Америка. Лето. 2010.

Невысокая, угловатая Катя, похожая на нескладного подростка, выглядела еще нелепее в своей короткой юбчонке, белой майке с Микки Маусом и босоножках на гигантской платформе. Длинные, волнистые русые волосы распущены по узким плечам, а по сильно выступающим ключицам спускаются тоненькие лямки от бюстгальтера, которому, по сути, держать-то и нечего. Макияж яркий: подведены глаза, губы, оттенены скулы, что делает худое, вытянутое лицо Кати еще более устрашающим. На тонких руках, держащих небольшой рюкзачок на веревочках и миниатюрную дамскую сумочку, целая коллекция браслетов разного калибра. В пляжном городке, где все наповал ходят в сланцах и коротких шортиках, только русская девушка может выглядеть нарядно и торжественно, даже несмотря на то, что ее типаж и комплекция привлекают разве что школьников и педофилов. - Какое счастье! – пробурчал Бартломей, зная, как дважды два, что сейчас она за ними увяжется. - В автобусе никого из моих нет? – вместо приветствия испуганно поинтересовалась Катя. - Нет. - Слава Богу! - А что? - Да я сбежала. Боюсь, что за мной погонятся. Друзья выяснили, что она тоже едет в Нью-Йорк, взяли себе билеты на единственный рейс в пять вечера, и после, чтобы беглянка перестала беспокоиться, все трое удалились на крытый деревянный мостик, какие можно увидеть только в Америке, потому что, пожалуй, больше нигде в мире не воздвигают таких грандиозных сооружений ради того, чтобы перебраться через крохотную речушку шириной в полшага и глубиной по пятку. - Я как-то сказала Мустафе, что хочу уехать в Нью-Йорк. Девчонки придут с пляжа, хватятся меня, и если Мустафа им расскажет, они поедут за мной! Мне так страшно! Я чувствую себя преступницей! Катя накрыла костлявенькими руками пылающее лицо, затряслись ее худые голые плечи. Беглецам всегда кажется, что за ними гонятся, даже если это не так. - Я там все бросила, никого не предупредила, начальнице не сказала! Она отправит за мной полицию! Раскрасневшийся Бартломей, боясь, как бы она сейчас не разревелась, неловко похлопал ее по полуголой спине. - А зачем ты сбежала? – полюбопытствовал Ажуолас. - Да сил моих больше нет! Мустафа начал ко мне приставать, причем очень нагло! Я со своим парнем поссорилась, Мустафе рассказала, вот он и берега попутал. Реву сижу, мой мне скандалы по «скайпу» закатывает, а этот целоваться лезет! На днях знаете, что мне предложил? На этаже у нас комнаты заняты не все. Вот, он мне предлагает, типа пойдет спать в пустую комнату и будет там один, типа меня будет ждать, чтобы я пришла, клялся, что ничего не будет, что просто поспим рядышком. Но я все равно не пошла, на фиг мне такое счастье! Он взял и психанул! Говорит такой: «Почему ты не пришла? Я прождал тебя всю ночь!» Потом, значит, в номер приперся, где я убирала. Говорит, давай какую-нибудь комнату открытой оставим, а вечером придем, поваляемся, телек посмотрим. Ага, а я прям дура такая, так и поверила, что мы всю ночь будем просто валяться и телевизор смотреть, щас! Я ему – нет, вдруг постояльцы заселятся или начальница узнает, мне тогда секир-башка будет. Он как взбесится! Схватил бутылку со стеклоочистителем, в зеркало его швырнул! Хорошо, что бутылка пластмассовая! Орет: «Да ты мне просто не доверяешь, поэтому типа всякие отговорки придумываешь!» Я думаю – ну-у-у, он меня такими темпами к себе в гарем утащит. У него, на самом деле, девушка в Турции есть, они уже как бы помолвлены, а тут он ко мне такой подкатывает. Я ему еще раньше говорила, когда его поведение уже за рамки стало выходить, – а как же невеста твоя? Он такой – я не хочу о ней думать, я хочу найти себе хорошую девушку здесь, а потом жениться на ней. Ну, думаю, парень, меня ты своими восточными сказками не заманишь. А когда он мне в номере концерт устроил, я решилась. Ничего там меня не держит: ни эта работа за копейки, ни это турецкое общежитие. С девчонками я общаюсь не особо. Так что подумала: что я здесь делаю? Жду, когда меня этот падишах изнасилует? Вчера по-тихой собрала самое нужное, вечером утащила в подсобку, чтобы, если что, типа вышла куда-то, и с концами. Прикиньте, я даже ключ от этой подсобки утащила! Ну, я не нарочно. Просто, когда убирала, забыла сдать, возвращаюсь в комнату, а он у меня в кармане. Я подумала, сам Бог велел! Сегодня, значит, дождалась, пока все свалят, опять по-тихой иду в эту подсобку. А на этаже Эмма, главная уборщица, в номере убирает прямо рядом с подсобкой! Думаю, что делать, что ей сказать. Хорошо, что она в номере была и что-то увлеченно делала! Я в подсобку заскакиваю, забираю сумку, выплываю оттуда. Думаю: Господи, только бы она не вышла и не увидела меня, что же я ей тогда скажу?! Но мне повезло, она не вышла! Я кинула ключ ей на тележку и галопом вниз! Так боялась, что меня кто-нибудь из окна увидит! На последних словах Катя совсем сбилась с дыхания и умолкла, пытаясь восстановить его и унять жар, ударивший в лицо. Ажуолас и Бартломей как смотрели на нее выпученными глазами, так и продолжали смотреть, затем молча переглянулись – а что тут скажешь? - Боюсь теперь представить, что обо мне девчонки думают, - задумчиво надула губки Катя. – Они-то с турками не мутили. Аринка только с Баязетом чуть не того самого по пьяни, но ума, слава Богу, хватило. Сначала они с ним, значит, прям на улице на газоне завалились, сосаться-обжиматься начали, Баязет Аринке юбку задрал. Мы их поднимаем, друг от друга оттаскиваем, типа неприлично же – у всех на виду! Мимо даже американцы проходили, дед и бабка, говорят: «Вы хотя бы комнату в отеле снимите и там уже делайте, что хотите!» Зашли мы в бар, тусовались там, тусовались, Аринка с Баязетом все сосались, потом она меня в туалет утаскивает, говорит: «Я так его хочу! Но нам жить вместе три месяца, правильно ли я поступлю, если мы это сделаем? Но я так его хочу! У него стоит уже сорок минут! У него даже презерватив есть!» Бартломей кашлянул в кулак и густо залился краской. - Ой… - опомнилась Катя. – Наверное, мне не стоит рассказывать такие вещи? Поляк тут же замахал руками. Ажуолас хихикнул и ответил за него: - Не обращай внимания, он просто застенчивый. Ну, так что? Чем у них все закончилось? - Да ничем, говорю, - снова оседлала конька Катя. – То, что нам еще долго жить вместе одной крышей, взяло верх, и Аринка не решилась. Хотя, если честно, на тот момент я не видела в этом ничего такого. Потом уже только дошло, что это реальная игра с огнем! У нас с Мустафой вообще все с бутылочки началось, потом мы начали друг другу глазки строить, потом под ручку гулять. Потом он целоваться полез. Ну, думаю, ладно, не великий грех, мы даже в карты на поцелуи играли. А потом у него уже на порядок выше намерения пошли! У Аринки-то с Баязетом – протрезвели и делают вид, что забыли, а у нас-то получается все осознанно, серьезно, типа раз мутишь со мной, значит, будь добра, и в койку ложись! Но тут уж извините! Во-первых, Мустафа мне не настолько нравится. Во-вторых, у меня есть парень. Но только смотрю я на Мустафу, и понимаю, что его не волнует ни первое, ни второе, и думаю – во я попала, надо валить! Ажуолас и Бартломей снова озадаченно переглянулись. - А вы-то что в Нью-Йорке забыли? – уныло поинтересовалась Катя, когда до нее дошло, что у парней как-то не ахти получается поддерживать разговор. И только Ажуолас раскрыл рот, чтобы ответить, что они знают о своем будущем пребывании в Нью-Йорке ровно столько же, сколько и она, к остановке подъехал очередной автобус, и Катя с испуганным писком юркнула вниз и забилась под перилами. - Не выдавайте меня! - заскулила она умоляюще. - Там никого нет. - Правда? Катя боязливо выглянула из своего укрытия и убедилась, что Ажуолас говорит правду. - Фух! – вздохнула она с облегчением. – Давайте отойдем куда-нибудь, чтобы нас вообще не было видно! Парни согласно и беспомощно закивали. - Погодите пока, - резко передумала Катя и передала им свои пожитки. – Подержите, пожалуйста. Я на секундочку в дамскую комнату сбегаю, пока новый автобус не пришел, а потом спрячемся. Ажуолас и Бартломей еще раз молча переглянулись. Смотрели друг на друга примерно с минуту, а потом литовец почти впервые за эти полчаса подал голос: - Это что за остросюжетный эротический блокбастер она нам сейчас рассказала? - Надо гнать ее в шею, - сказал поляк сурово. – Она увяжется за нами. Ажуолас хихикнул: - А ты не говори ей, что у тебя четыре тысячи баксов на карточке. Тогда она быстренько найдет себе богатенького Буратино и сама от нас отстанет. - Ты что, совсем ничего не понимаешь? – горячо возразил Бартломей. – Пока она будет искать себе папика, она охомутает кого-нибудь из нас, а вероятнее всего, сразу обоих! Тогда мы с тобой станем соперниками, а потом злейшими врагами! Набьем друг другу морды… - И поудаляем друг друга из Фейсбука! – закончил за друга Ажуолас, деланно перепугавшись, и захохотал. Бартломей вслед за ним засмеялся в кулак. За семь лет столько всего произошло, что они попросту не верили, что какая-нибудь девчонка сумеет разрушить их крепкую, как кремень, дружбу. Особенно такая, которая покупает обувь, которую не умеет носить… Ходит в ней, как черт на копытцах, запинается о выступ под дверью туалета и распластывается по всему автовокзалу, вся такая гордая и изысканная в своей коротенькой юбочке и майке с Микки Маусами. - Ой, надо помочь! – подорвался Бартломей, увидев, как Катя пропахала носом американскую целину. - Так уж и быть, брат, уступаю ее тебе, - съязвил Ажуолас, двинувшись следом за ним. - Нет, что ты! Ты же вечно жалуешься, что из-за меня девушки не обращают на тебя внимания, вот я и решил исправиться. - Что Вы, ясновельможный пан, я же сам коряга корявая, а если у меня и девушка неуклюжей будет? Мы на простую прогулку выйдем – пол-Америки расшибем! - Слушай, литва-ботва, бери, пока дают, чтобы потом не жаловались, что поляки опять вас с голой задницей оставили! - Слышь, она нас еще клеить не начала, а ты уже ругаться лезешь! За Катей, которая боялась погони, как черта, так никто и не приехал. Она даже расстроилась из-за этого. В пять вечера междугородний автобус покинул славный городок Оушен Сити и двинулся в сторону Нью-Йорка. Впереди было 8 часов пути, и молодые люди не спешили забивать голову предстоящими проблемами раньше времени. Катя, действительно, без зазрения совести подсела к парням и вела себя так, словно они всю жизнь учились в одной школе, а затем в институте, были хорошими знакомыми, лучшими друзьями и вообще в Америку приехали вместе. По ходу разговора выяснилось, что у нее были скромные сбережения, которых едва ли хватит на две недели, она не особенно хорошо владеет английским и не имеет ни малейшего понятия, куда податься в Нью-Йорке, но ее это нисколько не пугает, и она уповает на удачу. В беззаботной болтовне и любовании американскими пейзажами восемь часов пролетели, как один, но когда автобус посреди ночи стал подъезжать к Нью-Йорку, нервы молодых людей, как по команде, вытянулись в тоненькую струнку. На улицах было темно и практически безлюдно, огни светили вовсе не так красочно и дружелюбно, как показывали в фильмах, на разбитых дорогах в уродливом беспорядке валялись газеты и бутылки. Нью-Йорк выглядел на удивление угрюмо и неопрятно. Пронзительный холод в здании автовокзала был чертовски неприятен, как и мокрая духота со специфическим запахом мегаполиса снаружи. Катя не взяла с собой ничего теплого и зябла в своей коротенькой юбочке и тонкой майке. Бартломей, скрепя сердце, поделился с ней толстовкой. Оказалось, о своем бегстве она не предупредила даже родителей, и теперь, пока парни разбирались с только что купленной в закрывающемся на ночь канцелярском отделе картой Нью-Йорка, она решила позвонить домой и похвастаться. Однако ее отец вряд ли обрадовался этим новостям. - Ну… долгая история… – можно было услышать ее голос в пустом холле. – Да все нормально, я на днях найду работу!.. Нет, я одна поехала… Ну, не совсем одна, со мной два мальчика… Нет, не наши… Я не помню, как их зовут. Короче, один из Польши, а другой, кажется, из Латвии… Пап, да нормальные они!.. Да ничего они мне не сделают!.. Ну и что, что я их не знаю, я же в людях разбираюсь!.. Пап, нет! Не надо с ними разговаривать!.. Они не говорят по-русски, не дам я их тебе!.. Нет, они не фашисты!.. Пап, ну я не маленькая уже, никто меня не тронет!.. Отстань ты от них, ради Бога! Они на полу сидят, никого не трогают, не могут понять, какой стороной карту положить, ну что они мне сделают?!.. Ой, да пожалуйста, пожалуйста, только не ори! Капризно рыкнув, Катя отняла трубку от уха и позвала своих спутников: - Мальчики, можно вас на минутку? Отвлекшись от своего непростого занятия, оба подняли головы. Девчонка нетерпеливо поманила их рукой. Ни о чем не подозревая, Ажуолас послушно поднялся и подошел к ней. Катя без слов вложила ему в руку трубку, и литовец прижался к ней ухом. - Алло? В ответ раздался громогласный русский мат: - Если вы, падлы, мою девочку хоть пальцем тронете, я не знаю, что я с вами сделаю! Я всю вашу Эстонию к херам разнесу, вы меня поняли?! Я ваше Посольство на хер подожгу! Я вам, суки, ноги поотрываю, и всей вашей Ригой на руках танцевать… Ажуолас, растерянный и оглушенный такими трелями, поспешно бросил трубку, подумал секунду, а потом поглядел на Катю вопрошающим взглядом: - Что это было? - Мой папа, - виновато улыбнулась та, кокетливо пожав плечиками. – Не обращай внимания, он пьет. Ажуолас закатил глаза и вернулся к Бартломею. - Все, я разобрался, - такими словами встретил его поляк. – Хорошая карта. Тут и схема метрополитена, и остановки, и даже гостиницы обозначены. - Вот и отлично! – обрадовался Ажуолас. – Даже в Интернете копаться не надо! Ну что, сразу двинемся или до утра подождем? - Я не самоубийца, чтобы разгуливать по Нью-Йорку среди ночи, - сказал Бартломей серьезно. – На вокзале мы в безопасности, так что лучше подождать до утра. - Это он по-польски говорит? – вдруг осенило Катю: в автобусе поляк подавал голос крайне редко, поэтому она не обратила особого внимания на его языковые особенности. - Нет, по-марсиански, - засмеялся Ажуолас. - Я просто не поняла, что он сказал, - обиделась девушка и надула губки. – Я думала, что он, как и ты, по-русски может. - Ну, русский он знает, он в польско-русской школе учился. Но без особой надобности не говорит. Ему тяжело, у него язык не такой длинный, как у меня. Ты можешь говорить с ним по-русски, он тебя хорошо поймет. А когда он по-польски начнет говорить, просто слушай и сама не заметишь, как тебе все станет ясно. Русский и польский очень похожи. - Ошибаешься, я вот ни бельмеса не поняла, что он сейчас сказал! - Он сказал, что нам лучше подождать здесь до утра. Катя помолчала пару секунд, поджав губы и опустив взгляд в пол, затем заискивающе улыбнулась и затянула ласковым голоском: - Мальчики, а можно я тут с вами подожду? А утром пойду себе жилье искать, там, работу. - Ага, - хмыкнул Бартломей скептически и сказал Ажуоласу по-польски: - Пойдет она себе жилье и работу искать, конечно! - Я опять ничего не поняла! – пискнула Катя обиженно. - Да конечно подожди! – махнув рукой на поляка, ответил Ажуолас. – Не пойдешь же ты по Нью-Йорку в такой час! А чтобы побыстрее наступило утро, предлагаю немного поспать. Я что-то притомился. Видимо, меня в автобусе убаюкало. - Нет, это тебя твоим языком уболтало! – одернул его Бартломей. - Нет, я не смогу заснуть, - поспешно вмешалась в разговор Катя, давая понять, что она до конца жизни не поймет того, что говорит поляк. – Я могу спать только в своей постели. А вы поспите, я за вашими рюкзаками посмотрю. Почитаю что-нибудь. У вас, может, есть какая-нибудь книга на английском? И как только она это сказала, один из стражей порядка, которому приспичило не только пройтись мимо беглецов именно в этот момент, но и оказаться чернокожим, резко остановился и впился в троицу подозрительным взглядом своих темных глаз с коричневатыми белками. Затем он подошел вплотную, утянув вместе с собой напарника, и грозно посмотрел на Катю сверху вниз. - Ты назвала меня ниггером? Молодые люди растерялись. Никто не понял, чего он хочет. - Извините, повторите, пожалуйста, - осмелился переспросить Ажуолас. - Нет, - надменно усмехнулся оскорбленный полицейский, - это пусть леди повторит, что сказала, и назовет меня ниггером прямо в лицо. - С чего Вы это взяли, сэр? – горячо возразил литовец. – Она Вас так не называла! Мы