счастливом происшествии в этой семье говорило пустующее на крыльце и тихо поскрипывающее старое плетёное кресло. Похоже, что это место от самого Сотворения Мира было навеки благословенно купаться в солнце. Даже в самые угрюмые и холодные дни сей участок, — конечно, ныне не такой зелёный и цветущий, как в прошлом, — источал удивительный свет. Или, может, это никогда не исчезавшие улыбки жителей по этому адресу вновь и вновь окунали своё гнёздышко в тихую рапсодию? Телега остановилась возле почти развалившегося и сгнившего деревянного забора. Юто подошла к калитке с вырезанным сердечком и, приподнявшись на цыпочках, заглянула во двор. Взгляд охватил всё: и старые сливы, груши, и недавно выкошенный газон, всё ещё строго опрятный и веющий характерной пряностью после хорошо заточенной косы, и кусты смородины, агруса, и небольшой, выкрашенный в белый дом… хотя ветхость старых деревянных панелей всё равно была видна, да и грязно-бурая черепица больно ударяла глаза своим полуразрушенным состоянием. Наконец вид мужчины с топором в руках прекратил взглядоблуждания. — Акасака-сэмпай! — окликнула его девушка и просияла в лице, точно то самое так нехватающее солнышко. Очередное полено, в последний раз издав скрип, раскололось и отправилось в кучу ещё около сотни подобных ему, а мужчина, опустив топор, вытер пот со лба, загладив назад чёлку. Добрые голубые глаза, побелевшие и выцветшие со временем удивлённо посмотрели в сторону ворот и смягчились. — О, это вы? Добро пожаловать, — добродушно рассмеялся он, вытирая изодранной тряпкой руки от слоя пыли. — Что вы сегодня? Решили устроить себе выходной? — Ни в коем случае, — усмехнулся Шун, бережно открыв калитку и вступив во двор. — Просто мы тут привезли вам кое-что. Акасака-сэмпай сделал ещё несколько шагов вперёд и замер на месте. Блекло-голубые глаза будто и вовсе обратились в стекло. На красивое лицо, пусть и примятое сеткой ранних морщин, упала лёгкая тень. — Вы… — Акасака-сэмпай, мы хотим от всего сердца поздравить вас с пополнением в семье, — Юто вышла из-за спины Шуна и стала рядом. — Пожалуйста, примите это от нас в качестве подарка. Мужчина шумно выдохнул и бросил взгляд на телегу за вратами. Ящиков было с десяток. Причём, довольно крупных. И, самое главное, их содержимое составляло примерно месячный рацион этой весьма немаленькой семьи. На самом деле эти двое не однократно им помогали, как могли, со всякой провизией, но… — А как вы?.. — Всё в порядке, — мягко перебил Куросаки своего сэмпая. — Нам вполне хватает. Сколько ведь, в принципе, нужно двоим? Акасака опустил взгляд в стёртую тропинку под ногами и почесал затылок, а в голове уже лихорадочно прикидывались расчёты собственного урожая, не слишком удавшегося в этом году, из-за чего ему приходилось брать продукты в долг с общественных грядок. — Шун-кун, Юто-кун, — ладонь прекратила трепать затылок, и мужчина еле смог произнести путающиеся слова слабо шевелящимися губами. — Это… Вы даже не представляете как… спасибо вам обоим. Сэмпай поднял глаза, и на долю секунды Юто почудилось, будто там сверкнули слёзы, но лицо его тотчас словно разгладилось и вошло в соответствие с подлинным возрастом, или даже вообще обрело черты юнца. Но всё же был виден на них след неловкости и некоторой вины. В груди Юто всё невыносимо сжалось, и лишь открыла она губы, как Акасака-сэмпай опередил её: — Ладно. Чего мы тут стоим? В ногах правды нет. Проходите. Проходите скорей. Калитка затворилась за ними. Ветер вновь оказался приглушенным подобным колокольчику смехом. На губах Куросаки непроизвольно заиграла улыбка, однако последующий визг разрезал это выражение пополам. С подвала за углом выбежал раскрасневшийся мальчик лет четырёх. Протягивая ручки и простонав «папа», он забежал за Акасаку, цепко схватившись за ткань старых засаленных брюк. Вслед за ним, оттуда же, выскочил мальчуган постарше с большой палкой в руках. Он