En avant!

У всех нормальных людей сегодня должен был быть выходной. Или хотя бы иллюзия выходного. Сора Мотидзуки не требовала от жизни невозможного. Она уже давно перестала ожидать от неё щедрости, логики и хотя бы минимального уважения к человеческому позвоночнику. Но в Рождество, как ей казалось, даже у самых отвратительных работодателей должно было просыпаться что-то похожее на совесть. У Орихары Изаи, разумеется, не проснулось ничего. С утра Сора моталась по городу, как плохо оплачиваемый дух супружеской неверности. В её телефоне лежали фотографии девятерых мужчин. Девятерых. Каждый из них сегодня, в праздничный день, вежливо, нежно, почти трогательно покупал подарок не жене. Или не только жене. Или женщине, о существовании которой жена, вероятно, предпочла бы узнать после смерти — своей или его, тут уже зависело от темперамента. Для большого Токио девять человек были ничтожной цифрой. Для ног Соры Мотидзуки — личной трагедией. Эти девять человек, конечно, не могли находиться в одном районе. Не могли договориться и изменять своим семьям компактно, в пределах одной линии метро. Нет. Их раскидало по городу так, будто Орихара составлял маршрут, сверяясь не с картой, а с древним трактатом о том, как довести подопечную до тихой ненависти ко всему человечеству. К вечеру Сора чувствовала себя не человеком, а помятым списком адресов. В сумке лежала фотокамера. На флешке — доказательства. В голове — ровный гул усталости и одно скромное, почти постыдное желание: купить мандаринов, бутылку дешёвого шампанского, вернуться в офис в Синдзюку, запереться в своей комнате и встретить Рождество так, как ей сейчас казалось наиболее безопасным. В одиночестве. Без заданий. Без чужих тайн. Без голоса Орихары из соседней комнаты: “Сора-чан, раз уж ты всё равно не спишь…” Нет. Сегодня она не выйдет. Сегодня она купит мандарины, шампанское, возможно, что-нибудь сладкое, если денег хватит и если организм не начнёт возмущаться таким внезапным проявлением заботы. Потом закроет дверь, сядет на пол, включит какой-нибудь бессмысленный фильм и будет делать вид, что где-то внутри у неё тоже есть Рождество. План был маленький, глупый, почти нормальный. А потому, конечно, обречённый. Икебукуро встретил её праздничными огнями, влажным холодом и странной, непривычной тишиной. Не настоящей тишиной — этот район, кажется, не умел молчать даже во сне, — но сегодня он звучал чуть мягче. Как зверь, который устал рычать и теперь просто лежит под гирляндами, делая вид, что его можно гладить. Сора шла в сторону станции метро, подняв воротник пальто. В витринах отражались искусственные ёлки, коробки с тортами, красные банты, белые плюшевые медведи и лица людей, которые несли домой подарки так торжественно, будто выполняли важную государственную миссию. Она почти завидовала им. Почти. Потом вспомнила девятого мужчину, который купил одинаковые серьги двум разным женщинам в разных районах города, и зависть прошла. — Романтика мертва, — пробормотала Сора себе под нос. — И, судя по всему, давно разложилась. Она уже прикидывала, где поблизости можно купить мандарины без риска отдать за них половину зарплаты, когда почему-то повернула голову. Без причины. Просто взгляд сам скользнул в сторону маленькой лавки с праздничными сладостями, дальше — к витрине с бумажными фонариками, потом ещё дальше. И Сора остановилась. В тридцати пяти метрах от неё стоял Хэйваджима Шизуо. Тот самый. Высокий. Светловолосый. В костюме бармена, который на нём выглядел не формой, а предупреждением. Рядом с ним стоял мужчина со смуглой кожей и дредами, в строгом костюме. Он что-то говорил спокойно, без лишних жестов, как человек, который привык работать рядом с катастрофой и не вздрагивать при каждом подозрительном звуке. А Сора вздрогнула. Не сильно, только внутри. Тело запомнило раньше, чем мозг успел сформулировать. Позавчерашний вечер вспыхнул в ней резкими кусками: грохот металла, столб, врезающийся