о Вас даже речи не вели! - Не заливай мне, парень! Я не глухой, я ясно слышал, как она сказала «нигга»! - Она сказала не «нигга», а «книга»! Если бы полицейский не был темнокожим, только слепой не смог бы увидеть, как он багровеет от злости с головы до пят. Сжав огромные кулаки и делая над собой неимоверное усилие, чтобы не цапнуть Ажуоласа за грудки, он устрашающе прищурил карие глаза с коричневатыми белками и в упор уставился на свою жертву. - Ты думаешь, что ты крутой? Сейчас мы посмотрим, кто из нас крутой. Ну-ка, предъяви мне свой билет. - Сэр, Вы не поняли! – отчаянно запищал Ажуолас, замахав руками. – Это безобидное русское слово, оно переводится как «книга»! Ради Бога, извините нас! Мы вовсе не думали Вас обижать, мы просто обсуждали книги на русском языке! - Молодой человек, мне неинтересно, на каком языке и что вы обсуждали. Я прошу предъявить билет. - Да какой билет? - Вы с друзьями пребываете на территории автовокзала. Соответственно, вы имеете билеты на автобус и ожидаете своего рейса, разве не так? - Нет, мы, на самом деле, только что приехали и не знаем, куда пойти. Вот и решили дождаться утра в безопасном месте, чтобы не нарваться на неприятности. Вы же не выгоните нас на улицу на ночь глядя? - Боюсь, без билетов вы не имеете права находиться на территории автовокзала и должны немедленно ее покинуть. - Вы шутите? Куда мы пойдем в такой час?! - Если не хотите на улицу, мы отвезем вас в полицейское отделение. Ну что, парень, кто теперь крутой? Крутым оказался темнокожий полицейский. Он-таки выставил всех троих на улицы недружелюбного Нью-Йорка в два часа ночи. - Языки учить надо, тупой ниггер! – крикнул Ажуолас, когда почувствовал, что находится на безопасном расстоянии от их обидчика. - Ты что творишь?! – пихнул разгоряченного друга Бартломей. – Загреметь хочешь? - Зато теперь есть, за что! Они выбрали направление и в глубокой задумчивости пошли по пустынному грязному тротуару, не замечая дурно пахнущих бездомных, спящих на развернутых газетах у стен элитных высоток. Где-то далеко завыла полицейская сирена, в другой стороне раздался шум ссоры, ругань, грохот перевернутых мусорных бачков и звон бьющихся бутылок. Ночью Нью-Йорк отнюдь не казался таким же привлекательным, как в любое другое время суток. Гигантские дома были темны и угрюмы, витрины небольших магазинов, как заключенные, томились за толстыми решетками с сигнализацией, разбросанный мусор жалко валялся по всему тротуару. Кроме спящих бомжей, вокруг не было ни души, миниатюрные и неприметные светофоры контролировали пустые дороги без пешеходов и автомобилей. - Мне так жаль! – скулила Катя очень виновато. – Это же из-за меня нас выгнали. - Ты ничего не сделала! Ты просто сказала слово «книга»! - возразил Ажуолас возмущенно, и из темной, как бездонная пропасть, подворотни пропитым хриплым голосом тут же отозвалось забитое мокротой горло: - Ты назвал меня ниггером, мудак? В молодых людей полетела хиленькая пластиковая бутылка. К счастью, она не достигла цели и со звонким стуком покатилась по асфальту. Впрочем, Ажуолас сам дал себе по лбу, наказывая себя за свою несообразительность. - Так, я понимаю, что мы все возмущены такой вопиющей безграмотностью, - строго сказал Бартломей, похватав обоих спутников за руки и утащив их на другую улицу, - но пока мы в Америке, давайте забудем это слово. И, на всякий случай, русский язык вообще. - Это нормальное слово! – все никак не мог успокоиться Ажуолас. – И, между прочим, Америка – свободная страна! Я имею право говорить на любом языке! Поляк на секунду остановился и сердито, с раздражением одернул разбуянившегося товарища. - Помолчи, а! Ты и так уже за что боролся, на то и напоролся! Если бы не ты, мы бы сейчас спокойно спали в наших кроватях в Оушене, а утром бы пошли на работу! - Мальчики, не ссорьтесь… - попыталась вмешаться Катя. - Еще и ты нам, как снег на голову, свалилась! – гаркнул на нее Бартломей. – Нечего было вести себя, как шалава, - не пришлось бы тогда черте куда убегать! Катя ахнула, сраженная такой грубостью. - Вот видишь, ты уже начинаешь его понимать! – радостно поздравил ее Ажуолас, не обращая никакого внимания на некоторую напряженность ситуации. Бартломей фыркнул, оставил своих спутников и в одиночку направился в понравившемся направлении. - Куда ты? – испугался было Ажуолас. - Такси поймаю. Литовец успокоился и поторопился за ним, но вдруг подметил краем глаза, что Катя сложила руки на груди и стоит при свете фонаря, как вкопанная. - Ты чего? Пойдем! – позвал ее Ажуолас. - Никуда я с вами не пойду, раз я вам, как снег на голову! – ответила Катя гордо и решительно. - Ты что, на Бартка обиделась? – искренне удивился литовец. – Да не обращай внимания! Он не со зла, просто иногда бывает резковатым. Характер такой. - Знаешь, у нас у всех есть характер! Но это еще не повод обижать других людей и обзывать девушек шалавами! Вот, отдай ему и скажи от меня спасибо. Девчонка сняла со своих тощих узких плеч толстовку Бартломея, которая все это время была на ней, и протянула Ажуоласу. Тот слегка растерялся, потом неопределенно хмыкнул и забрал ее дрогнувшей рукой. - Ты уверена?.. - Да где вы там? – нетерпеливо прервал их Бартломей. Позади него подсвечивали фары желтого нью-йоркского такси. Ажуолас молча направился к нему. Катя в растерянности продолжала стоять на своем месте. - Особое приглашение нужно? – крикнул ей поляк, и девчонка сдалась: из двух зол – продолжать обижаться и остаться одной на улице Нью-Йорка посреди ночи или проглотить обиду и продолжить свой путь с этим хамоватым индивидом – она выбрала меньшее. Такси помчало их по адресу одного из отелей, вслепую выбранного Ажуоласом на карте Нью-Йорка. Водитель тоже оказался темнокожим, но, в отличие от того полицейского на автовокзале, гораздо более дружелюбным и эрудированным: в пассажирах он сразу распознал иностранцев, а когда услышал Катину речь, хвастливо принялся сыпать разными русскими словечками. - Удачи вам, ребятишки! И больше никогда не высовывайтесь на улицу по ночам! – сказал он напоследок, высаживая молодых людей у нужного дома. Те поблагодарили его и были бы рады последовать мудрому совету. Да только по выбранному Ажуоласом адресу не было никакого отеля, лишь спящие угрюмым сном жилые дома с высокими и неудобными парадными лестницами. - Правильно, - усмехнулся Бартломей, в полумраке ночных фонарей сверяя адрес с картой. – Ее напечатали два года назад. Мало ли, что могло измениться за это время. - И что нам делать? – поинтересовался Ажуолас. - Готовить еще по 10 баксов и идти ловить новое такси. В этот раз молодые люди повели себя мудрее и попросили водителя отвезти их в ближайший отель, о существовании которого он знает не понаслышке. Таксист честно выполнил свою работу, получил за нее заслуженные 30 баксов и укатил восвояси, оставив бывших пассажиров у дверей вполне приличного на вид отеля. В котором, к глубокому сожалению, не осталось мест. - Что это за отель такой, в котором нет мест? – ругался Бартломей, прожигая злым взглядом несчастную устаревшую карту, и, в конце концов, швырнул ее Ажуоласу. – Слушайте, мы такими темпами весь Нью-Йорк объедем и все деньги на такси спустим, а крыша над головой у нас не факт, что появится. Катя, все еще дуясь, молча наблюдала за поляком из-под бровей, а Ажуолас, видимо, начинал осознавать всю серьезность этой щекотливой ситуации, в которой они оказались, притих и уже не выглядел таким жизнерадостным. - Можем на метро поехать, в Нью-Йорке оно круглосуточное, - предложил он без особого энтузиазма, когда краем глаза зацепил подземный переход с вывеской станции метрополитена. Бартломей и Катя сразу же оживились и даже подобрели, про себя смеясь над тем, что сами, будучи жителями городов с развитой системой подземного передвижения, не додумались до этой элементарной мысли. Пока поляк тренировал свои логические навыки на карте нью-йоркского метро, по сложности и запутанности своей не уступающей японским кроссвордам, Ажуолас с Катей пытались поладить с автоматом, выдающим проездные билеты. Когда воровски длинные литовские пальцы вытянули заветный клочок пластика, дающий своим обладателям право без ограничений пользоваться транспортом метрополитена целую неделю, Ажуолас впал в дикий восторг и торжественно передал свой трофей Бартломею, который, по его убеждению, в вопросах метро собаку съел. Поляк провел требуемой стороной карточки по регистратору – турникет разблокировало. И тут же заклинило. Бартломей повторил свою попытку – регистратор запищал и показал красный крест с какой-то надписью. - Лимит пользования вашей картой исчерпан, - прочитал Ажуолас. – Как это понимать?! Мы ее на неделю взяли, как это лимит исчерпан?! - Глюк, может? – предположила Катя. - Как бы там ни было, покупать новую я не буду! – сказал литовец решительно и с легкостью перепрыгнул через турникет. - Вы посмотрите на него! – крикнул Бартломей то ли со смехом, то ли с возмущением. – У самих метро даже в помине не было, а зайцами катаются только в путь! Катя тоже подумала, что пока никто не видит, нет ничего плохого в том, что она один раз в жизни пролезет под турникетом. Кроме того, деньги за бракованный проездной билет были уплачены честно. Совесть одного лишь Бартломея осталась чиста: он еще раз попробовал провести карточкой по регистратору, и турникет послушно поддался его руке. Безлюдная станция оранжевой ветки нью-йоркского метро, известного как самое грязное метро в мире, не была ни грязной, ни чистой. Там было жарко, душно, влажно и воняло псиной. За порядком самого перрона следили добросовестно: там не было ни пыли, ни мусора, лишь посеревшие пятна выплюнутой жвачки намертво въелись в гранит пола. Вся же грязь собралась на рельсах. Чего на них только не было! И лужи то ли от масла, то ли от дождя, то ли от мочи. И крысы, мелькающие меж шпалами и ворошащие хвостами выброшенные обертки от шоколадок. И вполне приличные вещи: к примеру, трость, чей-то кроссовок, детская силиконовая игрушка и много чего еще, что кто-то обронил по неосторожности и не смог поднять, потому что повсюду на самых видных местах крупными буквами мельтешили предупреждения: «Запрещено спускаться на рельсы», «Под напряжением», «Опасно для жизни». У входа в тоннель висело электронное табло, которое отсчитывало секунды до прибытия поезда. - У вас разве нет метро? – поинтересовалась Катя у Ажуоласа. - Пока нет, но до 2020-го собираются сделать. - Литовцы, да до 2020-го вы его по частям растащите и по столбам развешаете! - ядовито усмехнулся Бартломей. - Я, конечно, очень люблю метро, - сказал Ажуолас, пропустив этот укол мимо ушей, - но я тоже против, чтобы у нас его строили. - Почему? – удивилась Катя. - Потому что в нем постоянно что-то случается! То теракт, то грунтовые воды прорвет, то инопланетяне нападут, как в «Людях в черном»! А нас всего три миллиона! Так что если что-то вдруг там бабахнет – все, половины Литвы, считай, нет! Я президенту так и написал. Она мне, правда, еще не ответила. - Ты писал вашему президенту?! – опешила Катя. - Ага. Когда вернусь, еще раз напишу. Обязательно расскажу ей, как съездил в Америку! - Не зря пани Эгле говорит, что ты можешь подружиться даже с чертом, - засмеялся Бартломей и подметил, что вот-вот прибудет их поезд. В вагоне тоже было пусто и чертовски холодно: кондиционеры работали на полную мощность. Сиденья были пластиковые, твердые, поэтому промерзли в кость. Катя сразу посинела и покрылась мурашками. Бартломей вернул ей свою кофту. - Спасибо, - пробурчала та, помня об обиде, но все же принимая его заботу ввиду безвыходности своего положения. - Не за что, - ответил поляк неласково, но уже менее озлобленно. Он ведь по натуре своей был добрым малым и понимал, что этой девчонке, как и им, пойти больше некуда. Ажуолас закутался в свою толстовку, нахохлился, сжался и согнулся в три погибели, потому что пластиковое сидение больно отдавливало ему кости. Утомившись за день и поддавшись колыбельной песне подземки, он начал засыпать. Бартломей разбудил его через полчаса и сказал, что отель находится через улицу от этой станции. - На фиг отель, мне и здесь хорошо, - проскулил Ажуолас, отказываясь покидать нагретое местечко. - Ты еще успеешь здесь наспаться, если жилья не найдем, - сказал поляк и выгнал его взашей из вагона. Троица покинула станцию, которая после выхода на улицу показалась им очень светлой, тихой и уютной, несмотря на жвачку на полу и зловонные лужи под рельсами. Дело в том, что высадились они в каком-то не вызывающем доверия квартале, а когда, озираясь и шарахаясь собственной тени, добрались до обшарпанного отеля, который оказался мотелем, то не решились к нему даже приблизиться, потому что прямо на крыльце дрались два небритых детины, а представлением любовались проститутки в юбках выше пупа, визгливо хохочущие и вставляющие русские комментарии. - Давайте не будем торопиться и поищем что-нибудь еще, - робко пикнула Катя. Бартломей вздохнул и понурил голову. - Сил моих больше нет искать. Я устал. - Пойдемте в метро! – предложил неунывающий Ажуолас, которого после первого визита в Варшаву хлебом не корми, только дай покататься на метро, настолько оно ему понравилось! – Оно работает круглые сутки. Там тепло, светло, никого нет. За билет мы честно заплатили на неделю вперед. И, к тому же, метрополитен находится под государственной охраной. Ах, лучше бы он не находился под этой государственной охраной! Потому что едва горе-путешественникам удалось прикорнуть на скамейках на перроне, как их разбудили нью-йоркские стражи порядка. - Молодые люди, почему вы спите здесь, а не в своих постелях? – поинтересовались они. – У вас нет дома? - О, мы туристы! – сразу же нашелся Ажуолас. – Мы только что прибыли в Нью-Йорк и держим путь в свой отель. Но мы так устали с дороги, что заснули, пока ждали поезд. Полицейские взглянули на табло. - Ваш поезд ходит каждые семь минут. Следующий прибудет через полторы. - О, как здорово! Ажуолас подскочил вместе с рюкзаком и потормошил Катю с Бартломеем, чтобы те тоже собирали свои пожитки. - Спасибо, что разбудили нас! – разлюбезничался литовец с полицейскими, чтобы отвести от себя и своей компании подозрения. – А то мы бы и до утра до отеля не добрались! - Пожалуйста, - заулыбались те тоже любезно, однако, пока не убедились, что горе-путешественники не зашли в вагон, перрона не покинули. Ровно через пять минут троица выяснила, что спать в несущемся под землей поезде ничем не хуже. Правда, было чуть прохладно, но усталость была сильнее. Невысокая Катя легко уместилась на двухместном сидении, закуталась в толстовку Бартломея, поджала ноги и сладко заснула. Свою кофту Ажуолас отдал раздетому поляку, а сам, всю жизнь горячий и страдающий гиперметаболизмом, просто прижался плечом к его плечу и согрелся их многолетней, многострадальной дружбой. Ближе к утру в вагон стали набиваться другие люди. В течение какого-то получаса их стало так много, что спать уже было невозможно. Запахло кофе – это клерки в белых рубашечках заскочили пораньше в «Старбакс», чтобы задобрить злого начальника бодрящим ароматным напитком. Невыспавшиеся мулатки из рабочего класса с большими попами устало держались за поручни и клевали носом. Совсем еще желторотые студентики в щегольских классических костюмах торопились на первое в своей жизни собеседование в банк папиного знакомого и на ходу завтракали куском купленной по дороге в метро пиццы. Все эти люди только что покинули теплые постельки и спешили зарабатывать деньги. Одни лишь Ажуолас, Бартломей и Катя были бездомными, безработными и совсем не знающими, куда им теперь идти и что делать. - Пойдемте, - сказал поляк чуть погодя. – Что толку здесь сидеть? В пробуждающемся Нью-Йорке уже светало. В свете блеклого солнца лукаво поблескивали окна вычурных высоток. Бруклинский мост ласково заливало розовым заревом. - Какой большой мост, - подметил Ажуолас с очень унылым видом. – Пойдемте утопимся. - Не говори так! – возразила ему Катя. – Все мы найдем, утро вечера мудренее! - Уже утро, если ты не заметила! – бросил ей Бартломей, махнув рукой в сторону зарева. И они пошли на мост. Облюбовали там скамейку и молча присели. От воды несло холодом и запахом тины, мост обдувало со всех сторон. Ажуолас зябко поежился, поднялся и отошел к перилам, облокотился на них и стал смотреть на панораму города, в который влюбился месяц назад и который так бессовестно