замахнулся ею — малыш скривился и съёжился сильнее, новая порция слёз вырвалась с распухших глаз. Акасака было дёрнулся с места, как мимо него вихрем пронёсся Шун и остановил мальчишку, одной рукой схватив палку в замахе, а другую — положив ему на плечо. — Что творишь, Ичиро-кун? — в его голосе послышался угрожающий звон игл. — Зачем брата трогаешь? — А… Атсуси плосто поиглать хотел… — Шун обернулся через плечо ко всё ещё прячущемуся за отцом чернявому малышу. Кроха с раскрасневшимся сморщенным лицом шмыгал носом, растирая по щекам слёзы. Светло-голубые глаза не прекращали наполняться влагой. У самого Куросаки тоже перекосилось лицо, но перед своим сэмпаем он попытался сдержаться и, вместо того, чтобы отвесить белобрысому мальчугану перед собой тяжёлую оплеуху, просто метнул в него тяжёлый взгляд. — А пусть не лезет! Я читал, а он мешал мне! — даже почувствовав, как широкая ладонь сжала его плечо, мальчик в шортах и майке, подобно мешках висевших на худосочном теле, всё равно дерзнул огрызнуться. — Ичиро! — громовицей раздался голос отца, сделавшего шаг вперёд. — Иди к себе. И впредь, — голубые глаза сузились в щёлки, — научись смирять свой характер, или попадёшь однажды в беду. Мальчик опустил палку и расцепил пальцы, роняя её на землю. Мотнув плечом, он сбросил с себя пятерню Шуна и направился обратно в сторону к подвалу. Вспомнив кое-что, мальчишка затормозил и на пятках развернулся ко всем лицом. — Добро пожаловать, — поклонился он Шуну с Юто и, снова повернувшись спиной, скрылся за углом дома. Ветер всё ещё шелестел в редкой листве деревьев, но молчание между четвёркой оставшихся казалось физически плотным, и только всхлипывания малыша в потёртом комбинезончике с вылинявшим улыбающимся солнышком откалывали от него кусочек за кусочком. Юто взглянула на Акасаку-сэмпая с сожалением. Такой крепкий сильный мужчина, чьи руки считались самыми мощными в бригаде, сейчас застыл на месте, как растерянный школьник, одноруким объятьем прижимая к себе заплаканного младшенького и глядя потерянным взглядом в направлении, где исчез старший. Тихо вздохнув, Юто опустила взгляд в землю. Шун, даже мимолётом не заметив этой реакции своей подруги, несознательно повторил её, однако всё же решил разорвать стальные тросы ситуации, давящей их всех. — Атсуши-кун, — Куросаки улыбнулся и подошёл к малышу, присев перед ним на корточки, и, достав что-то из кармана плаща, протянул это ему. Мальчик прекратил всхлипывать и вытирать рукавом глаза. Они, такие большие, но всё ещё поблескивавшие влагой, обратились вниманием к штучке в ладонях дяди перед ним и доброй улыбке на его губах. Акасака, также взглянув на вещь, сам улыбнулся в ответ. Шун протягивал малышу две вырезанные из дерева, — и, похоже, своими руками, — свистульки в виде птичек. Глаза Юто слегка расширились от удивления, и она уже приоткрыла губы, но все появившиеся мысли улетучил мягкий голос склонившего голову набок Куросаки. — Извини, малыш. Я должен был подарить это вам с Эмико на день рожденья, но не успел. Прости. Ещё раз поздравляю вас с днём варенья. Растите здоровыми и большими. Слушайтесь маму с папой! Глаза мальчика по-прежнему поблескивали, как у котёнка, но когда ладони со свистульками оказались ещё ближе к нему, его лицо будто озарилось солнышком. На обретшим нормальный цвет личике заблистала широкая улыбка и, протянув ручки в ответ, малыш принял подарки. — Спасибо огломное, оджи-сан, — пролепетал мальчик, а «оджи-сан» улыбнулся ему в ответ, взлохматив и без того торчавшие ёжиком тёмные волосы. — Сэмпай, думаю, вам стоит повременить с испытанием этого, — сделала шаг вперёд улыбающаяся Юто, тоже заражённая взлетевшими в воздух внезапными радостью и весельем. — Юкинэ-сэмпай и вашему новому члену семьи надо отдыхать. — Верно-верно, — умиротворённо выдохнул Акасака, присевший рядом с сыном. — Атсуши, давай посвистим вечерком, в подвале, чтобы не мешать маме с