История моей жизни

Кажется, меня разбудили слишком рано или так надо – сегодня ведь день интервью. Медленно встаю с постели, потягиваюсь, подхожу к зеркалу и рассматриваю синяки – результат вчерашней потасовки с Катоном. Меня радует только одна мысль: царапины на его спине выглядят куда интереснее моих синяков. Принимаю душ, переодеваюсь в легкое платье и иду в гостиную, потому что никто не давал мне указаний, где будут ждать стилист. В гостиной меня ждет совсем не стилист с командой подготовки, а ментор и союзник. Я вопросительно смотрю на них, но вместо объяснений Брут жестом указывает мне сесть и снова рассматривает мои синяки. - Постарались вы конечно здорово, - протягивает он, а затем встает с дивана и обращается к нам обоим, - Надеюсь, что такого больше не повторится, - ментор достает из кармана брюк маленькую баночку и ставит на стол, - Если бы вы знали, чего мне стоило достать это лекарство. Обработайте свои травмы и держитесь друг от друга подальше, - Мы с Катоном одновременно тянемся за лекарством, - Лучше я проконтролирую вас, а то опять подеретесь. Я первая дотрагиваюсь до содержимого баночки – прохладного геля, прозрачного цвета. Аккуратно намазываю шею лекарством, боль тут же становится меньше. Мы с Катоном израсходуем примерно половину баночки, и когда я снова смотрюсь в зеркало, синяки практически незаметны, а еще стилисты немного загримируют и вовсе отлично будет. В скорости приходит моя группа подготовки. Они работают со мной до самого вечера: кожу делают идеально гладкой, разрисовывают лицо, а на все двадцать идеально подготовленных ноготочков наносят лак. Женщина с иссиня-черными волосами делает высокую прическу. Потом приходит Нэнси в ярко-розовом костюме и приносит мое платье. Ткань очень легкая оранжевого оттенка, приятно ощущать ее на своей коже. Надеваю туфли на очень высоком каблуке и делаю пару шагов. Главное – не упасть. Я смотрюсь в большое зеркало и безумно нравлюсь себе. Как бы сказала моя сестра: сегодня я просто неотразима. У лифта мы встречаемся со всей группой Дистрикта 2. Катон в черном костюме и светло-серой рубашке выглядит еще старше и угрожающе, чем обычно, хотя думаю, его и так все опасаются. Брут бросает взгляд на мою шею и одобрительно кивает. Когда лифт спускается вниз, мы присоединяемся к другим трибутам, всходим на сцену и рассаживаются полукругом. Мое интервью будет третьим, так что большую часть шоу я буду спокойно наблюдать за попытками соперников понравиться публике. Несмотря на вечер, на Круглой площади светлее, чем летним днем. Для особо важных персон амфитеатром установлены кресла, весь первый ряд занимают стилисты. Камеры будут обращаться к ним всякий раз, когда толпа станет восторженно принимать результаты их труда. Большой балкон на здании справа занимают распорядители Игр. Почти все остальные балконы оккупировали телевизионщики. Площадь и примыкающие улицы битком забиты народом. В каждом доме и каждом общественном здании по стране работают телевизоры. Не забыт ни один житель Панема. На сцену выскакивает Цезарь Фликермен, ведущий. Он берет интервью у трибутов уже больше сорока лет, а выглядит слишком молодым. Всегда одинаковое лицо, покрытое белым гримом, Одинаковая прическа, только волосы каждый раз нового цвета (в этом году они зеленовато-голубые, как и веки с губами). Тот же костюм — темно-синий, усеянный тысячью крохотных лампочек. Папа рассказывал, что в Капитолии хирурги умеют делать людей моложе и стройнее. Иногда видишь человека на улице и думаешь, что ему около 40 на деле, ему около 60. Здесь люди всеми средствами, не жалея никаких денег, стараются выглядеть моложе. Старость никому не к лицу. Пустив пару шуточек, чтобы разогреть аудиторию, Цезарь приступает к делу. Каждое интервью длится всего три минуты. По их истечении звенит звонок, и следующий трибут поднимается с места. На середину сцены к нему выходит Диадема в прозрачном золотистом наряде она выглядит очень вызывающе. Роскошные