Regulus, царь змей

Василиском он именуется по-гречески, по-латыни — regulus, царь змей, которые, видя его, уползают, ибо запахом своим (olfactu suo) он убивает их. И человека убивает, когда глядит на него. Ни одна летящая птица не минует невредимой его взгляда, — и на расстоянии он пожрет ее огнем своей пасти. Храбан Мавр. Об универсуме. Гл. 3: О змеях. Col. 231

      Мара Ожешкова, серпентолог, была крайне счастливым человеком. Работа со змеями привлекала её с самого детства, она перетаскала домой несметное число ужиков с ближайшего пруда, выучила раздел змей в детской энциклопедии наизусть и никогда не боялась «скользких гадов», как звала змей её мать — Лучиа. Впрочем, мешать увлечениям ребёнка, даже таким странным, та не собиралась, ведь малышка Мара росла без отца, и Лучиа рассудила, что лучше уж девочка будет возиться со змеями, чем пытаться отыскать следы своего папочки. Это ли, или просто на роду прописанное счастье стало решающим моментом, но Мара, мало интересовавшаяся обычными для её сверстников вещами, не терпела никаких лишений. Характер у неё был лёгкий, она часто улыбалась, и только взгляд её был немного тяжёловат, не всякий мог его выдержать.       Отучившись в школе, Мара быстро пришла к своему истинному призванию. Ей никогда не были нужны любовь или дружба, так что никто не причинил ей боли, не окрутил её душу. В её жизни главное место занимали змеи, и людям не осталось даже самого маленького уголка.       Лучиа умерла, когда Маре исполнилось двадцать три, и с тех пор девушка жила одна в трёхкомнатной квартире. Грустить по матери Ожешкова не стала, напротив, как можно скорее вычеркнула из жизни и пространства даже память о ней. Её комнату в квартире она тут же отдала террариумам, где обитали не самые безобидные змейки.       Особой гордостью коллекции Мары был василиск*, маленькая змейка из Ливийской пустыни с белой отметиной на голове. Ядовитые железы у неё, конечно же, были удалены.       Ожешкова часто брала змею на руки, и та почти любовно обвивала ей запястья, а потом долго смотрела в глаза. Со стороны это выглядело, как безмолвный разговор, да и сама Мара иначе это не называла.       Жизнь девушки вращалась, в основном, вокруг серпентологического центра и целиком и полностью Мару устраивала. По меркам других людей, Ожешкова была особой странной, но змеям это было безразлично, а коллеги не могли не признавать, что у девушки есть несомненный талант: даже самые раздражённые представители Serpentes всегда с почти ощутимым удовольствием шли в руки Мары.       За годы возни со змеями в самом облике Мары тоже появилось что-то змеиное, а тяжёлый взгляд стал ещё тяжелее. Но Ожешкова за собой такого, конечно, не замечала, а любимый василиск вряд ли был против.       Дом, где жила Ожешкова вместе со своим серпентарием, находился на окраине. Почти тут же расстилались холмы и перелесок, в котором таился заросшей тиной и осокой пруд. Почти к самому лесу сбегала улица чудом уцелевших частных домиков, сейчас больше похожих на развалюшки-мазанки. Мара подозревала, что здесь никто уже не живёт, но отчего-то дома всё стояли и стояли, а земля оставалась никому не нужна. Впрочем, в нескольких хатках нет-нет да мелькали хозяева, уже престарелые немощные старики.       Проходя этой улицей к лесу, Ожешкова иногда испытывала странное волнение, будто судьба этих молчаливых людей как-то была связана с её собственной. Но благоразумие, а точнее, холодная логичность Мары, никогда не позволяла ей задуматься об этих смутных ощущениях.       Гулять Ожешкова любила, даже брала с собой иногда василиска. Эта змея обладала почти человеческим разумом и никогда не желала сбежать или даже оставить хозяйку хоть на минуту. Чаще всего юркая змейка заползала Маре за воротник и выглядывала оттуда, постоянно пробуя на вкус воздух. Девушка же иногда поглаживала тонкое и гибкое тело, наслаждаясь ощущением змеиной кожи. Так они и бродили, забираясь в овраги, где шептались травы с ручьём, покоряя вершины холмов или блуждая в перелеске.       Во время одной из таких прогулок Мара обнаружила в лесу заваленную палым листом, ветками и нанесённой ветром землёй избушку. Стены домика покосились, брёвна, из которых они были сложены, заросли мхом, а кое-где и травой.       