братиком, — печаль лёгким мазком убавила общий светлый тон лица мужчины. — И когда твой старший братик уйдёт отдыхать тоже. Улыбка малыша тоже немного потускнела, но несколько секунд спустя вспыхнула с новой силой, как тот редкий отбившийся солнечный зайчик от треснутого заклеенного окна дома. — Ничего. Атсуси всё лавно любит блатика! Едва показавшийся обломок солнца на небе вновь скрылся за тяжёлым облаком, и тяжесть эта опустилась Шуну на чело, опустила уголки его губ и выровняла брови. Юто, словно его зеркальное отражение, обрела похожее выражение лица. Акасака-сэмпай, всё так же сидящий возле сына, украдкой это заметил, и постарался своей благодушной улыбкой вернуть хотя бы толику солнца на лица своих друзей. — Юто-кун, — мягко молвил он, подняв взгляд на девушку. — Юкинэ сейчас наверху. Она вроде бодрствует, так что можешь пойти взглянуть на неё и мелкого. Ну что, чемпион? — он улыбнулся сыну. — Проведёшь сестрёнку? Мальчик буквально загорелся энтузиазмом, отбившимся огоньком в прояснившихся голубых глазах. — Ага! Покажу маме подалочки! Пошли, онэ-чан! — малыш впрыжку приблизился к Юто и потянул её за плащ к дому, размахивая сжатыми в кулачке свистульками. — Ладно-ладно, иду, Атсуши-кун. — Еу! — Вдруг Шун поднялся на ноги и скрестил руки на груди. — Юто, я не понял. Почему вдруг ты «онэ-чан», а я «оджи-сан»?! Оттянутая на некоторое расстояние уже скрывшимся внутри дома мальчиком брюнетка остановилась на месте. — Почему? — она обернулась через плечо. — Ну, может, потому, что мне ещё нет двадцати. Все инстинкты Шуна одновременно ударили в гонг, парализовав всё тело. Нет никакого сомненья. В этом улыбающемся столь скромной улыбкой и с блеклым румянцем на щеках лице он увидел не обычную «железную деву» Юто-онэ-сан. Это было то самое милое лохматое тринадцатилетнее дитя, каким оно могло быть за день до той перечеркнувшей их жизни катастрофы.

***

— Ю-чан, это ты? — слабым голосом осведомилась лежавшая в постели женщина, услышав шаги по старой деревянной лестнице и скрип приоткрывшейся двери. Ветер колыхал газовую занавеску. По ту сторону стекла, на приделанном под окошком подвесном садике, располагались несколько горшков с пахучей зеленью, аромат которой слегка проникал в уютную комнатку через приоткрытую форточку. Старый орешник, единственное пока ещё не срубленное хозяином участка дерево, оттенял комнату аляпистой тенью. Хозяйка дома лежала в широкой кровати у окна, откинувшись на подушки. Её распущенные светлые волосы вились взлохмаченными локонами по плечам и груди. Вспотевший бюст в отороченном собственноручно вышитыми рюшами декольте мерно вздымался при каждом тихом вдохе-выдохе. Первой из приотворённой двери показалась чернявая головка малыша, а за ней и Юто. Девушка вошла вместе с мальчиком в помещение, тихо закрыв за собой дверь. Юкинэ-сэмпай сильно клонило в сон, но, завидев их, она улыбнулась своей обычной по-детски кроткой улыбкой. Трудности недавних родов всё ещё виднелись на её бледном изнеможённом лице. Но, несмотря на внутреннюю опустошенность и усталость, оно всё равно выражало блаженство и счастье, а бледная голубизна осоловелых сонных глаз источала беспредельную радость. Сии глаза встретились с такими же, на что маленький обладатель вторых замурзился и, впрыжку пересёкши дощатый пол, конечно, заставив маму немного напрячься, забрался к ней на кровать. — Мамочка! — начал было мальчик, но мама устало моргнула и поднесла к губам палец. Малыш смутился и прикрыл ладошками рот. — Мамочка, — шёпотом продолжил он. — Смотри, что мне подарил Шун-оджи-сан. Атсуши протянул маме свистульки, и женщина взяла их всё ещё слабо поддающейся ей рукой. Повертев их перед глазами так, что слабые лучики солнца отразились от них, она, умилившись, улыбнулась. — Ю-чан, добро пожаловать. Давненько я тебя с Шуном-куном не видела, — прикрыв рот рукой, зевнула она. — Извини, — она приподнялась на локти и села