светлые волосы, спадают на плечи, изумрудные глаза, высокий рост, изящная фигура делают ее дико привлекательной. После блондинки место в кресле занимает Марвел, ведущий поздравляет его с 9 за индивидуальный показ, задает всего несколько вопрос о Капитолии и уже звенит звонок. Мой черед. Я встаю с кресла и уверенным шагом подхожу к Фликермену. Он целует мою руку и приглашает присесть. Мой образ – милая, но смертельно опасная девушка. С легкостью отвечаю на все заданные вопросы, рассказываю о свОей семье, не забыв упомянуть, что мечтала участвовать в Голодных играх с детства. Цезарь ставит меня в пример публике, как будто капитолийцы когда-нибудь имели возможность участвовать в Играх. Звенит звонок, Цезарь желает мне удачи, и я возвращаюсь на свое место. Образ Катона - безжалостная машина для убийства и это он демонстрирует каждым словом. На вопрос что ему больше всего понравилось в Капитолии, он отвечает, что обезглавливать манекенов. Зал ликует. На Играх всегда приветствуются кровожадные трибуты. Дальше дистрикты сменяются один за другим. Софи – смелая и бесстрашная, Элай – любитель рисковать. Все строго придерживаются выбранных образов. Малявка из Одиннадцатого заявляет, что ее трудно поймать. Вот насмешила, не удивлюсь, если в первые 15 минут на арене ей кто-нибудь сломает шею. Цеп никак не реагирует на попытки Цезаря его расшевелить и отвечает только «да» или «нет», а то и вовсе молчит. Больше всего я опасаюсь именно его и до сих пор сетую, что он отказался вступать в союз. А вот и Дистрикт 12. Вызывают Китнисс Эвердин, девушка выходит на сцену в длинном ярко-красном платье, пожимает руку Цезаря и отвечает на вопросы. В середине интервью ведущий просит ее покружится, и Двенадцатая, как дурочка, глупо хихикая, вертится вокруг своей оси, пока едва не падает. Мысль о том, что уже завтра утром будет возможность убить ее, заставляет меня расслабиться и даже выдавить из себя что-то на подобии улыбки. Последний трибут. Пит Мелларк на пару с Цезарем веселят публику, а потом ведущий переходит к вопросам, точнее, одному вопросу: «Есть ли у него возлюбленная?». Забавно было бы посмотреть, что ответил бы на этот вопрос мой дорогой союзник. Двенадцатый качает головой, но Фликермен не унимается. — Не может быть, чтобы у такого красивого парня не было возлюбленной! Давай же, скажи, как ее зовут! — настаивает он. — Ну, вообще-то, есть одна девушка… - вздыхает Пит, - Я люблю ее, сколько себя помню. Только… я уверен, до Жатвы она даже не знала о моем существовании. Из толпы доносятся возгласы понимания и сочувствия. Безответная любовь — ах, как трогательно! Только вот мне блевать охота от его речей. — У нее есть другой парень? — спрашивает Цезарь. — Не знаю, но многие парни в нее влюблены. — Значит, все, что тебе нужно, — это победа: победи в Играх и возвращайся домой. Тогда она уж точно тебя не отвергнет, — ободряет ведущий. — К сожалению, не получится. Победа… в моем случае не выход. — Почему нет? — озадаченно спрашивает Цезарь. Мне становится интересно, что же эта девушка, которая смогла бы отказать победителю. У нас дома каждая вторая мечтает выйти замуж за победителя Голодных игр. Мелларк очень сильно краснеет и, запинаясь, произносит: — Потому что… потому что… мы приехали сюда вместе. Какое-то время камеры еще направлены на опущенные глаза Двенадцатого, пока его слова доходят до телевизионщиков, затем я вижу на экране лицо Эвердин, увеличенное в несколько раз, с приоткрытым от неожиданности ртом. Это она! Он говорит о ней! Вот это история несчастной любви, можно обливаться слезами, сочувствуя бедным детишкам. Двенадцатые снова в центре внимания. Я сжимаю подлокотник, чтобы не сорваться. Один день. Завтра я смогу прикончить их. Уже завтра. Под рев толпы Мелларк возвращается на свое место. Играет гимн, мы встаем. На каждом экране, куда ни глянь, Двенадцатые. После гимна трибуты выстраиваются перед вестибюлем Тренировочного центра и проходят