En avant!

До станции Сора Мотидзуки дошла быстрее, чем собиралась. Не потому что торопилась. После сегодняшнего дня её тело, по всем законам справедливости, вообще не должно было помнить такое слово — «быстрее». Оно имело полное право существовать в режиме: доползти, упасть где-нибудь у стены, желательно не умереть до утра. Но ноги сами ускоряли шаг, будто пытались оставить позади не город, не усталость и даже не Хэйваджиму Шизуо, а то странное ощущение, которое осталось после встречи с ним. Сора не любила ощущения без формы. Усталость была понятна. Боль — тоже. Страх, конечно, раздражал, но у страха хотя бы имелись зубы, когти и вполне узнаваемый запах. С ним можно было спорить, его можно было запихнуть куда-нибудь поглубже, притоптать сверху злостью и идти дальше. А вот это… Тихое, почти тёплое узнавание, которое на секунду поднялось в груди, когда она увидела, как человек в костюме бармена держит коробку моти — осторожно, неловко, будто боялся испортить не сладости, а сам факт благодарности, — было неправильным. Слишком не вовремя. Слишком не к месту. Она не помнила человека, которого ей напомнил Шизуо. Не помнила лица. Не помнила имени. Не помнила голоса. Только мутное, упрямое ощущение: кто-то когда-то тоже стоял рядом с ней так, будто считал себя опасностью и заранее извинялся одним только тем, что не подходил ближе. И это раздражало. К тому моменту, когда она добралась до Синдзюку, город уже окончательно утонул в рождественском свете. Витрины сияли так старательно, будто им за это доплачивали. Пары фотографировались у ёлок. Девушки поправляли шарфы, парни неуклюже держали коробки с тортами, кто-то смеялся слишком громко, кто-то шёл домой с пакетом из KFC с таким выражением лица, словно добыл священный артефакт для семейного ритуала. Город дышал Рождеством. Сора смотрела на всё это с мрачной завистью человека, который весь день бегал по чужим изменам, чужим тайнам и чужим грязным маленьким трагедиям, а теперь хотел только одного: купить мандарины, самое дешёвое игристое и закрыться в своей комнате. Не из-за того, что ей резко захотелось отметить. Просто мандарины — это мандарины. С ними даже одиночество выглядит чуть менее жалко. Она даже свернула было к ближайшему конбини, уже почти представив, как будет стоять у полки и выбирать между двумя одинаково унылыми бутылками, но остановилась у перехода. Люди текли мимо, свет отражался в мокром асфальте, вывеска магазина мигала за углом — близко, до смешного близко, — и всё равно Сора вдруг поняла, что не дойдёт. Сил не было даже на то, чтобы выбрать мандарины. Сил не было даже на то, чтобы ненавидеть Орихару Изаю вслух. Только мысленно. И то короткими фразами, без сложных оборотов, чтобы не тратить дыхание. А потому Сора Мотидзуки посмотрела на часы и пошла дальше. В лифте она стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела на собственное отражение в металлической панели. Бледная. Уставшая. Шарф сбился. Волосы растрепались от ветра. На лице — выражение человека, который сегодня слишком много узнал о мужской неверности и слишком мало о том, как нормально проводить Рождество. «Душ. Комната. Не выходить». План был жалкий. Но выполнимый. А значит, всё равно обречённый. Когда лифт остановился, Сора вышла в коридор, достала ключ-карту и привычно прислушалась. Тишина. Обычная для этого этажа: чистая, дорогая, почти стерильная. Такая тишина бывает в местах, где люди либо очень хорошо зарабатывают, либо очень аккуратно скрывают, почему они здесь находятся. Она открыла дверь. И застыла на пороге. В офисе-квартире Орихары Изаи было светло. Не просто включён свет — это ещё можно было бы пережить. Свет сам по себе не был преступлением, хотя в случае Изаи и это стоило бы проверить. На стене висела настоящая гирлянда, сиявшая с такой