в постели, отодвигая от себя не слишком греющее одеяло. — Сейчас я приготовлю чай. — Не надо. Не вставайте, — Юто поспешила к ней и положила ей руки на плечи, усаживая обратно в постель. — Я сама справлюсь. Только скажите, где, что и как. Юкинэ слабо улыбнулась и, почувствовав лёгкое головокружение, опустилась обратно на подушки. Атсуши подобрался поближе к ней, уложившись рядом и положив голову ей на грудь. Юто подошла к стоящему посреди комнаты столику и приготовила духмяный напиток, разлив его по глиняным чашкам из старого чайника. Бережно взяв одну из них, девушка, предварительно завернув чашку в лежащий рядом же платок Юкинэ, подала ей посудину, и взяла себе тоже. Атсуши же, когда его спросили, что-то пробормотал в ночную рубашку матери, что расшифровали как: «Я не буду». — Благодарю, — сказала вновь севшая в постели Юкинэ, поднеся чашку к губам и легонько подув на дымящийся напиток. — Как вы себя чувствуете, сэмпай? — спросила Юто, сделав пару глотков согревающей горло жидкости. — Что бы о ней не говорили, но Каэдэ-сэнсэй просто превосходная повитуха, — улыбнулась женщина. Каэдэ Орьё, бывшая акушерка в городском роддоме, была действительно, как говорится, ворчливой старухой. Кто бы ни проходил рядом с этой иссохшей женщиной с постоянно выбивавшимися из безупречного пучка седыми прядями и кислотно-зелёными глазами-щёлками, все поголовно вздрагивали, когда их взгляды пересекались, ибо широко распахивающийся левый глаз неизменно навевал мысли о только что наведённой порче. Однако, посвятив своему делу почти всю жизнь, она, сама дочь известных на всю Японию врачей, помогла появиться на свет доброй части населения нынешних островов. В прошлом огневолосая вспыльчивая докторша в глазах имевших с ней дело отражалась отнюдь не ведьмой, а доброй чародейкой, способствовавшей появлению волшебства в их семьях. — Каэдэ-сан настоящее чудо. Пусть Ками-сама дарует ей долгие годы жизни, — прикрыла глаза Юкинэ. — Аминь, — кивнула Юто. На ствол орешника запрыгнула цикада и начала своё тихое голосоведение. — Как там ваш кроха, сэмпай? Усталая улыбка тронула бледные губы Юкинэ, и она слабо указала подбородком на стоящую у противоположной стены, прямо на полу, колыбельку, укрытую жёлтым пологом с вышитыми на нём звёздами. Юто встала с края постели и осторожно подошла к колыбели. Приподняв полог, она заглянула туда. — Если хочешь, можешь взять на руки, Ю-чан. Юто встрепенулась и обернулась на голос. Юкинэ-сэмпай сидела в постели, прижимая к себе Атсуши, и улыбаясь ей. В ясных голубых глазах чётко читалось желание, дабы юная кохай действительно взяла младенца. — Сэмпай, — Юто опустила глаза в пол, — я никогда не держала таких маленьких детей на руках. А что если… — А что если тебе попробовать, — настойчиво пыталась убедить её женщина. — Не бойся. Если руки не дрожат, то всё хорошо. Главное головку не забывай поддерживать и держи покрепче. Юто сглотнула и приподняла ладони. Удивительно, но никакого тремора не наблюдалось. Девушка кинула взгляд на колыбель и опять на Юкинэ-сэмпай. Женщина с улыбкой кивнула, и мальчик в её объятии приложил палец ко рту, внимательно глядя на картину перед собой. Глубоко вздохнув, Юто ещё раз обеспокоенно взглянула на колыбель, и с этим вздохом её волнение вдруг испарилось. Она подошла к колыбельке ещё ближе и взяла мальчика на руки вместе с одеялом. Юто снова взглянула на свою сэмпай. Лицо той освещала лучезарная улыбка. Девушка опустила взгляд на крошечный комочек в своих руках. Такой маленький человечек, совсем личинка, ещё далёкая от превращения в бабочку. — Как назвали? — поинтересовалась Юто, продолжая вглядываться в мирно посапывающее личико. Юкинэ-сэмпай тихонько рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Кибо. Решением всей семьи мы назвали его Кибо. — Кибо, — улыбнулась Юто, глядя на малыша. — «Надежда». Хорошее имя. — Да, — новоиспечённая мать пригладила волосы. — Нам