в стену, разлетающиеся гирлянды, крики людей, Изая, отскакивающий назад с той невозможной лёгкостью, будто мир для него состоял не из асфальта и препятствий, а из заранее просчитанных линий побега. И этот человек. Шизуо. Человек, который швырял город так, как другие швыряют окурок. Сора почувствовала, как пальцы сами сжались на ремешке сумки. «Уйди» Это была первая мысль. Самая разумная. Самая здравая. Та самая, из-за которой нормальные люди, вероятно, и доживают до глубокой старости. Сора даже сделала полшага в сторону метро. Потом остановилась. «Нет». Она смотрела на блондина издалека и пыталась совместить то, что видела сейчас, с тем, что видела позавчера. Сейчас он просто стоял у витрины, сунув руки в карманы, чуть сгорбившись от зимнего ветра. Не крушил. Не рычал. Не бросал ничего тяжелее собственного взгляда. И в этом было что-то ещё более странное. Монстр, стоящий среди рождественских витрин, выглядел почти человеком. Почти. Сора выдохнула. Она искала информацию о нём не просто так. Не из любопытства, не из желания романтически приблизиться к городской легенде, не из той смертельной формы глупости, которой, судя по форумам, страдала половина Икебукуро. Ей нужно было понять. Обозначиться. Осторожно, ненавязчиво, без прямой связи с Орихарой Изаей. Потому что если однажды этот человек снова появится в её поле зрения, если однажды ему кто-то скажет, что она работает на Орихару, если однажды его ярость случайно повернётся в её сторону — пусть в его памяти будет хотя бы маленькая, слабая, почти смешная зацепка. Просто девушка. Положительный персонаж. Сора криво усмехнулась. «Великолепно. Я сейчас буду строить из себя рождественское чудо перед человеком, который может размозжить мне голову об асфальт одним движением». План был идиотский. Но за последние месяцы она почему-то успела привыкнуть, что идиотские планы иногда работают лучше разумных. Рядом как раз была лавка с моти. Маленькая, нарядная, до отвращения праздничная. На прилавке стояли коробочки в красно-белой упаковке, с ленточками, снежинками и маленькими наклейками в виде улыбающихся кроликов. Сора посмотрела на одну из них с подозрением. Сердечки были бы лишним самоубийством. Кролики — на грани. Она выбрала самую простую коробку. Белую, с тонкой красной лентой. Достаточно праздничную, чтобы подарок не выглядел странно. Достаточно нейтральную, чтобы не выглядеть признанием в любви человеку, который бросает парковочные столбы. Продавщица пожелала ей счастливого Рождества. Сора улыбнулась в ответ так, будто у неё действительно было что праздновать. Потом вышла на улицу. Шизуо и его спутник всё ещё стояли там. Расстояние стало казаться больше, чем тридцать пять метров. Гораздо больше. Как будто между ней и блондином была не улица, а вся накопленная городом история разрушений, слухов и предупреждений. Не подходи со спины. Не кричи. Не упоминай Изаю. Не называй его Шизу-чаном. Особенно не называй его Шизу-чаном. Сора вдохнула. Расслабить плечи. Лицо — спокойное. Немного смущённое, но не беспомощное. Голос — мягкий, уважительный. Без флирта. Без игры в маленькую потерянную девочку. Шизуо, судя по всему, не тот человек, которого стоит пытаться обманывать дешёвым спектаклем. И всё же совсем без образа нельзя. Правда иногда слишком острая, чтобы подавать её без оболочки. Она подошла не слишком близко. Остановилась на расстоянии, которое показалось ей вежливым. Потом поняла, что рядом с Хэйваджимой Шизуо вежливое расстояние, вероятно, существует только теоретически. — Простите, — сказала Сора. Оба мужчины повернулись. Первым на неё посмотрел мужчина с дредами. Спокойно. Внимательно. Без угрозы, но так, что Сора сразу поняла: этот человек не просто стоит рядом с Шизуо, потому что случайно оказался в кадре. Он видит слишком многое, чтобы быть обычным прохожим. Потом повернулся Шизуо. И Сора на секунду забыла приготовленную фразу. За тёмными очками не было нормально