невозмутимой гостеприимностью, что Сора невольно подумала: хорошо, что гирлянды не интересуются, чьи помещения они подсвечивают. На журнальном столике стоял настоящий рождественский торт: белый, со взбитыми сливками, аккуратными клубничными верхушками и маленькой декоративной табличкой, на которой золотыми буквами было написано что-то до отвращения радостное. Рядом стоял бумажный пакет из KFC. Не пустой. Не случайный. Не забытый кем-то из курьеров на пути к более нормальной человеческой жизни. Он занимал центр стола с таким видом, будто его назначили главным символом японского Рождества, и он, в общем-то, не возражал. Возле пакета и торта лежали тарелки, вилки, влажные салфетки, две маленькие чашки и керамический токкури с подогретым саке. Вот саке насторожило сильнее всего. Изая почти не пил. Не из принципов и уж точно не из добродетели. Просто человек, который так любил контролировать других людей, обычно не доверял даже лёгкому помутнению собственного сознания. Сора медленно моргнула. Потом подняла взгляд. Орихара Изая сидел на диване. В шапке Санта-Клауса. Красной. С белой пушистой опушкой и таким же пушистым помпоном. Шапка сидела на нём настолько нелепо и при этом настолько нагло уверенно, будто не он её надел, а сама концепция Рождества явилась к нему, проиграла спор и теперь вынуждена была сотрудничать. Изая пребывал в прекрасном настроении. Это было хуже всего. — Это что? — спросила Сора. Вопрос прозвучал глупо, но иногда, когда видишь своего работодателя в шапке Санта-Клауса, человеческий мозг имеет право на короткий технический сбой. Изая сидел на диване, закинув ногу на ногу, легко, почти празднично, если забыть, что этот человек мог подстроить твоё обвинение в убийстве между чашкой чая и проверкой форума Долларов. Красный колпак с белой опушкой только усугублял картину: он не делал Изаю смешным, как, наверное, должен был. Он делал смешным само Рождество. — Стихийная рождественская вечеринка, — сообщил он с сияющей улыбкой. — Присаживайся. Скоро начнётся рождественский спецвыпуск «Небесных воинов Госейджеров». Сора посмотрела на него. Потом на телевизор. Потом снова на него. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Это что, рождественский корпоратив? — Если тебе так легче принять неизбежное. Сора коротко нервно рассмеялась. Не потому что ей было весело — просто сцена перешла ту грань нелепости, за которой сопротивляться уже почти неприлично. Изая в шапке Санта-Клауса. KFC. Рождественский торт. Подогретое саке. Герои в цветных костюмах, которые, вероятно, собирались спасать мир от очередного монстра недели — не рождественского, конечно, просто попавшего в плохую компанию. — А если я не хочу участвовать? — спросила она, хотя уже сняла ботинки у порога. И, что особенно унизительно, уже подошла ближе к столу. Торт был красивый. Слишком красивый для ловушки. Хотя хорошие ловушки, если подумать, именно такими и должны быть: аккуратными, сладкими, с клубникой сверху и маленьким пластиковым Санта-Клаусом сбоку, улыбающимся так, будто он не видел в этой комнате ничего предосудительного. Изая чуть наклонил голову. Улыбка на его лице осталась прежней — лёгкой, праздничной, почти ленивой. Но Сора вдруг почувствовала, как что-то в комнате меняется. Не резко. Не так, чтобы любой другой человек заметил. Просто между ними словно натянулась тонкая, почти невидимая леска, и Мотидзуки с неприятной ясностью поняла, что стоит сделать одно неверное движение — и эта леска окажется у неё на горле. — Захочешь, — мягко сказал он. — Ведь если ты сегодня подыграешь мне, я снисходительно сделаю вид, что не заметил, как ты последние несколько дней носишься по городу и расспрашиваешь о Хэйваджиме Шизуо. Сора замерла. На секунду рождественская музыка из телевизора стала невыносимо громкой, курица — неуместно