предал его сегодня ночью. Мытые два дня назад волосы уже превратились в сосульки, а под толстым слоем жирного блеска на лице завязывались новые болючие прыщи. - Это что, Статуя Свободы? – вдруг спросил Ажуолас, рассмотрев вдалеке знакомый силуэт, прославленный американским кинематографом. - Где? – таковой была реакция Бартломея и Кати, они подошли к нему, облокотились рядышком и тоже вгляделись в глубь залива. - Да, похоже, - заключил поляк, тщательно изучив объект, заинтересовавший его друга. - Она разве в Нью-Йорке? - А где еще? Ты разве не знал? - Нет! Я думал, она где-то в море-океане, куда можно добраться только на вертолете! - Нет, она в Нью-Йорке. Но я никогда не думал, что она так близко. - Да и мне рассказывали, что вблизи она не такая уж большая, как показывают по телевизору, - сказала Катя. - Да, по телевизору вообще Годзилла! – согласился Бартломей, и оба засмеялись: Катя, действительно, не заметила, с какого момента начала понимать его. - И в самом деле, чего это мы? – оживился от их смеха Ажуолас. – Ночью все кошки серые, вот нам и не свезло немного. Предлагаю пойти выпить кофе и продолжить искать. И правда, при свете дня Нью-Йорк больше не казался таким страшным и недружелюбным. Одно осознание этого ободрило троицу и снова вернуло им уверенность в том, что все получится. Приподнятое настроение и позитивные мысли, как по волшебству, сделали свое дело: выйдя из первого попавшегося «Старбакса» с полулитровыми стаканами горячего кофе, на противоположной стороне улицы горе-путешественники заметили невзрачную вывеску хостела, прилепленную на блеклый домишко с опрятным крыльцом. Недолго думая, они поднялись по крутой бетонной лестнице в тесное фойе, неуютное и немиловидное, однако изо всех сил претендующее таким быть. Девушка на ресепшне любезно поздоровалась с прибывшими гостями. Ажуолас, негласно назначенный главным говорящим по-английски, спросил, не найдется ли у них три койки. - Боюсь, свободных коек в многоместном номере сейчас нет. Но я могу предложить вам двухместный, на данный момент он свободен. - Но нас трое. - Это не проблема, мы организуем вам матрац. Если он вам, конечно, нужен. - Отлично. Тогда двухместный номер и матрац. Ажуолас дал добро, даже не посчитав нужным посоветоваться с остальными: он знал, что те скорее согласятся спать на полу с тараканами, чем весь день таскаться по Нью-Йорку в поисках более комфортного жилья. Кроме того, стоимость отдельного номера казалась вполне себе приемлемой, если поделить ее на троих, так не проще ли было заплатить 45 баксов с носа за отдельный номер, чем тратить такую же сумму на койку в обезьяннике? Девушка с ресепшена собрала паспорта новых постояльцев для регистрации, глянула на них чуть ехидно и, отдавая ключ, хитренько улыбнулась: - Ведите себя хорошо и не шумите. Если будете сдвигать кровати, потом ставьте их на место, а то у нас уборщицы мусульманки, они очень впечатлительные. - Не беспокойтесь, - улыбнулся Ажуолас, так и не поняв, к чему она клонила. По деревянной винтовой лестнице, очень узкой, неудобной и длинной, они дошли до четвертого этажа, где располагалась их комната. Хостел выглядел опрятно и заслуживал доверия, и молодым людям действительно принесли дополнительный матрац и комплект постельного белья. - И кто же спит на полу? – поинтересовалась Катя, с намеком бросая сумку на облюбованную кровать. Ажуолас, скинув кеды, забрался с ногами на другую и игриво пожал плечами. - Мне без разницы, я не гордый. Бартломей, посоображав секунду, закатил глаза и опустил рюкзак на матрац. Они очень устали, их неумолимо клонило в сон, даже не смотря на убойную дозу кофеина. Не было настроения ни на душ, ни на ликования по поводу первого успеха в Нью-Йорке. Молодые люди расправили кровати и готовились спать. - Мальчики, мне нужно переодеться. Может быть, вы выйдете? – попросила Катя кокетливо. Она ожидала два типа реакции. Первый: эти двое, такие стеснительные и безобидные, раскраснеются и пулей вылетят из комнаты, оставив напоследок какую-нибудь покорную любезность. Второй: они вовсе не такие хорошие, какими кажутся, начнут говорить пошлости и бросать сальные взгляды, нетерпеливо ожидая, когда беззащитная девушка начнет раздеваться. Катя за свою жизнь успела побывать и в той, и в другой ситуации и знала наверняка, как вести себя в обоих случаях. Но то, что брякнул Бартломей, не входило ни в какие рамки ее мировоззрения: - Вообще-то, есть душ. Иди переодевайся там. Катя потеряла дар речи. Если бы это происходило на грязной улице Нью-Йорка в три часа ночи, она бы прикусила язык и послушно пошла переодеваться в душ. Но теперь у нее была своя койка и временная крыша над головой, пусть полученная потом и кровью этих малознакомых парней, однако оплаченная из ее собственного кармана, поэтому терпеть хамство поляка Катя больше не намеревалась и возмущенно выпалила: - Слушай, где вообще твои манеры? Как ты с девушкой разговариваешь? - Пока еще спокойно и без мата, - ответил Бартломей бесстрастно. Ажуолас, слегка виновато улыбаясь, делал ей тайные знаки не спорить и идти в душ по своим делам подобру-поздорову. Капризно хмыкнув, Катя подобрала нужные вещи и гордо вышла из комнаты. Несмотря на то, что она отнюдь не была неженкой и за свою жизнь наслушалась порядком грубостей, так изящно и изощренно, как этот поляк, ей еще не хамили. Но обижаться было бессмысленно: в этой странной маленькой компании никто не собирался потворствовать ее капризам. Русская девушка заподозрила это, когда через полчаса с четвертью вернулась из душа - настоящего нью-йоркского душа! – и обнаружила, что поляк и литовец уже спят, как убитые. Штора задернута, один посапывает на кровати, забившись в угол, отвернувшись к стене и ощерившись острой бороздой позвоночника под футболкой, а другой вальяжно растянулся на полу, полностью занимая узкий проход между койками. И проклятый поляк такой высокий, что ему не только явно маловато матраца, так еще и бедной девушке пришлось переступать через его ноги, чтобы добраться до постели. Не отрывая взгляда от мирно посапывающих спутников, Катя повесила полотенце на козырек у себя в изголовье. Поправила тонкие лямки короткой шелковой пижамки и, поежившись, поспешила укутаться в одеяло. На фоне узкого окна, за которым в свете зачинающегося утра недружелюбными тюремными прутьями чернела пожарная лестница, под симфонию полицейских сирен и воплей не поделивших что-то с утра пораньше пьянчуг, запоздалая мысль неожиданно прокралась девушке в русую кучерявую головку: вдруг она действительно сильно рискует, доверившись двум рослым парням из Европы, с виду милыми и безобидными, однако все же незнакомыми. Подрагивая от одолевшего ее страха, Катя укрылась по самый подбородок. Думать об этом нужно было раньше, а теперь деваться некуда. Впрочем, ее опасения, увы и ах, оказались напрасными. Уставшие, как собаки, Ажуолас и Бартломей проспали без задних ног до самого вечера, даже ни разу не подумав к ней приставать, и проснулись от шума нью-йоркских будней, который врывался в поднятое окно вместе с влажным душным воздухом. Первым встал поляк. Стараясь ступать как можно аккуратнее, он подошел к окну и въелся изучающим взглядом в узкую улочку, теснящуюся между двумя рядами шестиэтажных жилых домов с узкими окнами и крохотными балкончиками, занятыми исключительно пожарными лестницами. Горячее американское солнце уже спряталось за небоскребами, и тротуары маленьких переулков застелило усталой мрачной тенью. С высоких маленьких крылец, кряхтя, спускались темнокожие седые старушонки в розовых халатах и сносили черные мусорные мешки в закутки, которые находились под самыми окнами и были ограждены миниатюрными заборчиками. Вдоль по улице прохаживался досужий афро-американец. Одна старушонка поздоровалась с ним, другая же набросилась с хриплой и гавкающей руганью. Парень в долгу не оставался и отвечал вредной женщине той же серебряной монетой. “Fuck” и “bitch” были единственными словами, которые Бартломей сумел понять. Поляк недовольно хмыкнул и еще раз оглядел неприветливую улочку, желтеющую под остатками лучей угасающего солнца в массиве жилых домов. Он не мог поверить, что происходящее не сон и он действительно попал в самый что ни на есть настоящий Нью-Йорк. Все здесь выглядело по-другому: узкая улица, стены домов, тротуары, мусорные бачки, крутые бетонные крылечки, игрушечные балконы и даже окна, такие маленькие и неудобные, что казалось просто уму непостижимым, как через них можно выбраться на пожарную лестницу. В довершении ко всему, за шторкой Бартломей обнаружил совершенно бесполезную складную решетку, которую можно было раздвинуть и загородить ею окно меньше, чем наполовину. - На кой оно тут, на четвертом этаже? Вдобавок, еще и внутри. Я бы все понял, если б она была снаружи, - сказал он сам себе, потихоньку дергая заржавевшую конструкцию, однако в душе оценивал дизайнерскую эстетику сего приспособления весьма положительно. Все это выглядело очень самобытным и навевало теплые воспоминания об уютной Америке начала 20-го века из зарубежных фильмов. Вдруг Бартломей уловил движение позади себя, это встал с кровати разбуженный Ажуолас. - Привет, - тихо улыбнулся поляк. - Здравствуй, - сонно улыбнулся литовец в ответ. – Не спится? - Ты на время смотрел? Выспались, а ночью что делать будем? Катя, разбуженная приглушенными голосами парней, дрогнула под одеялом. Сначала она не поняла, где находится, затем – кто такие эти двое и, наконец, нужно ли ей срываться и, сломя голову, бежать на работу. Когда события вчерашнего дня, наконец, прояснились в ее голове, Катя еще сильнее сжалась в своей кровати: бояться этих парней или нет, она еще не разобралась. - М-да, работу мы проспали, искать уже поздно, - отвечал Ажуолас на риторический вопрос Бартломея. - Ты решил вот так сразу? Денечек можно и полодырничать, освоиться. Что-то мне так лень опять что-то искать! Ажуолас сладко потянулся и рухнул обратно на еще теплую подушку, чуть пропахшую его грязными волосами. - Я бы тоже не прочь проваляться вот так до самого октября. Деньги бы тогда уходили только за койку, и не надо бы было никакой работы. - Зная тебя, - усмехнулся Бартломей, - я уверен, что ты не пролежишь спокойно и десяти минут. И если ты сможешь продержаться без еды до самого октября, то я кого-нибудь придушу, если сейчас же не поем. Я ужас какой голодный. - Ну, ты скажешь! Я тоже хочу есть. - Значит, дождемся, когда проснется наша барышня-панна, и куда-нибудь сходим. - А если она до утра будет спать? А потом скажет, что на диете и по утрам вообще не ест? - Значит, умрем с голоду. Мне не хочется оставлять ее наедине с нашими вещами. Услышав эти оскорбительные слова, Катя вылупила глаза и с силой прикусила губу. О, каких же огромных усилий ей стоило лежать спокойно и не выдавать себя! От слов поляка даже Ажуолас прыснул: - Я тебя умоляю! Деньги-документы всегда с собой таскаем, ноутбуки можем взять, а шмотки ей наши на кой сдались? - Мы ее не знаем, - сказал ему Бартломей жестко и строго. – Что, если она нам по карманам наркотиков напихает? Потом доказывай, что это не твое добро! Сам посуди, какая нормальная девчонка сбежит откуда-то с бухты-барахты и вот так запросто прицепится к незнакомым парням? «Это уже слишком!» - подумав это, Катя вознамерилась перестать притворяться и потребовать от этого самоуверенного поляка, чтобы он не сочинял о ней всякую околесицу. Но Бартломей опередил ее своим предложением: - Давай сделаем так. Ты оставайся, а я схожу в «Старбакс» и возьму что-нибудь поесть. Что ты хочешь? - Курицы. - У них из еды только пирожные и бутерброды. Ладно, вдруг с курицей найдется. - Но подожди! А если девушка проснется, пока тебя не будет? – смутился Ажуолас. - Я быстро. Если начнет приставать, отбивайся изо всех сил, а там я на помощь подоспею. - Перестань издеваться! Кому я, такое чучело, сдался? Это к тебе мужики на каждом углу пристают! Кстати, ты с этим поосторожней, это все-таки Нью-Йорк! Слушая их нелепые разговоры, Катя пришла к выводу, что эти парни остерегаются ее не меньше, чем она их, и немного успокоилась. Когда Бартломей ушел, она села в кровати и потянулась, прикрывая свою куцую пижамку одеялом, чтобы не портить о себе впечатление еще сильнее. - Ой, мы тебя разбудили? – смутившись ее присутствия, подал голос Ажуолас. - Нет, я сама проснулась, - ответила Катя не менее скованно. – Который час? – спросила она, чтобы заполнить неуютную паузу. - Шесть вечера доходит. - Ничего себе я спать! - Ну, дорога долгая была, да и ночь тяжелая… - А вы давно встали? - Нет. Бартек только что за едой ушел. Бартломей, звякнув колокольчиком входной двери хостела, спустился вниз по неудобной крутой лестнице с узкими ступеньками и осмотрелся по сторонам. Когда они пришли сюда утром, он не испытывал ничего, кроме усталости и желания как можно скорее найти спокойные уголок и крепко уснуть. А теперь, рассматривая виденную из окна четвертого этажа улицу, с другого ракурса ставшую совершенно незнакомой, он ощутил, как от волнения у него засосало под ложечкой. Он один совершенно самостоятельно вышел на мягкий, заплеванный жвачкой тротуар огромного города, прославленного голливудскими фильмами не только как город неограниченных возможностей, но и как город преступности и всяческих беспорядков. Просматривая эти фильмы, кто-то думал: «Как жаль, что я не живу в Нью-Йорке!», а кто-то был уверен: «Как хорошо, что я не живу в Нью-Йорке!», а Бартломей Вьенкевич находился в этом самом Нью-Йорке здесь и сейчас и готовился принять на себя все его прелести и опасности. От природы хорошо ориентируясь в местности и помня, в каком направлении находится «Старбакс», поляк сделал свой первый самостоятельный шаг в ту сторону. А Ажуолас и Катя тем временем уже сидели вместе на кровати за ноутбуком литовца и без всякого былого смущения обсуждали планы будущего поиска работы. - Ты посмотри, почему мы раньше не выходили на этот сайт? – удивлялся Ажуолас, просматривая веб-страницу, где на русском языке были размещены сотни объявлений нью-йоркских работодателей, нуждающихся в работниках. – И официанты нужны, и курьеры, и даже маляры! Так, нужно куда-нибудь переписать адреса и номера телефонов. - Придется покупать местную сим-карту, чтобы свободно звонить по Нью-Йорку. Только надо найти какую-нибудь нормальную. А то в Оушене я купила за 105 баксов, могла с нее только смс-ки отправлять, и то не всегда. Обещали, что через неделю после покупки активируют возможность звонить в Россию, но я ее месяц ждала, так и не дождалась. Говорили, типа: «Вы не можете звонить в данную страну». И в салон, где покупала, ходила десять раз, они сначала: «На днях активируется, надо подождать», а потом: «Извините, мы не знаем, чем Вам помочь, обращайтесь туда-то, туда-то». По Оушену, правда, пару раз удалось позвонить, а в Россию ни в какую. А месяц уже прошел, и каждый следующий надо 75 баксов класть, чтобы эта симка работала. Но на фига класть 75 баксов, если эта симка, извините, не работает? - Да в Америке домой позвонить – вообще беда! У Янки из Украины, с которой мы в Оушене жили, вообще какая пакость произошла! Купила симку где-то под 150, на самой коробочке было написано, что и тариф дешевый, и на Украину, и в Россию можно звонить чуть ли не бесплатно, все путем, короче. Начала активировать – оказалось, что нужно сообщить номер счета, типа денюжки будут сниматься сразу оттуда. Короче, чтобы активировать эту карту, надо сначала завести счет в американском банке. Короче, Янка эту симку выбросила. Хорошо, что мы с Бартком о симках как-то поздно спохватились. А как Яна нарвалась, мы вообще решили только по карточкам домой звонить. Да и с карточками разобрались кое-как, там столько дополнительных кодов надо знать! - Короче, чтобы пользоваться американском мобильной связью, надо жить в Америке. - Так-то оно так, но научиться звонить домой подешевле все равно надо, еще 3 месяца как-никак, это же почти полгода! Ты, кстати, тоже до октября? - Конечно! До талого, пока виза не закончится! А если повезет, я вообще здесь останусь! Ажуолас даже вытаращил глаза от завидной смелости тщедушной русской девчонки, которая еще вчера вечером была такой беспомощной. - А что, так разве можно? Безвизовое нахождение в чужой стране, вроде как, карается. - Так визу можно получить. Поступить в местный университет, например. Или по работе. Вот, например, я получу здесь роль в фильме, и