Обычно девушка обошла бы такое место десятой дорогой, но тут случилось кое-что из ряда вон выходящее — василиск соскользнул по её руке и упал в сухую траву. Мара заметила лишь, как змея скользнула в щель между брёвен.       — Чёрт, — почти прошипела Ожешкова и обошла домик, пытаясь понять, где же вход.       Покосившуюся дверь она нашла не сразу: к ней привалился иссохший ствол упавшего дерева, да так, что остался лишь маленький промежуток. Скользнув не хуже змеи, Мара забралась в избушку и остановилась в центре единственной комнаты, осматриваясь. Здесь было темно, только в прорехи крыши заглядывали тоненькие солнечные лучики. Пол устилали листья и мелкие веточки, кое-где были заметны потёки изумрудно-зелёного мха, а местами сизыми бородами болталась паутина. Василиска нигде не было заметно.       Мара вздохнула и села на пол, приготовившись ждать. Она была абсолютно уверена — змея вернётся. Было немного жаль, что именно сегодня она не взяла с собой ни термоса с чаем, ни бутербродов, хотя обычно собиралась на прогулку более основательно.       Прислушавшись, Мара различила только шорохи ветвей по крыше избушки и шелест травы за стеной. Она прикрыла глаза, совершенно расслабившись, однако почти сразу услышала какой-то иной шорох. В надежде, что это показалась из укрытия любимая змея, Ожешкова вгляделась в угол, откуда донёсся звук.       Она с удивлением поняла, что там белеет скорлупа обычного куриного яйца. Это было странно, но Мара вряд ли ошиблась — у лесных птиц яйца меньше, да и скорлупа не бывает такой белой. Поёжившись от какого-то неясного чувства, Мара всё же решила не присматриваться больше. К тому же василиска там не было: её змейка явно решила нагуляться на славу.       Чтобы скоротать время, Ожешкова принялась представлять, кому могла принадлежать уединённая избушка в лесу. Постепенно глаза привыкали к полумраку, и она разобрала, что под покосившимся потолком ещё висят полуистлевшие верёвки, будто кто-то сушил там травы, а у стены притаился стол с ящиками, один из которых почти призывно вывалился вперёд.       Поднявшись, Мара подошла ближе к столу и с любопытством заглянула внутрь. Под тонким слоем нанесённой ветром листвы виднелась тёмная книга в искорёженном от времени переплёте. На корешке расползлось сизое пятно плесени, переплёт выгнулся, а пожелтевшие от времени страницы стали ломкими и пахли сыростью.       Мара сомневалась недолго и всё-таки вытащила книгу. Никаких слов на обложке было уже не разобрать, и она поспешила раскрыть старый том. Первые страницы слиплись между собой, и девушка снова не увидела названия, но то место, где книга всё же раскрылась, заинтриговало Мару настолько, что она позабыла про свою сбежавшую змейку.       Чернила почти выцвели, да и почерк, которым была написана книга, оказался слишком вычурным — каждую букву украшали лишние завитки, но всё же Ожешкова смогла прочесть:       «Этого змея все другие змеи боятся и избегают, ибо погибают от одного его запаха. Людей же он убивает взглядом».       Мара не могла поручиться, но ей смутно помнилось, что в стародавние времена так описывали василиска. Хмыкнув, она попыталась перевернуть лист, но снова попалась целая пачка слипшихся, и книга раскрылась только на более плотной цветной вставке. На картинке было изображено странное существо.       Зверь стоял на двух когтистых лапах, и тело его было птичье, только никаких крыльев, да и перья выглядели странно. Голову существа венчал гребень, глаза были выпучены, как у жабы, а морда была по-змеиному заострённой. Тело оканчивалось длинным змеиным хвостом.       Мара неосознанно провела пальцами по рисунку, и тут снова услышала шорох. На этот раз в центр комнаты выполз василиск. Она склонилась к своей змее, и та проворно скользнула по протянутой руке за воротник хозяйки.       Оставив книгу на столе, Ожешкова поспешила выбраться из странной хижины. Но она то и дело ловила себя на мысли, что вспоминает странный, какой-то остекленевший взгляд жабьих глаз, близко посаженных на острой змеиной голове.