к лифтам. Я вхожу в одну кабинку с Софи, Элаем. Даже они говорят о трибутах Дистрикта 12. Хочется закрыть уши, побыстрее запереться в номере, повесить на дверь фотографию Эвердин и метать в нее ножи. Захожу к себе, чтобы переодеться и отправится на «прощальный» ужин с менторами, где они дадут мне и Катону последние указания, по поводу действий на арене. Завтра, многие из тех, кто сегодня рассказывали о своей жизни, будут мертвы. Грустно ли мне от этого – нисколечко. Я знала, куда отправляюсь, и они знали. За ужином Брут и Энорабия не переставая инструктируют нас, пока их не прерывает Кашмира – ментор Первых. - Добрый вечер, - говорит она. - Здравствуй, - кивает Брут, - С чем пожаловала? - Мне кажется, тебе стоит лучше приглядывать за своим трибутом, - женщина скашивает глаза на Катона, - Он который раз упорно приходит не на свой этаж. - Спасибо, Кашмира, - отвечает Брут, - Мы поняли, - женщина кивает и уходит, - Что-нибудь скажешь в свое оправдание? – обращается Энорабия к моему союзнику. - Не, - парень качает головой и переводит взгляд на стол Первых, где Диадема, в платье с глубоким вырезом, уронила вилку и теперь нагнулась, чтобы ее поднять. - Закрой рот, Брут, - говорит Энорабия, не одного Катона заинтересовала сексапильная блондиночка, - А то сейчас слюнки потекут. - Никуда я не смотрел, - отнекивается ментор, - Чтобы больше не появлялся на этаже у Первых, - якобы серьезно приказывает он подопечному. После ужина мы идем смотреть повтор интервью. Все внимание – Дистрикту 12 и их несчастной любви. Когда отыграл гимн и экран погас, в комнате зависает молчание. Затем Энорабия в сотый раз рассказывает нам всем известную информацию об Играх. - Помните, вы союзники до финала, - напоследок говорит нам Брут, - А дальше победит сильнейший. Мы с Катоном расходимся по своим номерам. Я переодеваюсь в коротенькую ночную сорочку и забираюсь под одеяло – нужно хорошенько выспаться. Проходит час, а я все еще не сплю, наверное, это из-за жары. Сбрасываю с себя одеяло, закрываю глаза. Теперь мне холодно. Снова укутываюсь одеялом. Опять жарко, мне кажется, что я вся потная. Поднимаюсь с постели и принимаю душ, снова ложусь в постель, накрывшись лишь покрывалом. Начинаю считать овец – без толку. Какое-то время я просто пялюсь в потолок, эти стены давят на меня и я иду в гостиную в одной ночнушке. В коридоре приглушенно горят лампы, а в гостиной вообще темнота. Сколько сейчас времени? Впрочем, неважно. В темноте я нахожу диван и с ногами усаживаюсь на него. Включаю телевизор и медленно листаю каналы, надеясь, что в скором времени мне это наскучит, и я все-таки усну. Сегодня явно не мой, день, точнее не моя ночь. Когда дохожу до пятисотого канала, кто-то входит в гостиную. Ну вот, сейчас появится кто-нибудь из менторов и отругает меня за то, что я не сплю. - Бессонница? – лучше бы это были менторы. Катон садится на подлокотник соседнего кресла. Я молчу, - Меня вот Кашмира прогнала, - продолжаю переключать каналы, будто бы его тут нет, - Диадема тоже не спит. - Вот давай не про блондинку, - выскакивает у меня. - Пойду я все-таки спать, - после нескольких минут молчания, говорит Брэндент, - Веселенький завтра будет денек. «Уже сегодня» - хочется поправить его, но я молчу. Катон уходит. Все-таки умудрился сбежать к своей подружке. Посмотрю я на него, когда попадем на арену. Дойдя то тысячного канала, я выключаю телевизор и ложусь. Закрываю глаза, хотя знаю, что не смогу уснуть. Не знаю, сколько проходит времени, когда чувствую, что к моей шее тянется чья-то рука. Даже не оборачиваюсь, просто чувствую. Когда рука практически коснулась моих волос, останавливаю ее, вцепившись в запястье. - Расслабься, - ну конечно, кому же еще кроме Катона, приспичит придти сюда среди ночи, чтобы раздражать меня своим присутствием, - Брут же сказал: не драться. - А ты как будто слушаешься Брута? – с сарказмом спрашиваю я. - Нет, конечно, - парень садится на диван, - Вообще-то, мне