мне будут обязаны продлить визу до тех пор, пока моя роль будет исполняться. - Нет, ну как?.. Мы уже у себя в университетах учимся, а сниматься в кино нам не грозит. Но если ты получишь здесь роль, это будет очень здорово! Обязательно потом напишешь мне, что за фильм! Я посмотрю его, даже если это будут «Отчаянные домохозяйки», и всем буду хвастаться, что я тебя знаю! А там и нам потом приглашение напишешь, если не зазнаешься. Катя отмахнулась, смущенно засмеявшись. - Да ладно тебе меня короновать, я еще ничего не получила! А Ажуолас, не слушая ее, уже долбил пальцами по клавиатуре. - Смотри! – вдруг воскликнул он, повернув к Кате монитор. – Киностудии требуются актеры! - Где?! - По адресу Вест Хустон, Манхеттен. Анжелика Филм Центр. - Ого!!! - Пробы проводятся каждый день, кроме выходных, с 10-ти до 12-ти в кабинете 306. - Ничего себе! – чуть подпрыгивая прямо на пятой точке, Катя захлопала в ладоши и радостно распищалась. – Значит, я могу сходить туда прямо завтра? - Ну конечно! Бартку уже работу маляром нашли, а мне и официантом или кухработником хватит. Кафешек много, в какую-нибудь да возьмут, таскальщик помоев, что ли, лишний? А как с работой устаканится, можно и жилье нормальное найти. Не в хостеле же все три месяца тусоваться. - Да и в гостиницах, вроде, больше двух недель нельзя жить. - Да? Я не знал. Ой, да тебе вообще переживать не о чем! Получишь крутую роль – сразу же переселишься в пентхаус в крутом районе для кинозвезд! - Да хватит заливать! – снова раскраснелась Катя. – Хотя да, было бы неплохо. Давайте так! – хитренько состроила она глазки. – Если я получу хотя бы небольшую хату, я позову вас к себе, а пока потусуюсь с вами, идет? Ну, некуда мне здесь пойти, у меня тут ни одного знакомого нет, я никого не знаю! - Да конечно, о чем разговор! - А твой друг не будет против? Кажется, я ему в упор не нравлюсь. - Бартку-то? Да нет. Не обращай ты на него внимания! Он хороший, просто иногда как ляпнет! Кстати, где он так долго шляется? Я сейчас умру от голода! Прошвырнусь пока до первого этажа, продлю комнату еще на пару дней на всякий пожарный. И заодно поинтересуюсь, правда ли, что в гостиницах нельзя жить больше двух недель. А как тогда люди месяцами по командировкам ездят? Они же в гостиницах живут. - Стой, я переоденусь и с тобой схожу! Катя засуетилась и бросилась за своей одеждой: коротенькой джинсовой юбчонкой и тоненькой маечкой на малюсеньких лямочках. Пусть в них она выглядела не более одето, чем в своей крохотной пижамке, и во все это переодевалась в два раза дольше, чем они потом стояли у ресепшна, Катя не могла остаться одна в комнате и тем самым допустить, чтобы эти двое считали ее воровкой. На первом этаже у ресепшна их встретила все та же девушка и после дружелюбного приветствия и безобидно-похабного любопытства о том, как троице спалось, сообщила ребятам не только то, что в хостеле нельзя проживать более двух недель, но и то, что их комната свободна только до выходных, а после зарезервирована. Однако она останется в полном их распоряжении, если заказ отменят или вовремя не подтвердят, но такое, к сожалению, случается нечасто. - Думаю, этого и не понадобится, - возразил Ажуолас, гордо улыбаясь. – Мы до выходных уже найдем работу и снимем жилье. Девушка недоверчиво и слегка недоуменно подняла бровь. - Да? Вообще-то в Нью-Йорке очень сложно найти работу. - Как это? Теперь Ажуолас выдал удивленную гримасу. Нет, ему не верилось, что в таком гигантском городе, где каждый день тысячи работодателей выкладывают в Интернет свои объявления, очень сложно найти работу! - Ну, вот так, - улыбнулась девушка сочувственно и участливо. – Вам лучше поискать работу во Флориде или в Нью-Джерси. Еще слышала, что в Оушен Сити иностранные студенты нарасхват. Это в другом штате, но совсем недалеко отсюда. - Но мы только что из Оушен Сити! - Ого! Ну, вы, ребята, отчаянные! Через меня за последний месяц миллиард студентов прошло, все из Нью-Йорка в Оушен бегут. Вы первые, кто наоборот. - Что, совсем никак? В ответ Ажуолас получил отрицательный жест, полный огорчения. Но из вежливости и американской привычки никогда не сдаваться девушка тут же весело подмигнула и поспешила ободрить незадачливых постояльцев: - Но вдруг именно вам повезет, кто знает? Может быть, вашему другу уже повезло, раз он так задерживается? Он, наверное, очень смелый парень, если не боится ходить по нашему жуткому райончику на ночь глядя и совершенно один. - Жуткому? – насторожился Ажуолас, вспомнив, что Бартломей, и в самом деле, слишком долго ходит за едой. – Что Вы имеете в виду? - Вы не знали? Наш район – это второй Гарлем. Только Гарлем на Манхеттене, а этот в Бруклине. - Чего?! – завопил Ажуолас, в отчаянии хватаясь за голову: хоть это и было не совсем недавно, но он хорошо помнил рассказ сурового Андрюшки из Оушен Сити о его героических приключениях в Гарлеме. Но Андрюшка был так себе – не мудрено, почему шайка черных головорезов так быстро от него отстала. А от мысли о том, что они могут сделать с симпатичным белокурым шляхтичем, Ажуоласа пробирала дрожь. – Я пойду его искать! – крикнул он Кате, пулей вылетая из хостела и в два прыжка преодолевая высокое крыльцо. Та даже слова сказать не успела. Если с тобой случается пакость – это еще не так обидно. Гораздо обиднее, если она случается, когда ты почти дома: во дворе, в подъезде или у самой двери. Точно такая же пакость случилась и с Бартломеем. Возвращаясь в хостел той же дорогой, он увидел двух рослых афро-американцев не очень интеллигентного вида. Впереди него, то есть им навстречу, вышагивала темнокожая кучерявая дама в ярко-розовой блузке и леопардовых лосинах, плотно обтягивающих округлую выпуклую попу. Нет, она вовсе не была проституткой. Она была неповторимой яркой индивидуальностью, что и поспешила доказать, когда те двое афро-американцев начали что-то ей кричать. Она стала кричать в ответ. Они разорались еще рьянее. А ее это нисколько не пугало. Она кричала и кричала, даже когда уже прошла мимо них. Повернула голову назад и все равно кричала. Вопившие ей в ответ взбешенные афро-американцы замолкли, лишь когда округлая леопардовая попа свернула за угол и пропала из виду. «Ну все, - подумал Бартломей. – Сейчас ко мне пристанут». Тут и ясновидящим быть не надо, чтобы догадаться, что растравленные недавним лаем афро-американцы еще не выпустили пар и очень хотят продолжения банкета. Своими темными круглыми глазами с коричневатыми белками они уставились на Бартломея и ждали, когда он с ними поравняется. Когда это случилось, они ему что-то крикнули. Поляк молча прошел мимо. Рассвирепев от такого невиданного хамства, афро-американцы начали орать ему в спину. Поляк молчал. Отчаявшись получить ответ, один из них обиженно крикнул: “Fuck you!”, и горячая парочка пошла искать приключения в другом месте. Бартломей облегченно выдохнул: хоть не увязались! Индивидуальность индивидуальностью, но инстинкт самосохранения, по идее, должен быть у всех. Но это недоразумение с афро-американцами – еще полбеды. Когда поляк свернул за угол в переулок, где располагался их хостел, на него со всей дури налетел какой-то сумасшедший и чуть не сбил с ног. - Литовец, холера! – заорал Бартломей, едва удержавшись на ногах. – Что у тебя за хобби в пижаме по городу бегать, как ненормальный?! Ажуолас, в отличие от Кати, потрудился надеть только кеды, ведь планировал прогуляться всего лишь до первого этажа и обратно. Так что искать своего пропавшего друга он выскочил прямо в пижамных штанах и футболке, в которой спал. Прям как три года назад, когда больным пошел встречать его в аэропорту. - Бартек! – не переводя духа, завопил Ажуолас, как голодная кошка, хватая поляка за щеки цепкими холодными пальцами. – Ты где был?! Все нормально?! - Все нормально, - ответил Бартломей, успокаиваясь и высвобождаясь из мертвой литовской хватки. – А что случилось? - Почему ты так долго?! - Курицу тебе добывал. Не доходя до «Старбакса», увидел через перекресток китайский ресторан. Думаю, у них наверняка курица есть. Пошел туда, а там аврал, вот и ждал, пока тебе курицу сделают. - Черт с ней, с курицей! Ты представляешь, что с тобой могли сделать?! Тебе-то тут быстренько применение найдут, блондинчику-то, даже спрашивать не будут! - Мне? С чего бы? - С того, что это второй Гарлем! Самое страшное место в Америке! Только Гарлем на Манхеттене, а этот в Бруклине! Бартломей сдвинул брови, изо всей мощи силясь понять несвязную речь Ажуоласа. - Если это Гарлем-самое-страшное-место-в-Америке, - сказал поляк, наконец, усмехнувшись, - то лучше я пройдусь по Гарлему в три часа ночи, чем у нас по Варшаве в десять вечера или у вас по Вильнюсу средь бела дня. Уже в комнате нашедшийся поляк распотрошил рюкзак и выложил деликатесы китайской забегаловки на расстеленную на своем матраце кофту. - Не знал, что ты любишь, - сказал он Кате, таким вот неловким манером приглашая присоединиться к их импровизированному столу, - поэтому тоже курицу взял. Курицу, вроде, все любят. Но если хочешь, можешь взять мою рыбу. - Спасибо, не стоит, - скромненько пододвигаясь, ответила девчонка. – Я вегетарианка. Буду салат и чуть-чуть лапши. - Круто! – кое-как выдавил Ажуолас сквозь уже набитый рот. – А я антивегетарианец, так что курицу можешь отдать мне! - Антивегетарианец? – удивилась Катя. – Это как? Вегетарианцев не любишь? - Нет, люблю, просто сам вегетарианцем никогда не буду. - Ну, дело, конечно, твое, но по личному опыту скажу, что вегетарианцы живут дольше мясоедов и, в целом, у них состояние здоровья намного лучше. - Да? – удивился Бартломей. – То есть правда проживешь дольше, если будешь каждый день съедать пару килограммов пестицидов, ядов и прочих химикатов? - Стандартная логика мясоеда, - закатила глаза Катя. – Ты просто посмотри пару видео о том, как мучаются бедные животные на скотобойне. А как делают колбасу! Там и крысы, и туалетная бумага, и черви! Извиняюсь, конечно, что порчу вам аппетит… - В России коров, что ли, нет, раз вы колбасу из чего попало делаете? – спросил Ажуолас, отправляя в рот кусок побольше. – А я еще думал, что колбасы бредовее, чем наша картофельная, на свете не бывает! - Да нет, мяса у нас навалом, - возразила Катя. – Просто не все предприниматели добросовестные. Мясо хранят неправильно, на конвейерах антисанитария, а специй побольше напихали – и все, вкуснятина! У меня все началось как раз с одной передачи про колбасу. Насмотрелась, и все, от одной мысли воротить стало! - У моего друга Коли из Новосибирска тоже все с колбасы началось, - энергично закивал Ажуолас. - Он разве вегетарианец? – удивился Бартломей. - Поневоле. Значит, была у него сессия, экзаменов много, все сложные, он же медик. Так вот, готовился упорно, питался одними бутербродами с колбасой, шоколадками, печеньками, чаем с сахаром, кофе пил, как ненормальный. Сдал все, довольный, вечером домашних котлет поел, ему плохо стало, полоскало всю ночь и весь следующий день. Отлегло маленько, на другой день супа с мясом поел – то же самое. С друзьями в KFC посидел, наггетсов навернул – вообще чуть коньки не отбросил. Короче, организм вообще перестал мясо принимать! Только рыбу, и то минтай. Он всю зиму промучился, а у них же морозы тридцатиградусные! Болел постоянно, вялый стал, грустный, похудел почти до моих габаритов. И постоянно голодный был! На каши-салаты смотреть уже не может, а кусочек мяса съест – все, полощет весь день! Как он мучился, это уму непостижимо! Как он вегетарианцев ненавидел! Мол, рад бы поесть, да не могу, а эти могут, да пальцы гнут! Прикол был! У них в группе парень есть вегетарианец, весь такой рафинированный, типа: «Как вы можете мясо есть, да фу-фу-фу!» Ну, как… Есть нормальные вегетарианцы, просто живут, как им нравится, и к другим не лезут, а этот прям весь из себя. Так вот, когда Коля заболел, этот парень к нему: «Ну вот, мой друг, ты тоже встал на путь истинный». Это так всех взбесило! Решили ему парни отомстить. Типа давайте соберемся в кафешке сплоченным мужским коллективом, сессию отметим. Ну, вегетарианец этот в кафешке весь из себя: соки, салатики, морковные котлетки. Посидели, пошли в парк погулять. Зашли в дебри, всучили этому вегетарианцу лопату, типа убирай, сука, снег, посмотрим, сколько ты на своих салатиках протянешь! Ажуолас захохотал, даже не договорив. Бартломей остановил на полпути китайские палочки со свисающей лапшой и тоже засмеялся. Одна Катя решила заступиться за бедного парня, тем не менее, похихикивая в кулак. - Нет, так нельзя, это было жестко! – сказала она. - Но постой! Насколько я помню по твоим рассказам, - беспардонно перебил ее Бартломей, обращаясь к Ажуоласу, - эта сибирская язва живет и здравствует. И с голоду умирать не собирается. - Так у него к лету отлегло немного. Сначала кусочек съел – нормально, потом два, потом полкотлетки. Так постепенно и целую котлету осилил. Но до сих пор если больше двух котлет съест – сразу тяжелое отравление. - Печень, что ли, посадил? - Ну да, ему в больнице так и сказали. Вообще сказали, что пару лет на диете посидеть придется, пока более-менее восстановится. Его это бесит, как не знаю что! Говорит, у меня анатомия, у меня хирургия, еще чего-то там, я поесть с ними не успеваю, у меня кость человеческая в одной руке, а в другой пирожок, когда мне о диетах думать! - Милый Боже, зачем ему человеческая кость?! - Грызет, блин! Ямки и выступы на латыни заучивает, он же медик! - На самом деле, - решительно вмешалась Катя, прерывая этот увлекательный разговор, более противный, чем ее колбаса с червями, – перестать зависеть от еды можно гораздо проще, чем вам кажется. Пищевые привычки заложены в психике. Человек привык, что голод – это плохо, это нищета, это какие-то лишения и прочее, вот и сует в рот, когда надо и когда не надо, чтобы подсознательно чувствовать себя в достатке. Или, например, мясо. Человек по природе хищник, ему нравится причинять страдания. Когда мы едим мясо, мы глубоко в подсознании представляем, как мучалось это животное, поэтому мясо нам так нравится. Когда мы его не едим, мы чувствуем дискомфорт, потому что не испытываем этого ощущения чьих-то страданий. Следовательно, мы злые. - Правильно говоришь, – кивнул Бартломей с мудрым видом и отправил в рот последний кусок рыбы. – Когда я голодный, я очень злой. Катя закатила глаза, элегантно прикусила зубками кусочек огурца и рванула его с остервенелым хрустом – что толку спорить с этими злыми мясоедами? Да они вообще неадекватные – заключила она, выудив пальчиками обрывок лапши, который все никак не хотел поддаваться китайским палочкам, и с психом швырнула его за спину. - А мы тоже без дела не сидели, пока ты нам еду добывал, - похвастался сытый и довольный Ажуолас, когда они завершили трапезу. – Мы нашли нам работу! - Да что ты? – улыбнулся Бартломей, не скрывая сарказма. – И можно узнать, какую? - Ту, что надо! Тебе – маляром, Кате – актрисой, а мне и официантом сойдет. - Ух ты! И кто же это такой добрый – пришел к вам, пока я за едой ходил, и устроил всех на работу? Дух голодных галлюцинаций? - Не было у нас галлюцинаций, мы объявления в Интернете нашли! Так что лучше нам не тянуть и наведаться туда прям завтра с утра, пока места свободны. - Отлично! Заводи будильник на шесть утра, - засмеялся Бартломей. - Зачем так рано? – поинтересовался Ажуолас недоуменно. - Ты прав, на шесть тридцать, - и тут поляк стал серьезным, как никогда: - Ты знаешь, какая на эти места очередь набежит? Насчет тебя – еще может прокатить, потому что на официанта набегут безработные студентики из Work and Travel, а там у всех шансы равные. Насчет бабы – это сразу провал. Насчет меня – я как бы архитектор, малярное дело знаю только в теории, так что если туда набегут выпускники малярных училищ, у меня преимуществ никаких нет. - В объявлении написано, что можно без опыта и специального образования, - возразил Ажуолас, а потом вдруг осекся. – А почему насчет бабы – провал? - Да, почему это провал? – поинтересовалась возмущенная Катя. – Я, между прочим, в театральном учусь! И почему это бабы?! Мне всего 22! Бартломей принялся объяснять, да таким спокойным тоном, словно речь шла о погоде: - Я ничего не имею против того, что тебе 22, но на сегодняшний день крайний возраст для начала карьеры в шоу-бизнесе – 13 лет, а минимальный размер – четвертый. Да и рост, желательно, чтоб не ниже метра семидесяти пяти был. - Ну, знаешь! – оскорбилась