Холодок

И был пир. Крылатые угощали нас от всей души и веселились так же. Вкуснятины всякой на столах было наготовлено великое множество – женщины явно постарались не ударить лицом в грязь. Жареное мясо, запечённые в тесте небольшие – с палец размером – рыбки, которые буквально таяли во рту, зелень, варёные в меду фрукты, пироги с разнообразными начинками, сыр, лепёшки… Вот последнее удивило меня больше всего, и я спросил у симпатичного паренька из Крылатых, сидевшего через стол, откуда в Цитаделях берётся зерно – неужели с Наароджи тайно торгует кто-то из людских купцов? Мальчишка рассмеялся и покачал головой, а затем пояснил, что лепёшки испечены совсем не из пшеницы и не из ржи, а из спор лишайника*, во множестве покрывающего склоны Высоких гор. Их собирают, перемалывают, а из получившейся муки пекут лепёшки. Я только плечами пожал и надкусил очередную румяную вкуснятину – не знаю, лишайник или не лишайник, а на вкус было потрясающе – словно самая дорогая качественная пшеничная мука. Тем более, что парнишка любезно объяснил мне, что эти лепёшки подолгу не черствеют, не плесневеют и вообще сохраняют свои вкусовые качества. Однако, как выяснилось, Крылатые жили не только собирательством – они выращивали овощи, разводили коз, овец и пчёл – и всё это в немногочисленных недоступных Махароджи долинах высоких гор. Как рассказал мне парнишка, долины не могли дать пищевых ресурсов больше, чем могли, поэтому первоначально контроль рождаемости в Цитаделях был жесточайший. - А сейчас? – спросил я. Парнишка, звали его, кстати, Первый Снег, как я понял, Крылатые с именами не заморачивались и называли дитё по ассоциации с днём или часом его рождения… так вот, Первый Снег погрустнел и сказал, что сейчас детей рождается меньше, чем раньше, и больше опасности потерять в родах и мать, и ребёнка, несмотря на все старания целителей. И даже те, кто родился, не всегда доживают до своей пятой весны. - Старейшины говорят, что мир сдвинулся и время идёт неправильно – вот почему мы слабеем, - грустно заключил парнишка. А я подумал, что дело не в сдвинувшемся мире, а в том, что за годы добровольного заключения в Цитаделях не слишком многочисленные Крылатые все стали нести схожие гены. Отсюда и признаки начинающего вырождения. - Скажи, - спросил я, - а возможны браки между Крылатыми из одной Цитадели? - Конечно, - ответил Первый Снег, - так чаще всего и бывает… «Ну, вот, оказывается, всё ещё хуже», – подумал я, а Первый Снег добавил: - Некоторые целители говорят, что такие браки следует запретить, потому что Наароджи, живущие в одной Цитадели, слишком родственны друг другу. Но ведь сердцу не прикажешь… Я покивал и подумал, что есть среди Наароджи умные лю… то есть существа и что любовь – дело хорошее, но если речь и идёт о выживании целого народа… увы. Правы целители. Между тем мои спутники тоже пили, ели и общались с Наароджи. Даже Кара-сур немного оттаял и, хотя старался держаться поближе к Мит-калю, всё же отвечал на вопросы и даже участвовал в застольной беседе. Странно, но я с некоторым удивлением отметил, что Мит-каль за последнее время стал выглядеть как-то… моложе, что ли. Хотя внешне вроде бы почти не изменился. И если в первую нашу встречу после своего возвращения в человеческий облик он мне казался стариком, то сейчас это был вполне крепкий мужчина средних лет – назвать его старым язык бы не повернулся. И ещё я заметил, как смотрит на Мит-каля Кара-сур… похоже, что он испытывает к магу не только благодарность. Ой-ой-ой… Интересно. Только Дин-эр сидел за столом, словно сжатая пружина. Он не прикоснулся к еде, хотя женщины наложили ему полную миску всякой вкуснятины, пил из высокого глиняного бокала только воду и с нетерпением поглядывал на дверь пиршественного зала. Долго раздумывать на эту тему мне не дал Антошка, который сердито поглядывал на юношей и девушек Крылатых, которые улыбались нам, а уж на Первого Снега мой ревнивый возлюбленный глянул так, что парнишка стушевался и прервал разговор. Ой-ой… Надо это срочно пресекать, иначе мне покоя не будет от Антошкиной ревности. И я притянул моего