праздничной, а красная шапка Санта-Клауса на голове Орихары — почти издевательской. Его взгляд не стал злым. Злость была бы проще. В его глазах появилось что-то куда хуже — весёлое, внимательное, терпеливое; так смотрят на человека, который сам подошёл к двери с табличкой «не открывать» и уже положил пальцы на ручку. Сора почувствовала, как в животе холодно сжалось раздражение. И страх. И ещё что-то неприятное, похожее на досаду от того, что её поймали слишком рано. Пауза продлилась ровно столько, чтобы стать угрозой. А потом Сора улыбнулась. Широко, светло, почти восхитительно; так улыбаются девочки на школьных фотографиях, когда ещё не знают, что вырастут и однажды будут врать криминальному информатору в шапке Санта-Клауса. — Спасибо за угощение, Орихара-сама! — почти пропела она и с преувеличенной бодростью плюхнулась на диван, по дороге схватив вторую шапку Санта-Клауса и натянув её себе на голову. Колпак тут же съехал набок. Изая смотрел на неё. Секунду. Другую. А потом его улыбка стала ещё ярче. — Усердно работай, Мотидзуки-чан. — Конечно, Орихара-сама. Если бы кто-то заглянул в окно в этот момент — а в Синдзюку всегда был шанс, что кто-то заглядывает куда не следует, даже если это двадцать четвёртый этаж, — он увидел бы двух молодых людей в красных колпаках, праздничный ужин, торт, телевизор и почти уютную сцену. Такую сцену можно было бы поместить в рекламу. Разве что мелким шрифтом внизу пришлось бы написать: «Осторожно. Участники вечера не являются психически здоровыми людьми. Не повторять без подготовки». Они ели курицу. По крайней мере, делали вид, что заняты именно этим. Изая ел медленно, аккуратно отделяя мясо, словно даже в жареной курице пытался обнаружить социальную структуру. Сора ела быстрее. День был длинный, ноги болели, голова гудела, а организм, в отличие от гордости, не считал нужным притворяться сытым. На экране Госейджеры сменили обычную форму на что-то подозрительно праздничное. Они засияли. Буквально. Сора посмотрела на них, потом на Изаю. — Почему именно курица и торт? Изая поднял взгляд. Он выглядел почти довольным, как человек, которого наконец спросили не о том, почему он подставил кого-то под удар, а о вещах действительно важных для изучения человечества. — Потому что так принято. — В Японии? — В современной Японии. Рождество здесь не столько религиозный праздник, сколько вечер свиданий, витрин, клубничного торта и курицы из KFC. Люди заранее делают заказы, стоят в очередях, несут домой коробки с таким видом, будто исполняют древний семейный обряд. — Но это же не древний обряд. — Конечно нет. Поэтому ещё интереснее. Сора посмотрела на коробку с курицей. — То есть чей-то маркетинговый отдел убедил целую страну, что на Рождество нужно есть жареную курицу. — Не целую. Но достаточно большую её часть, чтобы остальные тоже начали узнавать жест. А это почти важнее веры. — Жест? — Конечно. Люди ведь редко сначала верят. Обычно они сначала повторяют. Покупают коробку, ставят торт на стол, говорят нужные слова, фотографируются у ёлки. А потом однажды обнаруживают, что им уже кажется неправильным поступить иначе. Сора повертела в пальцах куриную ножку. — Получается, если достаточно долго притворяться, что что-то настоящее, оно становится настоящим? Изая чуть прищурился так, будто вопрос действительно оказался интереснее, чем он ожидал. — Опасный вопрос для рождественского ужина. — Я просто уточняю правила вечеринки. — Правила простые. Ешь курицу, смотри серию, восхищайся тортом и делай вид, что у нас нормальный праздник. Сора перевела взгляд на торт. Белый крем. Красная клубника. Аккуратные завитки. Маленький Санта, всё ещё слишком счастливый для своего положения. — У нас? — переспросила она. Изая улыбнулся. — Тебя смущает местоимение? Смущало. Не само