Катя. – Это все слухи завистливых людей! Никогда в кино через постель не попадали! Если у тебя нет таланта, ты никогда не будешь сниматься, хоть баскетбольные мячи себе вставь и со всей съемочной группой переспи! И что нынче за мода пошла – всех в педофилии обвинять? Между прочим, очень многие современные актрисы начали свою карьеру, когда им было уже за 30! - Ну, насчет современных актрис не знаю, а лично меня мамка родила, когда ей еще 18-ти не было. Кстати, папа старше ее на 22 года. Толстоватый, алкоголеватый, у него одышка, с него пот градом льется, зато продюсер. Короче, очень удачно на роль в сериале попробовалась. Ей как раз тогда 15 было. Катя вся сжалась от отвращения. Но в то же время ей было любопытно видеть перед собой настоящего отпрыска звездных родителей. - Хочешь сказать, твои родители работают в шоу-бизнесе? – неловко поинтересовалась она. - Ага. Не знаю, слышали ли о них в России, но погугли в Интернете – Казимир и Агнешка Вьенкевич. Катя надулась – везет же! Одним с детства приходится копейки считать и выкручиваться, как уж на сковородке, чтобы прожить более-менее достойную жизнь, а другим просто повезло с родителями, и на этом их работа закончена! - Раз у тебя такие известные родители, почему ты здесь по какой-то вшивой Work and Travel, а не в Каннах на кинофестивале? – спросила она обиженно. - Сначала харизмой не вышел, а теперь староват. - Ага, и размер груди не тот, - огрызнулась Катя. - Ты зря зубы скалишь, у парней в шоу-бизнесе тоже срок годности есть, - сказал ей Бартломей серьезно. – Самый сладкий возраст – это 14-17, а потом волосами обрастаешь, как обезьяна, фигурка уже не трогательно угловатая, а пугающе шкафообразная, щечки больше не пухленькие, глазки не такие плаксиво-печальные, стрижка все короче. И не заметишь, как школьницы перестали писаться от тебя кипятком, а продюсер начал посматривать на шестиклашек. А еще очень важно на фотках хорошо получаться. - Как я! – вмешался Ажуолас и показал на телефоне свою фотографию, где он повязался бабушкиным платком специально так, чтобы уши торчали в стороны, выпучил глаза, надул щеки и при всем этом умудрился от души улыбнуться счастливой улыбкой довольного жизнью дегенерата. – А тут! Чем не топ-модель? – на следующей фотографии он стоял в профессиональной позе красавицы с обложки глянцевого журнала, по колено утопая кирзовыми сапогами в куче навоза, грациозно упираясь рукой в латанной-перелатанной рукавице в свой тощий бок, перевязанный выцветшей бабушкиной кофтой, и как бы невзначай небрежно задирая полинялую дедову фуфайку, испачканную в продуктах жизнедеятельности крупного рогатого скота. – Но это еще так, среднячок. Мантас там вообще красавец-мужчина был! Короче, корова в грязь улеглась, он ее поднял, а она ему раз – хвостом по морде съездила! - Убери свой «Колхоз интертеймент», я тут человека от мук разочарования спасаю! – попросил Бартломей, сдерживая смех. Катя хихикала – фотосессия Ажуоласа ее развеселила. Даже с поляком спорить не хотелось, несмотря на то, что он, несомненно, был очень неправ. - Ладно, завтра видно будет, когда схожу на пробы, - ответила она, и троица вернулась к телефону Ажуоласа, чтобы скоротать вечер за просмотром его эпичных фотографий. На собеседование они отправились в неразумно раннее для каникул время – в 9 утра. Эта часть Бруклина уже вовсю работала и суетилась, гудя потоками такси и полыхая жаром раскаленных на жгучем солнце невысоких многоэтажных домов. Попасть нужно было практически в самый центр Манхеттена, и все трое трепетали в болезненно-сладком предвкушении предстоящих трудностей и приключений. Начались они, когда молодые люди еще не успели попасть в метро. У нью-йоркского метро есть одна особенность: если ты спустился в любой приглянувшийся тебе переход, еще не факт, что поезд увезет тебя туда, куда тебе надо. В Нью-Йорке станции на разные направления довольно часто расположены по разным концам улицы, а то и через улицу вообще. Бартломей смекнул об этом сразу, как только справился по вывеске над входом станции, из которой они вышли вчера утром, ходит ли там необходимый им поезд. Следуя карте, он отыскал вход на противоположную станцию, и холера ей в бок! – она была закрыта на технические работы. - Пожалуйста, воспользуйтесь ближайшими станциями. Приносим свои извинения за доставленные неудобства, - дочитал Ажуолас вывеску на закрытых железными ставнями дверях. - А ничего, что одна ближайшая станция находится за Бруклинским мостом, а другая – на другом конце Бруклина? – возмущался Бартломей, изучая карту. - Ты преувеличиваешь, - засмеялся Ажуолас. – Ну что, пойдем через мост? Бартломей и Катя устремили взгляд в сторону Бруклинского моста, выглядывающего из-за угла какого-то широкого промышленного здания. Путь был неблизкий, однако что делать. - Давайте поторопимся, - сказал поляк невесело, и они пошли через широченную дорогу, разделенную прямым тротуаром, постепенно вырастающим в высоте и все ближе ведущим прямиком к Бруклинскому мосту. По этому тротуару они топали добрые полчаса и все никак не могли добраться до заветного моста. Их путь оказался значительно дольше, чем они ожидали. Распаляясь не по часам, а по минутам, заводное нью-йоркское солнце пекло их сонные головы и раскаляло воздух, мешая дышать полной грудью. «Торопитесь, дерьма куски, торопитесь! – подгоняло оно. – Весь город уже работает в поте лица, а вы тащите свои никчемные задницы, как загнанная кляча! Какого черта вы так долго спали? Если бы вы встали в семь, такого дерьма бы сейчас не было! Давайте пошевеливайтесь и делайте деньги, как все нормальные люди!» Настроение ухудшалось с каждым шагом. Начинало сосать в желудке, потому что наши герои так торопились получить работу, что даже не подумали о завтраке. На мосту уже было столпотворение. Туристы чертовски медленно перешагивали своими сандалиями, надетыми на носки, и фотографировали едва ли не каждый болт, торчащий из металлической конструкции. По велосипедной дорожке трясли булками любители активного образа жизни, видимо, имеющие достаточно средств, чтобы делать по утрам зарядку вместо того, чтобы бежать, как очумелые, на работу. Велосипедисты, законные обладатели этого куска моста, солидарно останавливались, если те мешали им ехать, или же очень аккуратно объезжали. А если же получалось так, что какой-нибудь турист засматривался на бедного художника, предлагающего потрясающего вида пейзажи Бруклинского моста, или на занятые торговцами дешевых сувениров скамейки для отдыха и по неосторожности наступал одной сандалией на их территорию, эти ярые спортсмены начинали яростно звенеть звонками и сыпать истошными «Прочь с дороги!». Иногда закричать благим матом, растолкать всех этих зевак и повыбрасывать их за перила моста хотелось и нашим героям. Драгоценное время таяло, как снежинка на ладони, а у них по-прежнему не было работы. Ну и что, что у кого-то отпуск и куча денег на путешествие в Нью-Йорк! - Итого, мы тащились до ближайшей станции ровно час, - заключил Бартломей, когда они, наконец, преодолели Бруклинский мост, перебежали узенькую дорожку, исполосованную пешеходными зебрами, и поспешили охладиться в тени площадки при парке Сити Холла. - Ну и хорошо! – попытался приободрить его Ажуолас, просто не умеющий оставаться недовольным дольше трех минут. – Зато мы на час ближе к цели! Сядем в метро, и через полчаса будем на месте. - Я на пробы не успею, - заскулила Катя, поправляя ремешки своих сандалий на неудобной высокой платформе. Ей было больно, она натерла мозоли. Ступни гудели, в коленных чашечках покалывало. Они так неслись по мосту, что Катя пару раз была близка к тому, чтобы растянуться по деревянному настилу и оказаться затоптанной толпой туристов-зевак, однако алчный дух Нью-Йорка настолько сильно въелся в их сердца вместе с лучами солнца и пропахшим мочой и псиной воздухом, что они продолжили бы бежать на поиски работы, даже если б им каждому сломали обе ноги. - Ладно, пойдем, - сказал Бартломей сурово, когда нашел взглядом вход в подземную станцию с нужной вывеской. Катя ухватилась за костистые локти парней, и они спешно направились в метро. Там их ждал еще один сюрприз, безвозвратно отнявший драгоценные пять минут. Бартломей первым провел проездной карточкой по индикатору и прошел через разблокированную вертушку из толстых металлических полос, достигающую два метра, которую обыкновенному человеку невозможно было преодолеть ни сверху, ни снизу. Оказавшись по ту сторону, поляк через решетку протянул карточку Ажуоласу: он попросился следующим на очередь, потому что не был уверен, что сумеет совладать с этим чудом современной техники под названием метрополитен. Как он и предчувствовал, индикатор показал красный крестик и до боли знакомую надпись: «Лимит пользования вашей картой исчерпан». - Не получается, - с мольбой поглядел он на Катю. - Ты не той стороной провел, - изрекла она мудро и великодушно, взяла у него карточку, провела ею по индикатору и очень сильно удивилась, узнав, что ее 22-хлетняя дружба с питерском метро пошла коту под хвост. – Он, верно, сломан! – запаниковала она, таская карточку туда-сюда в надежде, что этот противный крестик сменится зеленой стрелочкой. - Попробуйте другой турникет, - посоветовал Бартломей, нервно вцепившись в прутья решетки, разделяющей зал станции на два мира: тех, кто поедет на метро, и тех, кто всю жизнь будет ходить пешком. Однако и это не дало никакого результата. - Говорю, карточка бракованная! – вспылил Ажуолас, выхватил ее у Кати и уверенно направился к дежурной будке. – В чем дело? Мы вчера купили карточку, а она не работает! - объяснил он заседавшей там темнокожей женщине, когда она поздоровалась с ним и спросила, чем может помочь. - А вы купили ее на один день? – спросила она, подозрительно поглядев на парня. - Да нет же, на неделю! - Тогда позвольте мне на нее взглянуть. Забрав карточку и проведя ею по какому-то специальному устройству, она вернула ее Ажуоласу обратно. - С Вашей карточкой все в порядке. Дело в том, что в целях предотвращения неоплаты проезда карта блокируется на пять минут после ее использования. Подождите немного, и она заработает. - Крохоборы, мешочники! – возмущался Ажуолас, горя от праведного гнева, когда вернулся к своим друзьям и все им рассказал. – Вы представьте, они хотят, чтобы каждый из нас покупал свою собственную карточку! - Какая наглость! – усмехался Бартломей. – Где ж это видано, чтобы честный человек за проезд платил! - Нет, ну а что! – поддержала литовца Катя. – В Оушене можно было свой билетик другому отдать. Мы у турков постоянно просили. Полтинник, наверное, на поездках сэкономили! - И мы так же делали! – поддакнул Ажуолас, а потом, чуть покраснев, спросил: - Как ты думаешь, мы вдвоем в этой бандуре поместимся? - Да конечно поместимся! – кивнула девчонка с каким-то злым энтузиазмом. - Только не говорите мне, что вы собираетесь втиснуться туда вдвоем! – вскричал Бартломей, безбожно краснея. - Ждать еще целых пять минут для меня слишком жирно. У меня пробы в двенадцать заканчиваются! Вперед! Катя сама подтолкнула Ажуоласа к вертушке, провела проездной картой по индикатору и крепко обхватила литовца со спины. Тот толкнул разблокированный турникет и вытянул девчонку на другую сторону. Решетка лязгнула и намертво заблокировалась аккурат за ее миниатюрной спиной, оставив далеко позади мир безбилетного отчаяния. - Так, в следующий раз выходим на пять минут раньше, чтобы не пришлось лезть втроем, - угрюмо пробурчал Бартломей, который наблюдал за всей этой сценой сквозь пальцы. А когда два зайца вышли на перрон, оказалось, что все их старания оказались напрасными: поезд собирался подъехать только через семь минут! К счастью, на пути к их конечной цели преград больше не встретилось. Бартломей и Ажуолас высадились на своей остановке, а Катю отправили дальше в центр, передав ей проездную карточку и условившись встретиться на их станции после обеда. Адрес предполагаемого работодателя поляка располагался совсем недалеко, Ажуолас намеревался проводить его и пойти попрошайничать по кафешкам и ресторанам. - Ты знаешь, как называется этот район? – в восторге раскричался литовец, на выходе из метро прилипнув к волшебной настенной карте с надписью «Вы здесь». – Маленькая Италия! - Звучит многообещающе, - согласился Бартломей с улыбкой, и парни поднялись в город. Выйдя на поверхность, бывавший в Италии поляк обнаружил, что нью-йоркская Маленькая Италия вообще не походит на настоящую, разве что итальянские флаги натыканы везде, где ни попадя. Ниоткуда не доносится запах свежеиспеченной пиццы, а здешние пиццерии выглядят сравнительно удручающе. Хотя этому району нужно отдать должное: он очень отличался от типичных улиц Нью-Йорка. Своей тишиной и пустынностью. Пройдя пару улиц от станции метро, парни не повстречали ни одной живой души. Было светло, солнечно и как-то просторно, словно пару дней назад в этом районе произошел какой-то апокалипсис и все вымерли. Парни пришли по адресу. Их взору предстали угрюмые ступеньки, ведущие в полуподвал через резную дубовую дверь, потемневшую от времени. Над дверью в большом сером кирпиче стены была вырезана цифра «1798», а вдоль стен стояли забрызганные краской и шпаклевкой леса. - Похоже, мы действительно по адресу, - взбодрился Бартломей, убедившись, что в этом помещении наверняка должны были заниматься малярными работами. – Ну, я пошел. Ты тоже давай. Друзья распрощались и разошлись: один вниз в подвал, а второй в сторону ближайшего кафе. Когда Ажуолас свернул за угол, Бартломей спустился в низкий, полутемный, холодный и обшарпанный коридор, в котором, как и на улицах всей Маленькой Италии, не было ни души. Стены были облуплены, тут и там валялись осколки ободранной краски и известки, грудами лежали доски. Неизвестно, чем служило это старое помещение, но его точно готовили к реставрации. Бартломей подергал первую попавшуюся дверь, такую же дубовую и старую, как входная, но она оказалась запертой. Попробовал другую – то же самое. - Эй, ты что там делаешь? – вдруг раздалось за его спиной. Поляк вздрогнул и, обернувшись, увидел в проеме входной двери темный силуэт очень большого и крепко сложенного человека в рабочей униформе. Присмотревшись, он разглядел бородатого афроамериканца с руками, похожими на отбойные молотки. - Ну-ка, выметайся отсюда! – скомандовал тот басом. – Не успел сходить мусор вытащить, так сюда наркоманов нанесло! Давай пошевеливайся, если не хочешь проблем! - Мне нужен маляр, - сказал Бартломей испуганно, не до конца понимая, за что эта махина на него орет и чего от него хочет. Афроамериканец завис на пять секунд, не поняв ни единого польского слова вообще, а потом пригрозил чуть спокойнее: - Парень, мне не нужны проблемы. Если ты не уйдешь, я вызову полицию. - Мне маляр нужен! – повторил Бартломей, осмелившись подойти к рабочему. Тот освободил проход и жестом попросил поляка выйти. Тому не оставалось делать ничего другого. Выйдя на яркий солнечный свет просторной Маленькой Италии, он тут же пожалел, что спровадил Ажуоласа. - Маляр, пан меня понимает? – он снова попытался достучаться до темнокожего рабочего, невозмутимо запирающего дверь на замок. – Маляр! Стены красить, ну! - Парень, я не говорю по-итальянски, - ответил афроамериканец, совсем уже успокоившись после того, как сообразил, что бедолага не наркоман, а заблудившийся иностранец. – Метро вон там. Там ходят полицейские, они тебе помогут. - Маляр мне нужен! – вскричал Бартломей отчаянно и попытался изобразить процесс покраски стен как можно виртуознее. - Парень, я простой уборщик, я ничем не могу тебе помочь! Ладно, доведу тебя до метро, а дальше, извини, сам, у меня работы по горло. - Я тоже хочу работу! – захныкал поляк, когда черная ручища, не терпя никаких возражений, заграбастала его за шиворот и потащила тем же путем, каким он сюда пришел. Переждав на станции полчаса, чтобы уж наверняка, Бартломей робко высунул нос обратно на светлые улицы Маленькой Италии и крадущимся шагом незадачливого карманника вернулся на то место, откуда его выгнали. Темнокожего рабочего след простыл, а загадочная дубовая дверь была заперта наглухо. Рассудив, что до обеда здесь никто ничего красить не будет, поляк пошел гулять в произвольном направлении. А Катя тем временем сидела на краю кожаного диванчика в приемной агента, ведущего кастинг на роли в известных американских сериалах, и