рассерженного возлюбленного к себе, поцеловал в щёку, так что сидевшие напротив Крылатые девушки одобрительно захихикали, и прошептал ему на ухо: - Кому из нас ты не веришь – мне или себе? - Что? – поражённо отозвался Антошка. – Что значит – «не веришь»? - Я люблю тебя, - безмятежно сказал я, - и пусть здешние юноши и девушки красивы, не стоит на них сердиться. Это всё игра. А мне нужен только ты, так что успокойся, хороший мой. Мурик, который к радости Крылатых детишек перевоплотился в кота и позволил себя гладить и тискать сколько угодно, каким-то образом расслышал мои слова и вскочил ко мне на колени, а потом замурлыкал и начал тереться головой и об меня, и об Антошку, в жёлтых кошачьих глазах застыл немой вопрос. Вот же… Но сердиться на пушистого не хотелось, и я погладил его по мягкой шёрстке, вызвав громкое мурчание. Антошка неожиданно рассмеялся и тоже принялся гладить Мурика. Кот просто балдел от нашей ласки, и я вдруг подумал, что Мурик и в человеческом облике весьма привлекателен. Мы встретились глазами с Антошкой, и его щёки в мгновение ока стали просто пурпурными от смущения. И я понял, что Антошке тоже пришли в голову подобные мысли. И, что самое странное, у нас обоих они не вызывали неприятия. Мурик же, словно почувствовал наше настроение, потёрся ещё раз головой о руки каждого из нас, спрыгнул с моих колен и быстренько исчез из пиршественного зала. Ага, наверняка перевоплощаться – не хочет шокировать всех видом своего обнажённого тела. Минуты две спустя после исчезновения Мурика двери отворились, и один из Крылатых воинов вошёл в зал, неся на руках ребёнка лет двух – удивительно хорошенького, в красивой вышитой курточке и таких же штанишках. Следом шла стройная женщина с лицом, закрытым тонкой вышитой вуалью. Дин-эр вскочил на ноги, и мы поняли, что это прибыли Предрассветная Тишь и её сын. Рождённый-на-Рассвете, до этой поры что-то увлечённо обсуждавший с Сыном Беркута и усиленно налегавший на запечённое мясо с травами, вытер руки о полотенце, поданное ему одним из подростков, и поднялся. - Махароджи по имени Дин-эр, - провозгласил он, - ты просил о встрече с женщиной по имени Предрассветная Тишь и её ребёнком. - Да! – торопливо ответил Дин-эр. - И ты при всех готов просить о том, чтобы заключить с нею брачный союз… - продолжил Рождённый-на-Рассвете. - Да, Старейшина, - твёрдо ответил Дин-эр. – Предрассветная Тишь – мать моего сына и я люблю её. К тому же сын должен знать своего отца… Наароджи зашептались, но шёпот этот был, скорее, одобрительным. - Хорошо, - кивнул Рождённый-на-Рассвете, но женщина вдруг воскликнула: - Нет! - Что? – поразились все. - Нет, - повторила женщина. – Посмотри, что со мною стало! Я не хочу, чтобы ты был несчастен со мною! И сорвала вуаль. Зрелище нашим глазам предстало… неприятное. Предрассветная Тишь и в самом деле была красива… когда-то, об этом говорили прекрасные зелёные глаза, осенённые длинными чёрными ресницами, но вот остальное… Округлые белёсые шрамы покрывали щёки, лоб и подбородок женщины, непоправимо уродуя это прекрасное в прошлом лицо, и это вызывало чувство глубокой жалости к несчастной. Однако, к чести Дин-эра, он и бровью не повёл: - Это говорит только о твоей доброте и самоотверженности, с которой ты лечила других, не щадя себя. Эти шрамы не сделают меня несчастным, любимая, - сказал он и пошёл прямо к женщине, намереваясь обнять её. А я… я вдруг подумал, что Дин-эр и его возлюбленная заслуживают счастья. «Холодок… - прорвалась ко мне мысль Антошки, - мы же можем им помочь… я вспомнил… смотри…» И он послал мне один из мыслеобразов, которые нам когда-то вложил в сознание Шар. Я чуть не вскрикнул от радости. «Точно! Хорошо, что ты это вспомнил, Антошка!» И я быстро сказал Первому Снегу: - Пожалуйста, принеси нам большую чашу с чистой, только что набранной водой и несколько чистых белых лоскутков. Скорее! - Но… - удивился парнишка. - Просто сделай это! – сказал я, и Первый Снег помчался выполнять мою просьбу. Вернулся он со скоростью полёта мысли, принеся и старинную серебряную чашу с чистой водой, и несколько тонких белоснежных