местоимение. Скорее то, как легко оно прозвучало. Будто между ними действительно могло существовать временное «мы», ограниченное столиком, тортом, смешными колпаками и просмотром дурацкой серии. Или будто он специально положил это «мы» между ними, как нож на белую салфетку, и теперь ждал, заметит она лезвие или нет. Сора осторожно надкусила кусочек курицы. — Нет, Орихара-сама. Он заметил паузу. Конечно заметил. Но ничего не сказал. Только пододвинул к ней маленькую чашку с тёплым саке. — Осторожно. Горячее. Сора посмотрела на чашку. — Ты сегодня пьёшь? — Сегодня Рождество. Она чуть улыбнулась, но чашку взяла не сразу, посмотрела на него. Орихара Изая с алкоголем выглядел примерно так же естественно, как сейф с приоткрытой дверцей. Вроде бы можно подумать, что хозяин просто забыл. Но если хозяин — Орихара Изая, значит, именно он решил, что кто-то должен это увидеть. А значит, вопрос был не в том, что лежит внутри. Вопрос был в том, зачем тебя заставили заглянуть. — Для достоверности эксперимента? — спросила она. — Для полноты эксперимента. — Значит, я часть эксперимента? — Сейчас? — он сделал вид, что задумался. — Скорее соучастник. Сора опустила взгляд на чашку. Соучастник. Слово было нехорошее. Слишком точное. Изая улыбался так, будто ему понравилось, как оно легло между ними. Не «гостья». Не «жертва». Не «подчинённая». Соучастник. Слово с пятнами, которые уже не отстирываются, даже если очень стараться. Она пригубила саке. Тёплое. Резковатое. Не слишком приятное, но почему-то уместное. В нём не было уюта, зато было что-то честное: обжигало сразу, без обещаний, что потом станет сладко. По телевизору рождественское чудовище произнесло трогательную речь о том, что оно всего лишь хотело, чтобы его тоже пригласили на праздник. После чего герои, разумеется, решили победить его силой дружбы и светового меча. — Люди правда любят такое? — спросила Сора. — Конечно. Люди любят, когда даже чудовище оказывается всего лишь одиноким. — А если оно не одинокое, а просто чудовище? Изая улыбнулся. — Тогда зрителям придётся расстроиться. Не всё можно обнять, понять и исправить. Очень неудобная мысль для праздничного вечера. Сора замолчала. Почему-то ей вспомнился Шизуо. Большие руки на маленькой коробке моти. Неловкое молчание. Простое: «Кричи. Если я буду рядом, услышу». Она быстро отогнала мысль, но недостаточно быстро, а потому Изая, конечно, заметил. Он всегда замечал такие вещи: не сами мысли, нет — это было бы слишком просто и почти скучно, — а маленькие следы, которые они оставляли на лице. Секунду лишней тишины. Неправильно опущенный взгляд. Пальцы, сжавшие чашку чуть крепче, чем нужно. Но нажимать сразу он не стал. Некоторые кнопки интереснее держать под пальцем, чем вдавливать до щелчка. — У тебя были свои планы на вечер, — сказал он. Сора медленно подняла взгляд. — Были. — Мандарины, дешёвое шампанское, героическая самоизоляция? Она выдохнула через нос. Почти смешок, но больше раздражение. — Ты следил за мной? — Ты очень неаккуратно проходила мимо конбини. — Я думала, что проходила мимо конбини как нормальный человек. — Не совсем, — мягко возразил Изая. — Нормальные люди либо заходят, либо проходят. Ты остановилась, посмотрела на вывеску, потом на часы, потом снова на вывеску. Очень трогательная сцена: человек и его несостоявшиеся мандарины. Сора отвернулась к телевизору. На экране чудовище уже окружали сияющим кольцом. — Спасибо. Я вспомнила, почему хотела запереться в комнате, — сказала она. — Не благодари. Я всего лишь спас твой вечер от слишком предсказуемого финала. Он сказал это легко, почти ласково, и именно поэтому Соре захотелось кинуть в него мандарином. К несчастью, подходящий снаряд уже лежал рядом — в маленькой миске, очищенный и заботливо разделённый на дольки. Сора заметила его только