видно его глаз, но всё равно казалось, что он смотрит прямо. Не как Изая. Изая смотрел так, будто вытаскивал из человека внутренности и аккуратно раскладывал их по подписанным папкам. Шизуо смотрел иначе. Тяжело. Просто. Будто пытался понять, не случилось ли что-то плохое, и если случилось — не виноват ли он. Это было неожиданно. — Чего? — спросил он. Голос низкий. Немного хриплый. Не злой. Сора крепче сжала коробку. — Здравствуйте. Вы, скорее всего, меня не помните. Шизуо чуть нахмурился. Мужчина рядом с ним перевёл взгляд с Соры на блондина. — Но однажды, несколько месяцев назад, вы… помогли мне, — продолжила она осторожно. — Возможно, случайно. За мной тогда следил один мужчина... Сора Мотидзуки чуть не подписала себе приговор почти сказав, что за ней следили по поручению. Она быстро поправилась: — Сталкер.. вроде... Я не знаю, поняли ли вы, что происходит, но вы отправили его в полёт. Она на мгновение запнулась. Потому что в памяти всплыла та нелепая, дикая картина: чужое тело, летящее в сторону, куда люди вообще-то не должны летать, и собственное облегчение, смешанное с ужасом. — Я тогда не успела вас поблагодарить. Шизуо молчал. Сора подняла коробку чуть выше. — Я подумала… когда, как не в Рождество. В общем, большое спасибо вам. Пожалуйста, примите это. Она слегка поклонилась и протянула моти. Несколько секунд ничего не происходило. Город продолжал мигать огнями. Где-то поблизости смеялись дети. Из лавки пахло сладким рисовым тестом и фасолевой пастой. Над входом в магазин лениво качалась бумажная гирлянда. Шизуо смотрел на коробку так, будто она была не подарком, а задачей с подвохом. Затем медленно вынул руки из карманов. Сора невольно проследила за движением. Руки были большие. Слишком большие для маленькой подарочной коробки с красной ленточкой. Такими руками, по словам половины Икебукуро, отрывали двери, ломали автоматы и объясняли дорожным знакам, что они временно сменили профессию. Но коробку он взял осторожно. Даже слишком осторожно. Как будто боялся смять. Но дальше ничего не произошло. Шизуо держал коробку с моти в руках и смотрел на неё так, будто Сора только что вручила ему не рождественский подарок, а маленькое, аккуратно упакованное обвинение. Пауза затянулась. Сора уже начала подозревать, что совершила ошибку. Возможно, благодарить Хэйваджиму Шизуо было нельзя так же, как нельзя было называть его Шизу-чаном. Возможно, в Икебукуро существовал целый невидимый свод правил, который нормальные люди получали при рождении, а иностранкам с амнезией выдавали только после третьей попытки умереть. Шизуо перевёл взгляд с коробки на неё. Потом обратно на коробку. Потом чуть нахмурился, будто внутри него медленно, со скрипом, запускался незнакомый механизм социальной реакции. Мужчина с дредами тихо кашлянул. — Шизуо. — А? — Обычно в таких случаях говорят спасибо. Шизуо моргнул. — А. Да. Он неловко перехватил коробку, словно всё ещё не решил, куда правильно деть руки, если в них внезапно оказалось что-то хрупкое и доброе. — Спасибо, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо. Почти сердито. Но сердился он, кажется, не на неё. Сора чуть кивнула. — Вам спасибо. — За то, что я кого-то швырнул? — уточнил Шизуо, и в его голосе было такое искреннее недоумение, что Сора на мгновение растерялась. Не хвастовство. Не бравада. Даже не попытка пошутить. Он правда не понимал, как за это можно благодарить. — За то, что после этого он перестал меня преследовать, — осторожно ответила она. Шизуо чуть опустил голову. — Ясно. И вот именно в этот момент Сора Мотидзуки увидела перед собой не монстра, не городскую легенду и, даже, не человека, способного швырнуть парковочный столб, как пустую жестянку. А мужчину, который стоял перед ней с маленькой коробкой моти в больших руках и держался так, будто само его присутствие рядом с чужой благодарностью было чем-то неправильным. Будто он заранее считал себя опасностью. Будто даже