понравилась наша вчерашняя потасовка, - не знала, что мой союзник мазохист, - Мне нравится твой стиль. - Не могу сказать о тебе того же, - отодвигаюсь от него подальше, хотя мне польстило, что Катон меня похвалил – он хороший боец. - Игры все решат, - говорит Катон. Да, он прав, - Заразили меня бессонницей, - бормочет он, нарушая долгое молчание. - Печально, - отвечаю я. Так мы и сидим, пока за окном не появляются первые признаки рассвета. Не сговариваясь, мы одновременно расходимся по своим номерам. Я скручиваю в комок одеяло и кладу на кровать, затем ложусь сама и закрываю глаза. Проходит меньше часа, когда приходит Нэнси, дает мне надеть простой балахон и ведет на крышу. Одеваться для Игр и делать последние приготовления мы будем в катакомбах под ареной. Появляется планолет и из него сбрасывают лестницу. Едва я за нее хватаюсь и становлюсь на нижнюю ступеньку, как застываю. Какой-то ток намертво прихватывает мои ладони и ступни к лестнице и меня поднимают наверх. В планолете я ожидаю, что лестница меня отпустит, но ко мне подходит мужчина в белом халате со шприцем в руке, чтобы вколоть следящее устройство – Энорабия много рассказывал нам про это. Я ощущаю острую боль, пронзающую предплечье, когда туда впивается игла, и из нее глубоко под кожу проникает миниатюрный маячок. Когда дело сделано, лестница меня отпускает. Мужчина уходит, и наверх поднимают Нэнси. Появляется безгласный слуга и ведет нас в каюту, где приготовлен завтрак. Я все съедаю, хотя не очень хочется. Полет продолжается около получаса. Перед приближением к арене стекла окон темнеют, планолет приземляется, и мы с Нэнси спускаемся по лестнице, которая в этот раз пропущена сквозь жерло широкой трубы в катакомбы под ареной. Следуя указателям, мы идем в комнату, предназначенную для моей подготовки. В Капитолии эти комнаты называют Стартовым комплексом. Все совершенно новое, я — первый и единственный трибут, который войдет в эту комнату. По окончании Игр арены становятся историческими достопримечательностями. Я принимаю душ и чищу зубы, заплетаю волосы. Потом приносят одежду — у всех трибутов она будет одинаковой: обычные коричневые штаны, светло-зеленая блузка, грубый коричневый ремень и черная ветровка с капюшоном, достающая до бедер. Когда я готова, Нэнси отдает мне талисман, который предварительно прошел проверку специальной комиссии. Надеваю цепочку на шею и прячу под блузку. Я абсолютно спокойна. Даже когда звучит сигнал, не спеша становлюсь на металлический диск. Все четко и слаженно. Никаких эмоций или лишних действий. Нэнси ободряюще машет мне, когда опускается прозрачный цилиндр. Около пятнадцати секунд я нахожусь в темноте, затем металлический диск поднимает меня из цилиндра на свежий воздух. Яркий солнечный свет ослепляет, дует сильный ветер. Будто отовсюду сразу, звучит громогласный голос легендарного ведущего Клавдия Темплсмита. — Леди и джентльмены, семьдесят четвертые Голодные игры объявляются открытыми! Шестьдесят секунд. Ровно столько до удара гонга, возвещающего, что диск можно покинуть. Попробуешь сойти раньше — и тебе оторвет ноги минами. Я оглядываю кольцо трибутов, равноудаленных от Рога изобилия, гигантского лежащего на боку золотого конуса с жерлом футов двадцати высотой и загнутым хвостом, переполненного оружием, провизией и другими полезными вещами. Вокруг тоже разбросаны вещи — чем дальше от Рога, тем меньше их ценность. Мы находимся на ровной, утоптанной площадке. За трибутами напротив не видно ничего, кроме неба, — наверное, там сразу начинается склон или даже обрыв. Справа озеро. Слева и сзади — редкий сосновый лес. Справа и слева от меня стоят тощие детишки лет 13-14, дальше – Софи и еще дальше Катон. Времени, чтобы осматриваться дальше, у меня нет. Сейчас главное добраться до Рога изобилия, а затем устранить как можно больше соперников. Звучит гонг. Сейчас я приступлю к тому, чему меня учили большую часть моей сознательной жизни. Начну убивать.