сейчас. — Ты всё-таки купил их. — Я всесторонне подготовился. Она посмотрела на него. Потом на мандарины. Потом снова на него. И взяла дольку. Цитрус оказался сладким. Это было почти оскорбительно. Изая не стал торжествовать вслух. Ему и не нужно было. Его выражение лица справлялось с этим гораздо лучше. Он разрезал торт. Кусок получился аккуратный, почти идеальный. Изая поставил тарелку перед ней с видом человека, который вручает не десерт, а очередную переменную в эксперименте. — А клубника сверху считается обязательной? — спросила Сора. — Визуально — да. На вкус — спорно. — Какой тонкий анализ. Она посмотрела на свой кусок. Белый крем. Мягкий бисквит. Красная клубника. Очень простой, очень красивый. И почему-то подумала, что такой торт должен был стоять на столе у семьи. Или у пары. Или у компании друзей, которые будут смеяться, фотографироваться и спорить, кому достанется самая большая ягода. А он стоял между ней и Орихарой Изаей. Мир, видимо, окончательно устал притворяться логичным. — Тогда за что в Японии пьют на Рождество? — спросила она. Изая поднял чашку. — За людей, конечно. — Стоило догадаться. — За их удивительную способность покупать курицу по рекламному слогану, называть это традицией, плакать над одиноким чудовищем в телевизоре и через десять минут проходить мимо настоящего. Разве они не прелестны? Сора посмотрела на него внимательнее. Вот теперь это был Изая. Не мужчина в смешной шапке, не странный хозяин странной вечеринки, не человек, который купил ей мандарины и подвинул горячее саке. Орихара Изая. С его невозможной, почти нежной любовью к человечеству — такой любовью, от которой людей обычно тошнило. — Красивые слова, — произнесла она. — Я знаю. Она улыбнулась. Подняла свою чашку. — Тогда за людей. И добавила тише: — И за то, чтобы они хотя бы сегодня никого не убили. Изая услышал, и его улыбка стала тоньше. — Какое скромное рождественское пожелание. — Я устала. Скромные пожелания легче выполнимы. — Люди редко справляются даже с ними. — Значит, за чудо. Изая чуть наклонил голову. — Вот теперь ты поняла Рождество. Они выпили. За окном сиял Синдзюку. Внизу люди несли пакеты, звонили кому-то, смеялись, мёрзли, покупали последние подарки и, возможно, тоже пытались изобразить праздник достаточно убедительно, чтобы он стал настоящим. В офисе Орихары Изаи пахло курицей, тортом, тёплым саке и мандаринами. Всё было почти правильно. Настолько почти, что от этого становилось тревожно. Два человека в смешных красных колпаках сидели перед телевизором и изображали нормальное Рождество с такой сосредоточенностью, будто проверяли, выдержит ли эта хрупкая декорация хотя бы один вечер. Возможно, не выдержит. Но пока она стояла. А Изая, кажется, именно это и хотел увидеть.

P.S. Где-то ближе к полуночи

Офис в Синдзюку к полуночи стал подозрительно похож на место, где люди всё-таки попытались отпраздновать Рождество. Неудачно, конечно. Слишком много улик указывало на то, что праздник собирали по инструкции, найденной где-то между рекламой KFC, городскими слухами и личным любопытством Орихары Изаи. На журнальном столике сиротливо доживала последние минуты курица. Торт со взбитыми сливками осел с одного края, будто тоже устал делать вид, что всё идёт по плану. Мандариновые корки лежали в маленькой миске, пустая бутылка саке стояла рядом с ещё одной, менее пустой, а две красные шапки Санта-Клауса, кажется, пережили за вечер больше, чем некоторые люди за жизнь. Одна из них была на голове Соры. Вторая — у Изаи. И это, как ни странно, уже почти перестало казаться странным. По телевизору закончился рождественский спецвыпуск, в котором люди в цветных костюмах победили праздничное чудовище силой дружбы, сияющих мечей и сомнительной хореографии. После этого включился какой-то музыкальный концерт. Сначала