всем оно нравится. Ещё раз улыбнувшись младенцу и немножко покачав его на руках, Юто положила его обратно в колыбельку и опустила полог. — Ну как, Ю-чан? — спросила Юкинэ вернувшуюся на край постели кохай. — Вовсе не страшно, правда? — Правда… — кивнула Юто, всё ещё чувствуя странное тепло возле груди, где держала новорождённого, словно у неё в руках было маленькое солнышко. — Это такая радость, ты даже не представляешь, — улыбнулась Юкинэ. — Почти сутки тяжёлых родов, а до этого девять месяцев томительного ожидания… Но оно стоит того, поверь. — Наверное… Вдруг в полумраке противоположной стены, за занавеской для переодевания возле колыбели, мелькнула огромная пара голубых глаз, доселе всматривавшихся в гостью. — А? — моргнула Юто и, согнувшись в пояснице, присмотрелась поближе. Маленький кудрявый силуэтик вновь исчез за украшенной бабочками занавеской. — Э, — улыбнулась брюнетка. — Уж не Эмико-чан ли это? Привет. Силуэтик снова выгулькнул из-за своего укрытия и смущённо посмотрел на девушку. Юкинэ-сэмпай улыбнулась и похлопала по одеялу возле уже уснувшего Атсуши. Девочка же, его сестра-двойняшка, опять метнув взгляд на Юто, бросилась к ней, спотыкаясь о свои рваные тапочки-кролики. — Ты ей так нравишься, — хихикнула Юкинэ. — Она всегда расспрашивает о тебе. — Правда? — спросила Юто, пристраивая поудобней забравшуюся к ней на колени малышку. — Правда. Вот видишь? Дети это такое счастье. Знаешь, — Юто показалось, что в голубых глазах её сэмпай блеснули чертенята, — Ю-чан, тебе стоит об этом подумать. — О чём? — переспросила девушка, надёжней обхватив девочку у себя на коленях, нашедшую в себе смелость обнять её за шею. — Разве не очевидно, — женщина прикрыла глаза. — Ты взрослая красивая девушка. Настоящая жена самурая. Но зачем делаешь из себя мужчину? Девушка опустила взгляд. Она поняла, на что намекает её сэмпай. Но легче ей от этого не стало. Жена самурая? Конечно. Конечно, Юто прекрасно знала этот образ. Ибо он был её самым любимым. Та самая форма, которую она мечтала обрести. Ещё когда её дни были солнечными. Когда в душе, подобно брёвнышкам в домашнем очаге, теплилась надежда. Никогда из памяти девушки не исчезнут те чувства, тот аромат свежезаваренного чая во время тя-но-ю[2], те молитвы в местном храме. Маленькая черноволосая девочка складывала руки у груди в столь крепком молитвенном жесте, словно в подобные мгновенья боги сами простирали к ней руки, шепча ей прямо в сердце. Молись. Лишь молись. И да снизойдёт на тебя свет. Но это было тогда. Когда дни ещё были солнечными. И маленькая девочка Юто, пусть и наречённая мужским именем в жертву отцовскому желанью иметь сына, владела роскошью надежды. Жена самурая. Юто боготворила сей образ, высеченный на её сердце ароматами белоснежных лилий. Удивительная красавица с иллюстраций древнего трактата бусидо[3]. Целомудренная и образованная дева самурайских кровей. Твёрдая опора и тихая гавань, надёжней коей не сыскать для мужа-воина. Восхитительный цветок, целый мир для своей семьи. Прекрасная луна, отражающая свет солнца, своего супруга, его Инь, его лицо в обществе[4]. Глупые все эти мечты сейчас, однако. Юто давно похоронила их под слоем пепла на почве, из коей произрастала её жизнь и будущее. Но почва сия прах нынче. Не будет белоснежной лилии. Юто-невесты, Юто-жены самурая никогда не будет. Не будет. Ибо вероятность сего — ноль процентов. Для неё… такой. Не снимающей мужские одеяния и броню беспристрастности уже столько лет. И лишь длинная коса, отросшая не так давно, есть ярким пятном на её всецелой концепции Ян. Да, Юто — Ян. Взрослая красивая девушка? Побоку. Сие не важно более. Но это хорошо, убедила себя она. Так лучше. Так ей… спокойней. В этом мире, где время превратилось в бесконечную верёницу серых дней. Помимо этого… Перед глазами девушки встал измученный образ самого старшего сына сего семейства. — Я всё слышала, — погрустнела