лоскутков. - Этого хватит? - спросил Крылатый. Мы с Антошкой синхронно кивнули, и мой любимый крикнул: - Погодите! Все Наароджи в зале удивлённо посмотрели на нас, а я сказал: - Прежде, чем Дин-эр и его невеста договорятся о предстоящей свадьбе, мы хотели бы сделать им свадебный подарок. Знаем, что это немного рановато, и всё же… С этими словами я подошёл к замершим в центре зала Дин-эру и Предрассветной Тиши и установил чашу на маленький столик. Антошка положил рядом лоскутки, мы соединили руки над чашей, и я начал говорить нараспев неизвестно откуда взявшиеся слова: Ты, текучая вода, Всё уносишь без следа. Слёзы, смерть, тоску и боль. Оставляешь лишь любовь. О, пресветлая вода! Смой все шрамы без следа, Пусть того «украсят» смело, Кто замыслил злое дело, Кто наслал болезнь и мор, Будут пусть ему в укор. Ты же, чистая вода, Смоешь шрамы без следа, И она, душой светла, Станет краше, чем была. И – удивительно дело – вода в чаше словно забурлила от моих слов… и успокоилась. Мы с Антошкой смочили лоскутки в этой чаше, причём я ощутил на кончиках пальцев лёгкое покалывание, словно вода была слабо наэлектризована. Но это было не так. Это была подчинившаяся нам магия Воды. И я ни минуты не сомневался, что шоу нами было устроено не зря. Антошка и я подошли к Предрассветной Тиши, и я спросил: - Ты позволишь? Девушка только кивнула, глядя на нас во все глаза. А мы стали осторожно водить смоченными в воде лоскутками по её лицу. Было полное впечатление, что мы смываем грим – там, где мы проводили лоскутками, рубцы исчезали. Сразу же. Оставалась гладкая розовая нежная кожа. А когда мы закончили, то перед нами стояла самая прекрасная девушка из всех, когда-либо виденных мною. Предрассветная Тишь вполне могла соперничать красотой с Богинями, и по залу прокатился восхищённый вздох. *** - Но вы… вы… Ваше высочество… Правитель так горюет, потеряв вас… Поедемте во дворец, прошу вас… - умоляюще произнёс Рах-мат. - Только с моим наречённым, - отрезал Кай-сур, и Бис-милу показалось, что пол уходит у него из-под ног. Но Кай-сур ласково поддержал его: - Прости… Я забыл спросить тебя об этом… Но я исправлюсь. Скажи, Бис-мил, согласен ли ты стать моим супругом? Ибо без тебя буду я несчастен, а жизнь моя - пустой. - Но Ваше Высочество! – возразил Бис-мил. – Я уже почти старик, и жизнь моя прожита… зачем вам я? - Я люблю тебя, Бис-мил, - спокойно сказал Кай-сур. – И я точно знаю это. Потому что если ты откажешь мне – я отпущу тебя. И буду тосковать всю жизнь. Знаешь, я понял одно. Любовь – это не обладание тем, кого любишь, не заключение его в золотую клетку, а счастье от того, что он жив и здравствует… Хотя бы и без меня. Ты можешь сейчас просто уйти, но… останься со мною, прошу тебя… Ты мне необходим. - Но я слишком стар… - возразил Бис-мил. Кай-сур только рассмеялся, обнажив безупречно-белые зубы: - Пусть это не беспокоит тебя, любовь моя! Все Шамшуры – сильные маги, но есть одно свойство их магии, о котором мало кто знает. Мы можем подарить молодость и долгую жизнь тому, кого искренне и от души полюбим. Так что скоро ты станешь выглядеть моим ровесником, любовь моя! - Но ваша мать… - Увы, от несчастного случая и смерти в родах не может уберечь даже наша любовь… - вздохнул Кай-сур. – Но в остальном… Но скажи мне, ты согласен? Бис-мил посмотрел на Рах-мата, выражение лица которого было таким, словно он наелся кислого, подумал о том, какую бурю вызовет внезапное решение принца среди придворных, предположил реакцию Правителя… а потом взглянул в глаза Кай-сура и твёрдо сказал: - Да. Я согласен. И дело не в молодости и силе. Должен же быть на свете хоть один человек, который сможет держать тебя в узде и говорить правду в глаза… из любви, а не из страха. Кай-сур заулыбался, и Бис-мил подумал, что улыбка делает лицо его принца воистину прекрасным, а его принц сказал остолбеневшему Рах-мату: - Расскажи обо всём, что здесь произошло, Правителю. А сейчас… сейчас я хотел бы остаться наедине со своим наречённым. Иди же! *Споры лишайников действительно употреблялись в пищу - вспомните хотя бы библейскую манну небесную.