шепотом репетировала текст. К ее удивлению, желающих на пробы собралось совсем немного: один мужчина и парочка женщин, одна из которых была колоритной афро-американкой слегка пропитого и одутловатого вида в ярко-розовой майке и цветастых лосинах. Несмотря на свой несколько непрезентабельный облик, она выглядела очень уверенно и вообще не учила текста. «Поди, на главную роль еще претендует», - в мыслях злорадствовала Катя, всеми силами стараясь сосредоточиться на своих словах. Вообще, все происходящее протекало настолько легко и гладко, что в это с трудом верилось. Во-первых, оказавшись в здании, Катя очень удивилась, не увидев регистрационной стойки с надменной секретаршей, которая бы поинтересовалась у нее, к кому она направляется и назначен ли ей прием. Вместо этого глазам еще не успевшей повидать видов русской девчонки предстало вполне себе обыкновенное фойе заурядного здания, в котором располагалось множество офисов, специализирующихся на всевозможных услугах, каких в России тысячи. Единственное, что отличало это фойе от российского, - оно было просторным, с высоким потолком, и красиво обделано мрамором и лакированным деревом, совсем как в американских фильмах, которые показывают по телевизору. Возможно, под потолком даже висела роскошная хрустальная люстра, но Катя как-то не додумалась его разглядывать, потому что поторопилась к лифту – вокруг не было видно ни одной лестницы. Поднявшись на второй этаж, она отыскала офис своего агента, поздоровалась с секретаршей, та выдала ей текст и указала, куда идти и после кого. После той колоритной афроамериканской женщины, которая к этому времени уже успела сходить в кабинет агента и выйти оттуда с невозмутимо спокойным и по-прежнему уверенным видом. «Ну, покажи, чему тебя научили!» - подбодрила себя Катя и юркнула в еще не успевшую закрыться дверь. Кабинет для кастинга выглядел как-то подозрительно обычно. Не было ни камеры, ни оператора, ни микрофонов. За столом сидел полный мужчина средних лет с пышной седоватой шевелюрой и безразличными глазами. Он без особого энтузиазма поздоровался с Катей, предложил сесть и сразу же попросил читать текст. Текст, кстати, был весьма киношного содержания: некая барышня негодовала о том, что ее муж или бойфренд больше заботится о своей мамочке, а не о ее чувствах. - Она вмешивается в каждую секунду нашей жизни! Она исп… ортила… – с чувством начала читать Катя, но вдруг услышала как бы со стороны, как странно звучит ее голос, как ломаются так безупречно, как ей казалось, отточенные шепотом фразы, и начала волноваться. – Каждый божий жень… день… ты живешь в мыжлях, сто… - ошибки в произношении налипали одна на другую, как снежный ком. Катю так сильно это беспокоило, что она забыла обо всех паузах и интонациях и ее голос задрожал, как у школьницы, поступающей в театральный. - Простите, - сдалась Катя, в конце концов, - можно я начну заново? - Все в порядке, - однако, поддержал ее спокойной, доброжелательной интонацией агент, - продолжайте. И Катя продолжила. Дрожащим голосом, с ужасающим русским акцентом, чуть не плача от волнения и стыда, она читала текст с листка и изредка поднимала мокрые глаза. - …А кто подумает о моих чувствах? Кому интересно, что чувствую я?.. Она даже не поняла, чем закончился этот текст, просто прочитала слова срывающимся от подкатывающих рыданий голосом, уронила листок на колени и набрала полную грудь воздуха, чтобы хоть малость успокоиться. Позор закончился – это самое главное, а то, что она провалила пробы, ей стало ясно, как день, еще в первую секунду, когда она открыла рот. Теперь ей не хотелось ничего другого, кроме как уйти отсюда поскорее. - Спасибо, - сказал агент тем же спокойным и доброжелательным тоном, от которого Кате стало намного легче, и вдруг протянул ей какой-то лист с графиком. – У нас есть роли для массовки в «Сплетнице», эпизодические роли в «Тайной жизни Нью-Йорка», «Виолетте», ну, и парочка ролей второго плана в некоторых других сериалах. Я дам Вам номер телефона, позвоните по нему сегодня часов в пять, а дальше Вам скажут, что делать. Агент начеркал несколько цифр на визитке и протянул Кате с тем же безразличным видом, с которым ее встретил. Она взяла карточку дрожащей рукой, сбивчиво поблагодарила, попрощалась и пулей вылетела из кабинета. На автомате вернула секретарше пробный текст и покинула офис. Лишь в коридоре до нее дошло, что только что произошло. Сердце бешено колотилось от радости и сладкого волнения. «Меня пригласили сниматься в кино!» - завопила она про себя. «Мне предлагают роли в американских сериалах!» Счастливые ноги, не ощущая боли и дискомфорта от неудобной обуви, понесли ее обратно к лифту, как на мягком облаке. «Не может быть! Я же так волновалась! Я думала, я все завалила! Мне так стыдно!» - думала Катя, кусая пальцы в ожидании, когда откроется дверь. «Нет, мне просто не верится!» С ней вошел стройный мужчина в деловом костюме и с дипломатом под мышкой. - Я смотрю, у тебя все получилось? – сказал он Кате весело. - Д-да… - ответила та, смущенно пряча глаза, и больше они не заговорили. Она не помнила, как вышла из здания. Помнила лишь то, что уходила по тротуару прочь и все оглядывалась с благодарной мыслью: «Я буду сниматься в кино!» После обеда все трое встретились, как условились. Бартломей так и не дождался ни маляра, ни каких-либо других рабочих. Единственное, что с ним случилось хорошего, - это обнаружение весьма добротной, и, как оказалось, самой старинной в Нью-Йорке, лавки художника. Ажуолас обошел почти все кафешки и пиццерии по правую сторону Маленькой Италии, познакомился с кучей менеджеров, самые сердобольные из которых даже дали ему адреса близлежащих ресторанов, которым требуются официанты. В итоге, в ближайшее время Ажуоласу пообещали сделать около двадцати звонков, и теперь он терялся в догадках, куда ему собираются звонить, если никто не удосужился взять у него номер телефона. - А мне сказали самой позвонить! - похвасталась Катя, продемонстрировав визитку. - Ну, хоть кому-то из нас повезло, - искренне поздравили ее парни, и троица двинулась на свой поздний завтрак с чувством выполненного долга. - Что делать будешь? – спросил Ажуолас Бартломея, когда они уже сидели в ближайшем Макдоналдсе за стаканчиком кофе и горячим бигмаком. - Вернусь туда завтра, дождусь кого-нибудь, - ответил поляк. – По всему видно, что там реконструкция идет. Леса стоят. Должен же кто-то, в конце концов, появиться! Знал бы я английский, спросил бы у этого бугая, что там происходит. Подождешь со мной завтра? - Может, наймешь меня личным переводчиком, и я не буду париться насчет официанта? – пошутил Ажуолас и тут же весело продолжил, не дав Бартломею ответить. – Ладно. Потом загляну еще раз в самые подающие надежды кафешки, поинтересуюсь, почему мне обещали позвонить и не позвонили. Возьму их изводом. А если не прокатит, подамся в другую сторону, там я вообще не валялся. - Хи-хи, а я завтра уже буду сниматься в сериале, - все не могла собою нагордиться Катя, интеллигентно перебиравщая пальчиками золотистые кусочки картошки-фри. - Не торопись. Прежде, чем где-то сниматься, ты дожна подписать контракт, где будут четко прописаны все условия, - сказал ей Бартломей наставительно. – Если не предлагают никакого контракта – это сто процентов развод. И внимательно ознакомься с каждым пунктом прежде, чем подписывать, если не хочешь нарваться на неприятности. - Понятно, понятно, - отмахнулась Катя, закатив глаза: спасибо, конечно, этому шепелявому парню, речь которого она с трудом понимает, за заботу, однако зачем кому-то понадобилось ее обманывать? Это же Америка! После трапезы они отправились в хостел. Гулять, развлекаться и бегать по достопримечательностям как-то не хотелось. То ли устали, то ли не выспались, то ли чересчур сосредоточились на мыслях о работе. И их чувства вполне оправданы – о каком веселье может быть речь, когда твои денежные сбережения приказали долго жить, а ближайшая зарплата – это тайна, покрытая мраком? Ажуолас, который в самом начале своих американских каникул был без ума от Нью-Йорка и так сильно мечтал туда попасть, вдруг потерял к нему всякий интерес, намеревался завалиться спать средь бела дня, а вечер скоротать за поиском других вакансий в Интернете – и это когда через мост бурлила волнующая жизнь Манхеттена! А Катя вся трепетала от волнения. Ей не терпелось дождаться пяти часов вечера и позвонить по заветному номеру, наскоро начерканному на визитной карточке, которую она уже успела измять – все никак не могла выпустить ее из рук, словно та была синей птицей счастья завтрашнего дня. Катя жутко беспокоилась. Ей было и страшно, и сладко, и интересно. От одной мысли о предстоящем звонке у нее замирало сердце и немели ноги. Она жаждала, чтобы побыстрее наступил вечер, и в то же время молила про себя, чтобы минуты не бежали так быстро – вдруг она не поймет, что ей скажут? Вдруг не ответят? Вдруг она вообще неправильно наберет номер? Она же не знает, как звонить по Нью-Йорку! Однако назначенному часу рано или поздно суждено было наступить. Ровно в пять Катя, не дыша, спустилась в фойе и на ресепшне попросила разрешения позвонить с местного телефона. Смена вчерашней девушки уже закончилась, на ее месте был парень. Он любезно откликнулся на просьбу Кати, не содрав с нее ни цента, и помог набрать номер. Через пару гудков мужской голос выдал стандартное американское приветствие, и Катя сбивчиво объяснила ему, что прошла пробы на роль в сериале и агент сказал позвонить по этому номеру. - Прекрасно! – отозвался мужской голос безучастно. – Когда Вы сможете прийти на фотосессию? Как насчет завтра в десять? Катя слегка обалдела и переспросила, надеясь, что ей послышалось: - Фотосессию? - Именно. Если Вы не возражаете, я записываю Вас завтра на десять утра. Я беру двести долларов в час. Как Ваше имя? Катя вытаращила глаза и уставилась в коробку стационарного телефона невидящим взглядом. - Я, наверное, ошиблась, извините, - пробормотала она и повесила трубку. - Что-то не так? – поинтересовался парень на ресепшне, из вежливости притворяясь обеспокоенным. - Нет, все в порядке, - ответила Катя и пошла наверх. Прежде, чем обвинять его в неправильно набранном номере (в чем она очень сильно сомневалась), девушка решилась на отчаянную вещь – посоветоваться с поляком: то-то он все пытал ее по поводу прослушивания, то-то постоянно тыкал носом, что так не должно быть! - Так не должно быть, - сказал он снова, когда Катя все ему рассказала. – Ты не спросила, как эта фотосессия связана с кастингом? - Нет, - покраснела та с досады. – Я так офигела, что мне не ума… - По-хорошему, на кастинге ты должна была говорить в микрофон, тебя должны были снимать на камеру. Эти записи потом просматривают и из них выбирают подходящего актера. Вот так сразу тебе никто не скажет: «Окей, главная роль твоя». - Ты мне это уже десять раз за сегодня сказал! Лучше объясни мне, что только что произошло! - Утверждать, конечно, не буду, но похоже на развод один в один. Типа: «Вы – просто лицо нашего товара, снимитесь в нашей рекламе! Только сперва небольшая формальность – пройдите фотосессию, мы Вам даже подходящий фотосалон посоветуем…» А фотосессия в фотосалоне, конечно же, не бесплатная, а потом и салон, и агенство куда-то чудесным образом исчезают. Знаешь, сколько у нас за последний год таких случаев было? И все равно ведутся! - Я еще не повелась! – обиделась Катя, заранее настроенная в штыки против отповеди поляка, да еще и вдобавок посчитавшая, что последняя его фраза брошена в ее адрес. - Я про тебя вообще ничего не говорю! – возразил тот. – Я, может быть, даже не прав, кто знает! Может быть, а Америке кастинги по-другому проводят, не как у нас. Может, там актеров действительно по фоткам отбирают, но опять же – 200 баксов выложишь, а где гарантия, что тебе наверняка дадут роль? Тебе таких гарантий никто не давал, а 200 баксов для безработного студента – это очень даже приличная сумма. Но решать, конечно же, тебе. Только предупреждаю – если что, не рассчитывай, что мы будем оплачивать твою койку, покупать тебе еду, а плату с тебя брать натурой. От последних слов Катя задохнулась, вспыхнула, как спичка, и густо зарделась. Она была оскорблена с ног до головы, да только оскорбило ее вовсе не то, что поляк заговорил о таких непристойных вещах. Еще и литовец, этот прыщавый скелет на батарейках, услышав последние слова, засмеялся, как чайка, над своим ноутбуком! - На себя посмотрите! Красавцы нашлись! – закричала Катя, сгорая от стыда и праведного гнева. – Да я бы с вами не стала, даже если б вы остались единственными мужчинами на планете!.. - Все-все, мы поняли, мы обиделись всеми фибрами души, дальше можно не ругаться, - беззлобно хихикал Бартломей, сам не подозревавший, что доведет ее до белого каления своим вполне серьезным и рациональным предупреждением. - Тебе смешно, а мне как бы реально обидно! – вдруг выдал ему Ажуолас, слегка возмутившись. – И так всю жизнь чучело чучелом, а тут еще заявляют, что я не сгожусь даже в экстренных случаях! Поляк закатил глаза. - Объясни мне тогда, чучело, как ты умудрился у меня всех девок отбить? - Кого это я у тебя отбил?! - Вот-вот, ты даже имен их не помнишь! А на некоторых из них я, между прочим, собирался жениться! - Бартек, не сочиняй! Постоянно обвиняет меня в том, что я у него кого-то увел, - пожаловался он Кате, – а я в упор ничего подобного не помню! - Ничего, я тебе как-нибудь отомщу, сразу вспомнишь, - погрозился Бартломей, шутливо приподняв бровь. - Ага, если еще появится, на ком мстить! А то я нарочно начну твоих девок уводить, а своих заводить не стану! «Какая девушка захочет встречаться с такими придурками?» - хотела вставить реплику Катя, но воздержалась: во-первых, не хотелось ссориться, во-вторых, ей нужен был Ажуолас и его компьютер, чтобы поискать другое актерское агенство. На следующий день парни встали очень рано, почти затемно. Бартломей хотел вовремя попасть на вчерашний объект реставрации в надежде застать там рабочих. Ажуолас, как и обещал, согласился сопровождать его в качестве переводчика. Катя осталась спать в хостеле. Ей некуда было торопиться. Вчера вечером Ажуолас раздобыл-таки для нее парочку номеров, и с десяти утра девчонка собиралась начать обзванивать агентов. Неохотно просыпающиеся улицы летнего Бруклина еще не наполнились гомоном спешащей на работу толпы. Расплавленные от жары, выметенные тротуары были пусты. Лишь старый чернокожий дворник с седой курчавой бородой энергично собирал разбросанные газеты в большой черный мешок для мусора. Тяжелые лучи предрассветного солнца заливали Бруклинский мост, лениво и неласково пробивались сквозь щели между угрюмыми корпусами промышленного здания. Бартломей и Ажуолас с усилием перетаскивали свои еще спящие ноги к зебре, ведущей к вымощенной тропе на мост. - Ранние вы пташки, ребятишки! – сказал им дворник бодро и приветливо, когда парни прошли мимо него. - Да, и немного сонные, - с вялой улыбкой ответил Ажуолас. – Из-за этих технических работ на станции пришлось встать ни свет, ни заря. - Хе-хе. Да, из-за этих работ мне тоже приходилось подолгу дожидаться автобуса, чтобы добраться сюда аж из Бронкса. Но теперь, когда станция в порядке, вы даже успеете выпить кофе. - Я правильно понял, что он сказал, что станция заработала? – подергал Ажуоласа засыпающий на ходу Бартломей. - Ну, во-первых, он сказал, что сюда из Бронкса – то есть, через Манхеттен – ходят автобусы. - Даже так? Тогда ты мне теперь скажи, зачем мы вчера битых два часа тащились по этому мосту туда-обратно, если можно было немного пошевелить мозгами и сесть на автобус?! В этот раз было решено однозначно ни по какому мосту не идти, а вернуться в начало улицы и убедиться, что станция снова работает. И это была чистая правда – станция работала! Раз уж получилось урвать свободный часок, счастливый Ажуолас предложил вернуться в хостел и еще немного поспать, но Бартломей был неумолим, он хотел получить работу маляра, во что бы то ни стало. К счастью наших героев, на этой станции были обыкновенные турникеты, через которые можно было легко перепрыгнуть. Однако к несчастью оказалось, что Ажуолас сделал это, спросонья не заметив полицейского, который стоял неподалеку как раз для того, чтобы пресекать подобные безобразия. - Молодой человек, вернитесь и заплатите за проезд! – крикнул он нарушителю вдогонку. Но Ажуолас сделал вид, что