играло что-то японское, слишком сладкое даже для Рождества. Потом — знакомая английская песня про “Прошлое Рождество”, которую, казалось, каждый человек на планете слышал хотя бы раз против своей воли. — О, — сказал Изая с таким видом, будто судьба лично подала ему реквизит. — Классика. — Если ты сейчас начнёшь анализировать культурное влияние рождественских поп-песен, я выброшусь в окно, — предупредила Сора чуть заплетающимся языком. — Не советую. Внизу люди. Не порть им праздник. — Какая трогательная забота о человечестве. — Я люблю людей, Сора-чан. — Да, я помню. Особенно когда они готовы перегрызть друг другу горло за последний торт с надписью «счастья всем». Изая рассмеялся. Не своей обычной короткой насмешкой, а легче. Почти искренне. Впрочем, слово «почти» рядом с Орихарой Изаей следовало держать наготове, как аптечку, нож и запасной паспорт. Сора подняла чашку, сделала маленький глоток и тут же сморщилась. — Это всё ещё странно. — Саке? — Рождество. Саке. Твоя шапка. То, что я не сбежала. — У тебя был шанс сбежать. — От этого? — она указала на его колпак. — Нет уж. Такое надо видеть до конца. Изая с достоинством поправил шапку Санта-Клауса. — Мотидзуки-чан, ты слишком легко находишь радость в чужом унижении. — Я учусь у лучших. — Очаровательная лесть. Песня продолжалась. Голос из колонок пел про прошлое Рождество, про сердце, которое кому-то отдали слишком неудачно, и про то, что человеческая глупость прекрасно рифмуется с праздничной мелодией. Сора вдруг начала подпевать. Сначала тихо. Почти несмело. Скорее по инерции, чем осознанно. А потом сама удивилась. Потому что попала в ноту. Потом ещё в одну. Голос вышел ровный, мягкий, чистый — не идеальный от хмеля и смеха, но удивительно живой. Он легко поднялся над музыкой, будто всегда знал дорогу туда, куда Сора даже не собиралась идти. Она осеклась на полуслове и рассмеялась. — Ого. Изая повернул голову. Впервые за вечер — без готовой реплики. — Мм? — Я, кажется, умею петь. — “Кажется”? — он прищурился. — Мотидзуки-чан, это было подозрительно близко к профессиональному попаданию. — Не говори так, будто я только что совершила преступление, пожалуйста. — В моём офисе неожиданно обнаружился музыкальный талант. Это как минимум требует расследования. Сора снова рассмеялась. Ей было смешно, легко и немного странно от самой себя. Будто где-то внутри неё открылась маленькая комната, о существовании которой она не знала, а там, вместо ужасов прошлого, на удивление стояло пианино, пыльный микрофон и кто-то очень уверенный, кто знал, как держать дыхание. — Может, я была певицей, — сказала она, уже нарочно вытягивая следующую строчку чуть красивее, чем нужно. — Или очень старательной караоке-преступницей. — Караоке-преступница звучит лучше. — Согласен. У этого есть коммерческий потенциал. Изая поднялся первым. Не резко, не театрально — хотя, зная его, любая его неторопливость могла быть театральной. Он взял с дивана свою красную шапку, которую успел снять и бросить рядом, и вытянул руку к Соре. — Раз уж у нас реконструкция нормального Рождества, придётся соблюдать обряды до конца. — Какие ещё обряды? — Люди в такие моменты почему-то поют у окна. — Кто это сказал? — Я. Звучало совершенно неубедительно, но Сора всё равно поднялась. Ноги были немного ватными. Не настолько, чтобы падать, но достаточно, чтобы путь до панорамного окна стал маленьким приключением. Изая шёл рядом, с тем довольным видом, с каким экспериментатор наблюдает за успешно ожившим прибором. Или с каким человек, который запретил себе слово «весело», всё-таки веселится и делает вид, что это исследовательский метод. Они остановились у окна. Синдзюку сиял внизу всеми своими бессонными огнями. Город переливался, мигал, дышал рекламой, машинами, чужими окнами, чужими жизнями. Где-то