Юкинэ. — Ичиро, да? Юто опустила взгляд в пол, заплетая косички болтавшей ногами Эмико. — Ичиро… — тяжело вздохнула сэмпай, откинувшись на подушки и вглядываясь в потолок. — Когда всё это началось, ему едва исполнилось два годика. Я… я никогда не смогу забыть это. Никогда. Но что я? Ичиро… Пусть битва и окончена, но жизнь от этого не стала легче ни на йоту, — она горько усмехнулась. — Каждый день нам приходится продолжать борьбу. За лучшую жизнь, за будущее хоть с какими-то проблесками света, но… Ичиро, мой малыш. Он живёт в аду, а я… — женщина прикрыла ладонью лицо, когда её черты перекосились острой сердечной болью, а в голосе предательски задрожали слёзы: — …я ужасная мать. Я будущий они[3]. Я ничего не могу для него сделать. Нужные слова отказывались приходить в голову Юто, и девушка просто держала рот на замке. — Ему уже семь… — продолжала Юкинэ. — Самый возраст учиться, стяжать знания, которые на всю жизнь. Акасака пытается выкроить хоть немного свободного времени в день, но работа на блоках, хозяйство… Ичиро пытается заниматься самообразованием, но… он ведь такой маленький. Да и повышенная раздражительность, плохой сон, недостаточное питание… Развившийся энурез… Помимо этого, его совершенно не обрадовало известие о рождении нового братика. В общем… Атсуши и Эмико он тоже совершенно не приветствовал и не приветствует до сих пор. — Это зря, — подала голос Юто, решительно подняв взгляд, встретившись глазами с затуманившимся взглядом женщины. — Ичиро-кун просто этого пока не понимает. Иметь много близкой родни, поддерживать с ней хорошие отношения, оставаться вместе, несмотря ни на что… Разве это не самый лучший дар Ками? Взгляд Юкинэ прояснел, но отразил столько скорби, что холодок изморозил душу девушки изнутри и прошёлся по каждому сантиметру кожи, а отбившийся от голубых радужек призрачный свет на долю секунды принял облик до боли знакомой смеющейся девочки. Девочки, что никогда в сей мир больше не вернётся, ибо… — Ю-чан, — Юкинэ приподнялась и села в постели, повернувшись к Юто всем корпусом и положив бледную ладонь поверх её десницы. — Спасибо тебе. За всё. Тревожные колокольчики зазвучали в этой фразе, как показалось девушке. Да и что это за такая внезапная искренняя благодарность? — Об этом тяжело говорить, — женщина опустила глаза и, тяжело вздохнув, прикрыла их. Слеза, словно хрусталь, сорвалась с белесых ресниц и разбилась о вцепившуюся в одеяло ладонь. — Но это давно стоило… нет. Это НАДО было сделать ещё давным-давно. Одним словом, Ю-чан… Юкинэ выбралась из-под одеяла и на коленях преодолела расстояние через матрац, оказавшись прямо возле Юто. — Сэмпай? — удивлённо моргнула девушка. В голубых глазах напротив не прекращали закипать слёзы, солёными дорожками скатываясь по щекам. Солнце будто поселилось в этих радужках, свои сияньем выбеливая их почти до абсолюта. Сей взгляд болезненно дёргал Юто за все внутренние струны, извергая из них самые тревожные мелодии. Белоснежные ладони мягко легли ей на плечи, и следом, на одном из них, упокоилась белокурая голова. — Ю-чан… — стрекотание цикады за окном почти заглушало шёпот женщины. Юто чувствовала, как её тёмный плащ орошается тихими слезами. — Акасака скажет об этом Шуну-куну, а я… Я… Нам пора прощаться. Навсегда. Финальный аккорд, и тишина распростёрлась над ними солёной пеленой. [1] В японской мифологии содержится множество упоминаний про Баку, существ, напоминающих собой чепрачного тапира. Согласно японским легендам, после пробуждения от плохого сна, нужно трижды крикнуть «Баку съешь!» и тогда мифологический пожиратель снов освободит вас от плохого сновидения. [2] Тя-но-ю — чайная церемония. [3] Бусидо — Кодекс чести самурая. [4] Когда говорится об Инь-Ян, имеется ввиду природа женского начала (Инь) и мужского (Ян). [5] Юкинэ называет себя будущим они (демоном), так как существует поверье, что плохие люди после смерти превращаются в них.