не слышит, и в ускоренном темпе поспешил на перрон. Увидев, что простое человеческое предупреждение на наглеца не действует, полицейский положил руку на кобуру пистолета и двинулся за ним широким угрожающим шагом. - Ну вот, сейчас штраф выпишет, - прошептал Бартломей, наблюдая за неумолимо приближающимся стражем порядка большими перепуганными глазами. Ажуолас нервно теребил пуговицу на рукаве, постукивал ступней по желтой оградительной линии, нарисованной густым слоем краски, и посматривал на табло прибытия поезда – протянуть бы еще минуту! - Молодой человек, Вы слышали, что я Вам сказал? – прикрикнул полицейский на литовца, когда был уже в пяти шагах от него. – Вы нарушаете правила пользования метрополитеном. Оплатите проезд, или я выпишу Вам штраф! В последнюю секунду цепкий взгляд Ажуоласа ухватил табличку «На рельсы не спускаться! Опасно для жизни!», и литовец схватил Бартломея за плечо. - Не приближайтесь, или я столкну его на рельсы! – отчаянно крикнул он полицейскому в ответ. - Чего?! – взвизгнул обалдевший поляк. - Парень, не делай глупостей! – тут же остолбенел полицейский. – Все хорошо, успокойся! Отпусти его и отойди от платформы! - Стойте там, или ему конец! – потребовал Ажуолас еще более угрожающе. - Я стою, я стою! – отозвался полицейский, побледневший, как смерть, и даже чуть согнул коленки, будто собираясь присесть на корточки. – Смотри, я стою здесь! Пожалуйста, отпусти парня и отойди от платформы! Однако вместо того, чтобы послушаться и отпустить Бартломея, Ажуолас толкнул его в открывшуюся дверь подъехавшего поезда. - Чуть не влипли! – захохотал он, уже отъезжая от платформы. – Ты это видел? - Без комментариев, - ответил поляк, усаживаясь в кресло и глядя на своего находчивого товарища одновременно с умилением и бесконечной жалостью, словно тот был самым безнадежным на свете человеком с умственными отклонениями. На место они прибыли слишком рано. Настолько рано, что даже леса на объекте реставрации были убраны. Не знай парни, что вчера они стояли на этом самом месте, не зайди Бартломей вовнутрь и не увидь ремонт воочию, сейчас бы они ни за что не догадались, что в этом полуподвале велись какие-то работы – больно уж обычным и вполне аккуратным это зданьице выглядело. И все-таки они пришли так рано, что по прошествии целых двух часов не появилось никаких лесов и ни одного рабочего. - Может быть, у них сегодня выходной? – предположил усталый Ажуолас, наивно подняв брови и жалостливо поглядев на Бартломея. Маленькая Италия продолжала спать, несмотря на то, что ее светлые улицы заливало горячее солнце. Перевалило за десять часов утра, суматошный Нью-Йорк уже вовсю носился по делам и обрывал телефоны деловых партнеров, а тут была тишина, пустота и обширная разгонная полоса для подленькой мысли: «Что-то здесь не так». - А в объявлении не было номера телефона этого маляра или хотя бы его электронной почты? – спросил Бартломей уже без всякого энтузиазма в голосе. - Нет, только имя и этот адрес. - Ну, здорово, конечно. Всю жизнь можно здесь просидеть и прождать неизвестно кого. - Здесь же что-то делали, ты сам видел. Надо еще немного подождать или прийти завтра. Ажуолас попытался подбодрить хмурого друга, улыбнуться ему, но сосущая боль в голодном желудке искривила его улыбку. Он смущенно опустил взгляд и надавил ладонью на живот, чтобы заглушить урчание. - Есть хочешь? – сказал Бартломей, сразу обо всем догадавшись. – Пойдем съедим что-нибудь, выпьем кофе. У нас от этого кофе, правда, скоро сердце остановится или печень откажет – мы его за эти два дня столько уже выпили! С изможденным видом они опустились на стулья за столиком первой попавшейся пиццерии, которая обещала кусочек горячей домашней пиццы, густо посыпанной сыром, всего за три доллара. Результат обманул все ожидания. Во-первых, взяли с них не три доллара, а пять с копейками на брата. Во-вторых, кусочек пиццы был явно куплен в ближайшем супермаркете. Может быть, его действительно испекли здесь, но жесткость сухой лепешки, скупо разбросанная по ней колбаса, три щепотки тертого сыра и парочка черных маслиновых колечек, которые Ажуолас и Бартломей ненавидели всеми фибрами души, напоминали зачерствевший снек из университетского буфета. - И все же пиццы лучше, чем у пани Эгле, я никогда не ел, - сказал поляк, через силу давясь сухим безвкусным куском. – Меня даже итальянская так не впечатлила, когда я в Италии был. В настоящей, не в этой. Ажуолас, зардевшись от похвалы, смущенно заулыбался. - Дело в том, что у мамы есть секрет, который передается из поколения в поколение в каждой литовской семье, - сказал он, придавая значимость каждому своему слову. – Полбанки майонеза, и даже кусочек старого хлеба покажется деликатесом! Бартломей засмеялся. - Ну, нет, не в этом дело, - возразил он. – Вот это орудие убийства (повертел пальцами недоеденный кусок) хоть во всю банку из-под майонеза окуни, оно останется сухим, как в подводной лодке. А у пани Эгле сочно получается. - Это все из-за масла, - вдруг вклинилась в разговор официантка, которая принесла парням их невкусные куски, а теперь якобы была занята протираением соседних столов. – Народ здесь просто помешан на обезжиренном питании, масло почти не использут. Только все равно жирные ходят, как гуси. Бартломей и Ажуолас не удержались и окинули внезапную собеседницу мужским оценивающим взглядом: она была миленькая блондинка, высокая, тоненькая, длинноногая, хрупкая, пости прозрачная, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала модель – мощным, приземистым американкам до нее, действительно, как до Луны пешком. - Ты тоже по этой дурацкой программе? – заулыбался Ажуолас от счастья, что с ними заговорила такая красавица, да еще и по-польски. - По какой программе? – не поняла та, похлопав выразительными серо-голубыми глазками. - Ну, по Work and Travel. - Впервые слышу. Я к жениху приехала. Но так получилось, что не сошлись характерами, а в эту помойку Лодзь возвращаться неохота, вот и начала работу искать. Глядишь, и осяду здесь. - Мы тоже работу ищем. Оседать, конечно, не собираемся, но до октября, пока программа не закончится, надо на что-то жить. - Да не гоните! Здесь же так классно! Вы до октября вообще забудете, что есть такая деревня под названием Польша! Услышав последние слова, Бартломей чуть покраснел от злости, но сдержался и галантно кашлянул. Ажуолас уныло улыбнулся новой знакомой: - Не факт, что мы вообще до октября протянем, если будет такой же напряг с работой. Кстати, тут недалеко есть такое здание, может, ты видела. Его красить собираются или еще чего. Вчера леса стояли, сегодня уже нет. Так вот, там вообще что-нибудь делают? Девушка закатила глаза, задумавшись, и ответила, приложив изящную ручку к нежной груди: - Ребята, честно, я не знаю, я тут второй день всего. С работой, действительно, напряг. Сама не ожидала, что меня сюда возьмут. И то, на испытательный срок. - Может, еще кто нужен? – спросил Ажуолас с надеждой в заблестевших глазах. - Не знаю. Хочешь, свожу тебя к хозяину? Он тебе все скажет. У тебя с английским порядок? - Полный. - Тогда пойдем. Бартломей остался в одиночестве ровно на три минуты. Ажуолас возвратился с грустной физиономией и вконец опустившимися руками: хозяин пиццерии, толстый низкорослый американец с примесью араба, ответил отказом, едва на него взглянув. - Ну, ничего, - успокаивала литовца официантка. – Мне повезло, и тебе повезет. Кстати, - она вспомнила о грязной посуде, оставленной ее новыми знакомыми, - о работе забывать нельзя, а то вышвырнут. Срок-то испытательный. Сбегав за подносом, она уложила на него две тарелки, пару вилок и ножей, опустошенные кофейные чашки на блюдечках, тройку использованных салфеток – и с трудом подняла эту непосильную ношу своими слабенькими тоненькими ручонками. - Тебе, может, помочь? – поинтересовался Бартломей, скептически наблюдая за ее потугами. - Нет, ни в коем случае! Мне за это как бы деньги платят. Вцепившись покрепче никогда не знавшими физического труда пальчиками в треклятый поднос, оттягивающий руки едва ли не до пола, официантка двинулась в сторону мойки и даже сумела преодолеть пару метров, прежде чем этот несчастный поднос рухнул на пол и осколки посуды покатились под столы. - Твою мать… - выругался Бартломей, с позором прикрывая глаза рукой и наблюдая за происходящим сквозь пальцы. - Из зарплаты вычтут… - вымолвил Ажуолас с ужасом в голосе. - Пойдем отсюда, пока хозяин не прискакал, - торопливо засобирался поляк. – Не хочу смотреть, как он будет ее отчитывать. Паненько, чаевые потом забери! – крикнул он девушке, бросив на стол три доллара, а Ажуоласу шепнул: - Хотя мне кажется, что она будет расплачиваться не деньгами. - Тебе всегда так кажется! – буркнул ему литовец с укором, и они ушли. Настроения не было абсолютно никакого. Перспектива куковать в Нью-Йорке без работы и, соответственно, денег ввергала Ажуоласа в жестокую меланхолию, граничащую с легкой истерией. Обойдя с Бартломеем пару-тройку кафешек и получив отказ, он не на шутку психанул. - Мне кажется, здесь искать работу в ресторанах бесполезно, - успокоил его поляк. – Ты видишь, что здесь совсем нет людей? Я думаю, лучше поискать в центре, там полно голодных туристов. Ажуолас сразу повеселел от этих слов, и друзья со всех ног бросились в ближайшее метро. Проскочив зайцем через турникет и чудом не нарвавшись ни на какие неприятности, они сели в поезд и отправились на центральный автовокзал – единственное место, которое они знали в центре. Парни так бы и доехали до места назначения без приключений и происшествий, если бы на предпоследней станции в их вагон не завалился старенький чернокожий бомжик в грязной белой майке, щупленький и с обвисшим круглым пузиком. Безбашенный черт подошел к первому попавшемуся вертикальному поручню и стал крутиться да извиваться вокруг него, словно это был шест для стриптиза, при этом сопровождая свой танец хрипло-булькающим пропитым напевом скабрезного содержания, от которого половина вагона надрывала пупки. - О чем он поет? – испуганно шепнул Бартломей Ажуоласу. - Не могу понять, - ответил тот, дико глядя на чернокожего героя метрополитена. Когда тот закончил представление, вагон взорвался бурными овациями. Старику осталось только пройтись по ряду, собрать у впечатленной публики денежное вознаграждение и исчезнуть на подоспевшей тика в тику остановке так же экстравагантно, как и появился. - Это что за твою мать? – произнес Ажуолас, уже выйдя из вагона. Он выглядел удивленным, однако не в самом хорошем смысле этого слова. - Жрать захочешь – и не так раскорячит, - усмехнулся Бартломей чуть более спокойно: в варшавском метро ему тоже доводилось поглядеть на оригинальных личностей – не таких виртуозных, конечно, но все же. - Я, конечно, все понимаю, но вот так запросто, ни стыда, ни совести, люди смотрят… - продолжал свои несвязные возмущения литовец, житель сдержанной и не особо склонной ко всяким выходкам страны, затем на секунду замолчал и осведомился у поляка: - Как ты думаешь, а у меня так получится? - Я думаю, ты еще найдешь нормальную работу, - закатил тот глаза, и они сразу же отправились на ее поиски. Бартломей был прав: в центре города яблоку негде было упасть – так много счастливых туристов решило потратиться этим летом на недельку-другую в Нью-Йорке. Одни спорили на французском и крутили во все стороны карту, другие молча семенили за гидами, третьи глазели на витрины роскошных бутиков, четвертые, как шпроты, тесно забивались в крошечные магазины сувениров. Вдоль каждой улицы центрального района через раз были натыканы кафе, ресторанчики и прочие забегаловки совершенно разного разлива: суши-бар, смузи-бар, вегетарианское кафе, низкокалорийная и обезжиренная кухня, китайский ресторан, фаст-фуд, мексиканские лавки… Туристы шли конвейером, официанты сбивались с ног, посудомоечные машины искрились и дымились от зашкаливающего напряжения, повара матерились, на чем свет стоит, уборщики не успевали мыть туалеты и пополнять запасы туалетной бумаги и бумажных полотенец… Однако ни одной душе не требовалось лишней руки, которая была готова за гроши чистить лук, носить помои, мыть посуду и оттирать грязные унитазы!!! - Да что это! – отчаянно взвыл Ажуолас, устало приземлившись тощим задом на крыльцо третьесортной кафешки, которую был вынужден покинуть ввиду категоричного отказа. - Прошу прощения, здесь нельзя сидеть, - тут же подлетел к нему чернокожий охранник в добротной униформе, которая, по-видимому, стоила дороже, чем вся кафешка, которую он охранял. - Я кому-то мешаю? – огрызнулся Ажуолас, распрощавшийся с последними остатками позитивного настроения и хороших манер. - Пойдем! – разумно поднял его под белы рученьки Бартломей, который не хотел никаких дополнительных приключений на их многострадальные пятые точки. - А всего каких-то сто лет назад скажи кому, что черный белого с крыльца сгонит, умрут со смеху! – ворчал литовец, слабенько сопротивляясь рукам поляка. - Угомонись, - вздохнул тот и хотел усадить друга на какую-нибудь скамейку, чтобы тот немного отдохнул и остыл, но никаких скамеек поблизости, увы, не оказалось. – Постой здесь и никуда не уходи! - приказал Бартломей, поставив Ажуоласа у доски меню, изрисованной разноцветными мелками, рядом с мексиканским кафе, в котором они десять минут назад безуспешно попытали счастья, - от меню-то его вряд ли кто отгонит. Отлучившись на три минуты к одинокой продавщице фруктового льда, запримеченной еще пару ресторанчиков назад, Бартломей вернулся с двумя маленькими стаканчиками сладкого разноцветного счастья, одно из которых протянул своему страдальцу другу. - Поешь и успокойся, ничего страшного пока не случилось, - сказал поляк сурово. - У меня скоро деньги закончатся, – пробормотал Ажуолас, скуксившись, и, сопя, как маленький, отправил в рот ложечку с лакомством. - Да неужели? Ты за эти два дня даже сотки не потратил, а на карточке у тебя еще полторы тысячи. Дядя Изя, такими темпами скоро я у тебя занимать начну под проценты. - Тебе все шуточки. Ты только скажи, тебе родители каждую неделю по пять тысяч кидать будут, а мне эти полторы до самого октября. - Не говори ерунды! – вспылил Бартломей. – Я не собираюсь тратиться, как сумасшедший, я знаю, как родителям эти деньги достаются! Поднажмем немного, и найдем работу. Эта мурочка из пиццерии как-то же нашла. Так что доедай и поехали домой. Может, в Интернете новые объявления появились. Ажуолас насилу взбодрился, повеселел, постарался прогнать плохие мысли, которые в последнее время просто одолевали его не привыкшую к напряженным раздумьям голову. А дома, как они теперь называли хостел, в котором временно поселились, их ждал сюрприз, который и вовсе развеял его пасмурное настроение, - случайно пробегавшая мимо метро счастливая Катя на своих гигантских платформах и с худыми руками, обвешанными пакетами с едой вместо браслетов. - Ой, я не думала, что вы так рано, только-только из магазина… - пролепетала она растерянно и смущенно, но все же подобралась, лучезарно улыбнулась и потрясла пакетами. – Гуляем, мальчики! У меня сегодня будут съемки, поэтому я вас угощаю! - Как здорово! – присвистнул Бартломей и галантно предложил ей помощь, которую Катя снисходительно приняла. – Кто-то оказался любителем нулевого размера? – поинтересовался поляк ехидно, как только пакеты очутились у него. Ажуолас закатил глаза. Катя вспыхнула и раскраснелась от злости. - Почему ты такой вредный?! – взвизнула она, больно треснув Бартломея в плечо. – Ты знаешь, что только несостоявшиеся в жизни и неуверенные в себе мужчины считают, что все женщины продажные? Отдай пакеты, ты с нами не гуляешь! - Разбежался. Просто так я их у тебя отобрал, что ли? Не знаю, как с остальными мужчинами, а я тебе говорю, как мужчина, немного разбирающийся в делах шоу-бизнеса. Не бывает такого, чтобы съемки проходили в тот же день, что и пробы. Если только массовка на ток-шоу, но там и проб не проводят. Давай колись, на что подписалась? - Ничего ты не разбираешься в шоу-бизнесе, мужчина недоделанный! - ответствовала Катя гордо. – Я, действительно, не проходила никаких проб. Просто позвонила. Оказалось, что для молодежного сериала о студентах, который собираются выпустить к началу учебного года, срочно требуется массовка, неважно какой внешности, с каким актерским опытом и так далее – чисто помелькать перед камерой в стенах нью-йоркского университета. Вполне