внизу люди смеялись, мёрзли, целовались, ссорились, покупали последние торты, несли домой курицу и врали друг другу с особенной праздничной нежностью. Сора махнула городу шапкой Санта-Клауса. — Счастливого Рождества, сборище подозрительных типов! — Прекрасный тост, — одобрил Изая и тоже поднял свою шапку. — Счастливого Рождества, любимые люди! — Ты звучишь как злодей перед запуском вируса. — А ты как человек, который всё равно подпишется на рассылку. Они снова засмеялись. И запели. Сора — красиво, неожиданно уверенно, с тёплым хмельным блеском в глазах. Изая — не так чисто, зато с такой наглой убеждённостью, будто песня была написана именно для того, чтобы он однажды в полночь стоял у окна в Синдзюку и дирижировал шапкой Санта-Клауса целому городу. Они махали этими несчастными шапками вниз, будто приветствовали невидимую толпу. Сора сбивалась от смеха, снова попадала в мелодию, тянула отдельные слова так красиво, что сама же удивлённо моргала — будто её собственный голос оказался ещё одной вещью, которую ей забыли вернуть вместе с памятью. Изая заметил это, конечно. Он вообще замечал слишком многое, чтобы рядом с ним можно было позволить себе случайность. Но в этот раз его взгляд не стал сразу острым. Он смотрел на неё с тем редким выражением почти дружелюбного любопытства, которое у Орихары Изаи могло означать что угодно: от “какая интересная переменная” до “надо же, у тебя получается”. И, что было особенно странно, второй вариант не казался полностью невозможным. От этого вечер становился ещё смешнее. Ещё опаснее. Ещё живее. — Это же Wham!, да? — спросила Сора сквозь смех, когда музыка пошла на знакомый круг. — Ага. — А поёт?.. — Джордж Майкл. — Майкл… — повторила она. Слово вдруг вышло иначе. Слишком мягко.. ..и знакомо. Смех ещё держался в горле, шапка всё ещё была поднята в руке, город всё ещё сиял за стеклом, Изая всё ещё стоял рядом — но что-то в комнате тихо сместилось. — Точно… И почему мне всегда казалось, что это читается как Михаэль? Она произнесла это странно. Словно пробовала на языке чужое имя, которое когда-то давно было важнее, чем должно быть. Веселье не исчезло сразу. Оно просто отступило на шаг. Музыка продолжала играть, город продолжал мерцать, гирлянды на соседнем здании лениво переливались, а Сора вдруг замерла, глядя не на Синдзюку, а куда-то сквозь его огни. Внутри что-то щёлкнуло. Не воспоминание. Не картинка. Не лицо. Только короткий всплеск света и остроты. Как если бы кто-то в темноте резко приоткрыл дверь, но за ней было слишком ярко, чтобы успеть разглядеть хоть что-нибудь. Сора перестала махать шапкой. Она попыталась ухватиться за это имя. Михаэль. В Синдзюку в эту минуту, вероятно, происходило множество куда более важных вещей. Кто-то врал жене по телефону, стоя у витрины с рождественскими тортами. Кто-то покупал последний билет на поезд. Кто-то, не умея признаться в любви, дарил слишком дорогое украшение. Кто-то в очередной раз решал, что с завтрашнего дня точно станет другим человеком. И где-то среди всех этих людей, всех этих чужих надежд, глупостей и маленьких катастроф, девушка без прошлого вдруг почти вспомнила имя. Не своё, разумеется. Но, возможно, даже не чужое. Просто имя, которое почему-то оказалось слишком ярким для её головы. Михаэль. Слово стало не словом, а дверной ручкой. Ещё немного — и она, наверное, смогла бы повернуть её. Смех начал уходить с её лица. Сначала он ещё держался в уголках губ, в хмельном блеске глаз, в руке, которая всё ещё сжимала красную шапку Санта-Клауса. Но взгляд уже соскользнул мимо окна, мимо Синдзюку, мимо этого нелепого рождественского вечера, собранного из курицы, торта, саке и чужой песни. В висках запульсировало. Орихара Изая смотрел на неё. В любой другой день это было бы великолепно. Правда. Новый провал