добро, случайно сделанное им, всё равно оставалось испачканным тем, как именно он его сделал. Что-то внутри Соры дрогнуло. Не воспоминание. Не образ. Даже не голос. Просто странное, болезненно знакомое ощущение, будто где-то в другой жизни рядом с ней уже был человек, который смотрел на собственные руки так, словно они могли разрушить всё, к чему прикоснутся. Человек, который стоял чуть в стороне не потому, что не хотел быть рядом, а потому что боялся оказаться слишком близко. Сора моргнула. Рождественские огни на миг расплылись. Воздух стал гуще. Запах моти, сладкого теста и зимнего города ударил слишком резко, почти до тошноты. «Кто?..» Ответа не было. Только пустота. Только глухая тоска под рёбрами, не имеющая ни имени, ни лица. Шизуо заметил первым. — Эй, — сказал он, чуть нахмурившись. — Ты нормально? Сора заставила себя вдохнуть. Потом ещё раз. Мужчина с дредами тоже смотрел на неё уже внимательнее. Не давил, не приближался, но взгляд у него стал собранным. — Ты в порядке? Сора поняла, что слишком долго молчит. И что ещё секунда — и этот странный внутренний провал станет заметен настолько, что его придётся объяснять. А объяснять было нечего. — Да, — она быстро улыбнулась. Не широко. Ровно настолько, чтобы закрыть трещину. — Простите. Просто устала. Сегодня длинный нервный день. Ложь прозвучала почти правдиво. Почти — потому что усталость там действительно была. Просто не та. Мозг, как всегда более жестокий и полезный орган, чем сердце, холодно вернул её обратно в реальность. Она стоит напротив Хэйваджимы Шизуо. Человека, который может смять её руку, как бумажный лист, одним рукопожатием. И если он узнает, что она работает на Орихару Изаю, никакие моти в рождественской упаковке её не спасут. Сора крепче сжала ремешок сумки. Сердце всё ещё тянулось к этому непонятному узнаванию. Разум сказал: хватит. Мужчина с дредами, кажется, тоже уловил, что нужно сменить тему. — А ты сейчас куда? — спросил он мягко. — Уже поздно. Сора едва заметно напряглась. — В Синдзюку. — Одна? — Да. — Осторожнее. Сегодня хоть и праздник, но придурков это не отменяет. — Спасибо. Шизуо вдруг снова посмотрел на неё. — Если кто-то пристанет, кричи. Сора моргнула. — Что? — Кричи, — повторил он так, будто это было самое очевидное в мире. — Если я буду рядом, услышу. Мужчина с дредами тихо усмехнулся. — Это, считай, очень ценный рождественский подарок. Сора не знала, что ответить. В голове почему-то всплыл Изая. Его улыбка, голос, его вечное: «Интересно, что ты сделаешь». А потом — Шизуо, который просто сказал: кричи, если будет опасно. Никакого подтекста. Никакой ловушки. Никакого эксперимента. И от этого стало почти неловко. — Спасибо, — сказала она. Снова. В этот раз тише. Шизуо кивнул. — За моти тоже. Он поднял коробку чуть выше, словно только сейчас окончательно вспомнил, что всё ещё держит её в руках. Сора посмотрела на эту коробку. На его большие пальцы, странно осторожные вокруг красной ленточки. На чуть сутулые плечи. На лицо, скрытое тёмными очками. И поняла, что узнала слишком мало. И слишком много. — С Рождеством, Хэйваджима-сан, — произнесла она, чуть поклонившись. Шизуо будто на секунду растерялся снова. — Угу. Тебя тоже. Сора поклонилась и мужчине рядом с ним, тот улыбнулся. — С Рождеством. Сора наконец-то отступила. Сначала медленно. Потом, когда расстояние стало достаточно приличным, чуть быстрее. Не потому что боялась. Нет. Или не только потому. Она уходила, потому что ещё немного — и ей захотелось бы спросить то, чего спрашивать нельзя. Вы тоже боитесь себя? Вы тоже думаете, что близость с вами опасна? Почему мне кажется, что я уже знала кого-то такого? Сора сунула руки в карманы и пошла к станции, не оборачиваясь. За спиной остались Шизуо, мужчина с дредами и маленькая коробка моти в рождественской упаковке. А внутри — смутное, тёплое, неправильное чувство, которому она не знала имени. И именно поэтому оно было опаснее любой информации.