памяти. Немецкое имя. Физическая реакция. Боль. Почти открывшаяся дверь в прошлое, до которого не дотянулись ни базы данных, ни слухи, ни люди Авакусу, ни сам Изая. Для информатора это было бы всё равно что найти незапертую дверь в доме, который полгода считался неприступным. Орихара Изая, человек, любивший людей так сильно, что порой не мог удержаться от желания разрезать их судьбы на тонкие ломтики и рассмотреть под микроскопом, должен был бы улыбнуться. Наклониться ближе. Спросить: «Кто такой Михаэль, Сора-чан?» И посмотреть, что будет дальше. Но он не спросил. Самое странное в этом городе редко происходило тогда, когда кто-то бросал дорожные знаки, убегал от монстра в барменском костюме или устраивал рождественскую вечеринку в офисе криминального информатора. Иногда самое странное происходило, когда Орихара Изая не делал того, что должен был сделать. — Тсс. Он оказался рядом практически бесшумно. Его ладонь легла Соре на глаза. Не резко. Не властно. Можно сказать лениво — так, будто этот жест тоже был частью их дурацкого праздничного спектакля. Тёплая темнота под его пальцами отрезала город, окно, свет и то имя, которое уже успело занять в комнате слишком много места. — Не сегодня, — сказал он тихо, так близко, что его голос коснулся виска раньше, чем смысл дошёл до неё. Сора замерла. Голос был мягким. Почти. В этом «почти» у Орихары Изаи обычно помещалось достаточно яда, чтобы испортить жизнь нескольким людям сразу. Но сейчас там было другое. Не жалость. Не забота. Эти слова выглядели слишком чистыми для человека, который мог подложить тебе пистолет в сумку и потом искренне заинтересоваться, как ты выкрутишься. Скорее — упрямство. Раздражение. Собственническая прихоть режиссёра, в чью аккуратно собранную сцену вдруг вошёл актёр, которого никто не звал. Этот вечер был его. Курица из KFC, клубничный торт, тёплое саке, глупая песня, красные шапки, Сора Мотидзуки, которая несколько минут назад смеялась у окна и пела хорошо, хотя до этого сама не знала, что умеет. И какое-то имя не имело права просто так прийти и забрать её из этого момента. Не сейчас. Не отсюда. Не от него. — Просто не сегодня, Мотидзуки-чан. Сора не ответила. Она и не смогла бы. Под его ладонью было темно. В этой темноте боль отступала медленнее, чем хотелось бы, но всё же отступала. Имя ещё дрожало где-то внутри, упрямое, светлое, чужое и почти родное, но дверь, за которую она пыталась ухватиться, снова закрылась. Через несколько мгновений Изая убрал руку. Музыка снова стала просто рождественской песней. Синдзюку — просто городом. Красная шапка в руке Соры — просто глупым куском ткани, которым она только что махала в окно, как человек, на минуту поверивший, что нормальность можно сыграть достаточно хорошо, чтобы она стала настоящей. Изая уже отошёл к столику. Взял чашку саке, сделал маленький глоток и с совершенно обычным видом посмотрел на торт. — Кажется, клубника ещё осталась. Сора медленно повернулась к нему. На его лице снова была лёгкая, ленивая улыбка. Такая, за которой можно было спрятать расчёт, раздражение, интерес, эгоизм и ещё что-то — настолько маленькое и неприятно живое, что лучше было не пытаться дать ему имя. Она посмотрела на него несколько секунд. Потом опустила шапку, поправила волосы и выдохнула. — Если ты съешь последнюю, я тебя предам. — Как по-рождественски. — Люди в праздники становятся честнее. Изая тихо рассмеялся. И где-то далеко внизу, среди огней, толп, витрин и чужих историй, Синдзюку продолжал жить так, будто в одном из его окон только что не закрыли дверь в чьё-то прошлое. А в офисе Орихары Изаи два человека в красных шапках снова сели к столу и продолжили изображать нормальное Рождество. Чуть менее уверенно. Но с куда большим упрямством. И, возможно, именно поэтому оно почти получилось.