хорошее начало для актерской карьеры, не так ли, гуру шоу-бизнеса? Или, по твоим понятиям, сниматься надо сразу в главной роли в фильме на премию Оскара? - Да это же замечательно! – вмешался Ажуолас, пока Бартломей не наболтал очередной порции грубостей, - он-то за Катю был искренне рад. – Очень многие актеры начинают с маленьких ролей, а потом становятся мировыми звездами! И твои съемки начнутся прямо сегодня? - Да, в семь вечера нужно быть в студии. Там подпишем договор, нам объяснят, что делать, загрузят в автобус и повезут в университет. - Вот это я понимаю! Сразу раз – и работай, без всяких! Не то, что «мы вам перезвоним», «придите, пожалуйста, через неделю», ля-ля-ля… - А чего так поздно-то? – испортила радостный настрой Ажуоласа настороженная морда Бартломея. - Ну, действие происходит вечером, - бросила Катя снисходительно. - Надеюсь, это не действие порнографического характера, происходящее между профессором и студенткой? Ажуолас и Катя синхронно взвыли. Даже литовец возмутился: - Ты в последнее время можешь думать о чем-нибудь другом? - Шановни паньство, мы люди взрослые, - невозмутимо парировал поляк. – Съемки в ночное время обговариваются заранее и прописываются в контракте, который, как вы уже знаете, подписывается задолго до съемок, а не перед. Скажи мне, тебя спросили, совершеннолетняя ли ты? - Спросили. - Просили рассказать о себе? Спрашивали, как ты выглядишь? - Нет. Бартломей хмыкнул, подумал немного и, кажется, отступился. - На будущее, - сказал он Кате серьезно, - такие вопросы любят задавать работники порноиндустрии – те, что снимают видео или отправляют девушек танцевать в барах. Если столкнешься, будь начеку. И все-таки, не нравится мне это. Вот так сразу, без проб, без доровора, – и на съемки в ночное время. - Да Господи! – захохотала Катя. – Сериал у людей горит, понимаешь? Выпускать уже через два месяца, а первая серия еще не снята! - Ай, ладно, решай сама, не маленькая, - махнул рукой поляк, окончательно сдавшись. - Ой, благодарю-с премного, Ваше высокоблагородие, что соблаговолили позволить мне решать самой! И чтобы придать своей остроте еще больше выразительности, Катя на ходу попробовала совершить изящный реверанс. Но поскольку они шли вниз по крутому склону, она хорошенько споткнулась на своей высокой платформе. От полета кувырком вдоль всей улицы ее спас Ажуолас, за локоть которого она инстинктивно уцепилась и которого сама едва не уронила вместе с собой. Бартломей сделал над собой огромное усилие, чтобы оставить этот конфуз без комментариев, и просто злорадно заулыбался. - На этих штуках вообще удобно ходить? – участливо поинтересовался Ажуолас, неловко краснея от вида пунцовой от позора Кати. - Главное, первые пять лет потерпеть, а потом сидят, как влитые, - огрызнулась та злобно, сдувая прядь русых волос с пылающего лица. - Прям как наши клумпы. Я пока не увидел эти твои штуки, думал, что неудобнее наших деревянных башмаков на свете обуви нет. - Это называется танкетка. Красоты ради и не такое наденешь. Как говорится, красота требует жертв. - Красота, предположим, требует, а ты-то их зачем напялила? – вновь вклинился в разговор Бартломей, давно не подававший признаков идиотизма. - От любезности чуть не умер, - засмеялся Ажуолас и поспешил оправдать зубастого друга перед Катей. – Не обращай внимания, он так шутит. - Да я уже начинаю привыкать к его тончайшему чувству юмора. Катя, действительно, не собиралась обижаться на Бартломея. От ослепительной звездной карьеры ее отделяла всего пара часов. Нужно было сосредоточиться на предстоящих съемках, а не на колкостях какого-то недорезанного поляка, который через пару лет, когда она станет знаменитой актрисой, сам будет извиняться за свое дурацкое поведение в глупых электронных письмах. На парочку Катя даже ответит, так уж и быть! В конце концов, именно благодаря этим несуразным субъектам с невыговариваемыми именами она нашла крышу над головой и свою первую роль в кино. В шесть вечера, уже отпраздновав предстоящую премьеру вкусными американскими яствами, поболтав о планах на будущее, обменявшись с поляком еще одним вагоном взаимных издевательств, Катя собралась уходить. - Удачи тебе! – Ажуолас даже обнял ее в напутствие, так сильно был за нее рад. Бартломей, как-то подозрительно притихший еще десять минут назад, сидел на подоконнике и наблюдал за спускающимися на город сумерками. - Слушай, паненько, - вдруг сказал он серьезно. – Решать, конечно, тебе. Но если вдруг что… Если тебе не понравятся какие-то условия, ты не обязана на них соглашаться. Какая-то паршивая роль в третьесортном сериальчике того не стоит. - Уймись уже! – Катя закатила глаза, которые заблаговременно старательно накрасила, стянула за ремешок сумочку, подобрала со столика проездной билет и ушла. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая уличными звуками неспокойного Нью-Йорка. Бартломей тяжело вздохнул и уставился в окно. Через пять минут захрустел костяшками пальцев – всегда так делал, когда волновался или глубоко задумывался. - Чего ты? – спросил Ажуолас, недобно поглядев на него исподлобья. - Предчувствие у меня плохое. Так и кажется, что наедалово это все. Не надо было ее отпускать. - Знаешь, ты в последнее время как-то подозрительно часто стал за нее переживать… Бартломей спустил ноги с подоконника и полностью развернулся к Ажуоласу. - Ну, во-первых, когда баба покупает тебе еду, можно немного и побеспокоиться, - сказал он по-прежнему серьезно. – Мне, в отличие от тебя, кроме Аудры, мамы и бабушки, из баб еду никто не покупал. Ажуолас, этот великий поедатель девичьих пирожных, гамбургеров и картошки-фри на свиданиях, отвел в сторону хитрые глазенки и сдавленно заулыбался. - Во-вторых, - продолжал Бартломей, - я много чего слышал. От родителей, от их гостей, которые к нам в три ночи икры пожрать заваливаются. Развалятся по всему дивану – такие жирные, лысые мужики – и начинают хвастаться, какую безмозглую курочку на днях отхватили. Сколько ей было лет, в каком классе учится. Что ей подарили, какую роль пообещали. Не все, конечно, есть и нормальные. Но иногда, блин, такие индивиды попадаются, что блевать хочется! - Слушай! – сказал Ажуолас резко, отложив ноутбук и сев в кровати. – Она взрослый человек, знает уже, наверное, что у девочек есть пестики, а у мальчиков тычинки. Тем более, ты ее предупредил. Пусть сама решает. Бартломей не мог не прыснуть: Катя, может, и знает, у кого что есть, а Ажуоласу определенно нужно подучить биологию прежде, чем пускаться в диспуты о смысле бытия. - Ты видел, как она меня слушает? – сказал поляк вместо этого, снова посерьезнев. – Она меня ни черта не слушает! Вот придет сейчас в слезах, и что ты будешь делать? - С чего ты взял, что она вообще придет? Может, охомутает папика, останется у него на ночь, а завтра у них будет свадьба на Мальдивах. Бартломей скептически скривился. - Очень сильно сомневаюсь. Она не тот тип, на который папики клюют. Развлечься – да, еще можно. Цацку какую-нибудь, может, подарит, типа утешительный приз. Наобещает с три короба. Ну и все. Вот придет она от такого под утро, как ты ей в глаза смотреть будешь? А потом, когда узнает, что ее кинули? Она ведь еще не совсем испорченная, представь, какая жалкая картина будет! Ажуолас неприятно скривился. - Ну да, не айс. - Поехали за ней? - Куда?! - В студию. Я адрес запомнил. Посмотрим, что там за срочный сериал такой. Тем более, им массовка так позарес нужна, что даже кастинги не проводят, она ведь так сказала? Глядишь, тоже в кино снимемся. Ну, или на крайняк от гангстеров и сутенеров с автоматами побегаем. - Приключения на задницу – это просто фа-а-антастика! – завопил Ажуолас и радостно принялся натягивать кеды. Катя стояла у закрытой киностудии где-то в центре Манхеттена и решительно не понимала, что происходит. Доехала она с ветерком, адрес нашла без всякого труда, явилась вовремя, однако наглухо запертые двери, кромешная тьма в окнах студии и большой красный глаз сигнализации прямо над головой подсказывали ей, что что-то пошло не так. На вывеске значилось, что здешнее рабочее время закончилось еще час назад. Но как оно могло закончиться, если в семь был назначен сбор перед съемками?! После тщетных попыток отыскать кнопку звонка Катя со всей присущей ей русской простотой постучалась в окно. Никакой реакции не последовало, только что парочка прохожих покосилась на нее, как на полоумную, а какой-то темнокожий полицейский с противоложного тротуара впился в нее тяжелым подозрительным взглядом, даже в сторонку отошел и к стенке прислонился, чтобы удобнее было за ней наблюдать. - Эй, красотка! – крикнул возвращающийся со смены небритый строитель в заляпанной униформе. – Час уже поздний, пойдем ко мне, постучим кроваткой! Катя злобно зыркнула на него и горячо фыркнула. - Нет? – удивился тот. – Как насчет 50 баксов? Целых 50 баксов! Такие деньги на дороге не валяются, крошка! Не получив положительного ответа, он удивился еще сильнее и задумчиво ушел восвояси, а Катя вдруг почувствовала себя очень неуютно, поежилась в тонкой маечке и коротенькой юбчонке, целомудренно скрестила тонкие коленки, постояла так немного и решила убраться отсюда, пока ее совсем уже не стали принимать за труженицу древней профессии. Наверняка произошла какая-то ошибка! Она вернется завтра и все выяснит! И как только Катя двинулась в обратную сторону, к тротуару подъехало такси и остановилось аккурат возле нее. Окно приоткрылось, и оттуда сунулась лысеющая голова мужчины лет 45-ти с уставшими глазами. - Кейт? – спросил он Катю. - Д-да, - ответила она, неловко кивнув и вцепившись затрясшимися ручонками в тонкий ремешок сумочки. - Садись, - сказал мужчина и открыл ей дверь. - Мы поедем в университет? – спросила Катя недоверчиво. - Да, в университет, садись, - ответил тот бесстрастно. Девушка расслабилась, вздохнула с улыбкой облегчения и послушно села. Такси поехало. Бартломей и Ажуолас размянулись с ней на добрые полчаса. Дело в том, что на радость одному литовскому авантюристу они влипли в историю сразу же, как только спустились в метро. Поскольку их проездной билет забрала Катя, которая сейчас находилась в большой опасности, а тянуть нельзя было ни минуты, оба перескочили через турникет, как молодые гибкие коты, совершенно не заботясь о том, что безмерно обрадуют этой выходкой одного своего недавнего знакомого – того самого полицейского, которого так мастерски обманули утром. До приезда поезда оставалось целых три минуты, а грозный страж порядка уже надвигался на них, держа одну руку на кобуре, а вторую на рукояти резиновой дубинки, готовый в любой момент пустить в ход оба оружия. - На этот раз у вас крупные проблемы, парни! - крикнул он застигнутым врасплох друзьям. - Дяденька полицейский! – заскулил Ажуолас жалобно, заломив руки. – У нас подруга в беде! Отпустите нас с миром, а в следующий раз мы заплатим за проезд, честно! - Без глупостей, молодой человек, иначе мне придется вас арестовать! Если вы не будете создавать мне проблем, отделаетесь простым штрафом. С каждым новым шагом полицейского сердца наших героев все глубже уходили в пятки, а цифры на электронном табло ползли чертовски медленно. Когда расстояние между ними сократилось до критической отметки, Ажуолас в панике схватил Бартломея за локоть и испуганно завопил: - Я столкну его! Полицейский, уже наученный горьким опытом, лишь повел бровью и продолжил свой путь, как ни в чем не бывало. - Твою мать! – выругался поляк, уже улавливая запах штраха в вонючем воздухе нью-йоркской подземки, бросил последний взгляд на замерцавший в темноте туннеля свет приближающегося поезда, сам обхватил руку Ажуоласа над локтем и с командой: - Ходу! – утянул его за собой на рельсы. Поезд промчался мимо с оглушительным ревом. Шпалы затряслись под ногами. Поток раскаленного воздуха ударил в спину. - OH MY GOD!!! – истошно завопили со всех сторон. Крики, визги, истерики, обмороки – ни разу с момента постройки нью-йоркского метрополитена эта станция не была такой громкой и оживленной, даже когда на ее перроне происходили перестрелки! Темнокожий полицейский, ставший белее самого белого человека на свете, срывающимся голосом орал в рацию о ЧП с возможными жертвами и требовал подкрепления. А наши последователи канонира Францишка Доласа летели по рельсам на всех парах, подгоняемые, скорее, всеобщей паникой, нежели страхом попасть под поезд или поджариться на высоковольтных проводах. Одним прыжком перемахнув через металлическую перекладину, они оказались на обратной стороне станции. Одни кричали им сойти с рельсов на землю и стоять там, пока не прибудет служба 911, другие протягивали судорожно дрожащие руки с противоположного перрона и умоляли поторопиться. Особо обеспокоенные снимали их на телефон, и вполне возможно, что сегодня эти веселые побегушки покажут в вечерних новостях или выложат на Ю-тьюб. В конце концов, рельсы закончились, и наши новоявленные звезды метрополитена в целости, сохранности и неоштрафованности благополучно очутились на другой платформе, еще не до конца понимая, сколько шуму они наделали. Пара-тройка пассажиров валялась без сознания, женщины рыдали, мужчины орали: «Парни, вы сумасшедшие?!», «Чуваки, это было круто!», «Что вы вытворяете, о чем вы думали?!», кто-то лез обниматься, счастливый, что его новые кумиры живы и здоровы, а кто-то подскакивал, откуда ни возьмись, и делал с ними селфи. Один лишь полицейский, бледный, ошарашенный и всеми брошенный, стоял на той стороне станции и все глядел на этих чертовых зайцев, которым во второй раз удалось так красиво от него уйти. Так и не сообразив до конца, что произошло, притихшие Ажуолас и Бартломей сели в подъехавший через пару минут поезд, который увез их в глубь Бруклина. Там они высадились на станции, где их никто не знал, перешли на другую сторону, зайцами перелезли через турникет, который никто не охранял, и спокойно сели в поезд, который, наконец-то, повез их в нужном направлении. Неприлично опоздав, они совсем не удивились, когда не увидели ни Кати, ни кого-либо другого, хоть как-то связанного с киноиндустрией. - Так и знал! – чертыхнулся Бартломей, подергав запертую дверь. – О каких съемках может быть речь, если студия уже закрыта? - Так их же в университете будут снимать, - успокоил его Ажуолас, от нечего делать знакомясь со всеми вывесками и плакатами. – Смотри! – вдруг завопил он обалделым голосом. – Здесь «Улицу Сезам» снимают, что ли? - Какую еще «Улицу Сезам»? - Ты что, никогда не смотрел в детстве «Улицу Сезам»?! - Я ее и сейчас смотрю! С чего ты взял, что «Улицу Сезам» снимают здесь? - Так написано же! Ажуолас ткнул пальцем в огромный цветастый постер на стене, который ввиду его размеров увидел не сразу. «Стань маленьким жителем нашей веселой улицы! – было там написано. – Приходи с мамой и папой с 10-ти утра до 6-ти вечера!» - Вот она где, эта улица Сезам! – под впечатлением пролепетал Бартломей, отходя от постера, чтобы лучше его разглядеть. - Представь себе, в этом доме живет Зелибоба и тот синий чувак, который сожрал тарелку вместе с печеньками! Я когда маленький был, так хохотал! Поляк заскулил, стиснув зубы, и вцепился пальцами в свои пышные кудри. - Литовец, ты только себя послушай! – заорал он на Ажуоласа. – О чем ты вообще говоришь?! - Смешно же было! – завопил пораженный Ажуолас, бурно жестикулируя. – Там было десять печенек, которые тот синий чувак хотел отдать своим друзьям! Но печеньки были такие вкусные, что он не удержался и съел одну и сказал, что теперь у него девять печенек! Потом он съел еще печеньку, и у него осталось восемь печенек! В итоге, он сожрал все печеньки и говорит такой: «Теперь у меня ноль печенек!» и сожрал тарелку!!! Такой «мва-мва-мва-мва»! - Нашу бабу в сауну увезли, какие печеньки?! – заорал Бартломей сквозь смех. Тогда-то до Ажуоласа дошло, о чем говорил поляк, а он, придурок, думал, что тот имеет что-то против Зелибобы, и литовец грохнул таким диким, заразительнм смехом, что оба обхохатывались посреди Манхеттена до тех пор, пока у них не заболели животы. Когда успокоились, вспомнили, в каких фекалиях сейчас находится Катя, поняли, что ничем не могут ей помочь, и притихли, грустно присев на пороге веселой киностудии. Катю, правда, отвезли не в сауну, да и находилась она сейчас всего в паре кварталов от переживающих за нее парней, но это все равно никоим образом не умаляло пакости уготованной ей роли. Высотка, у роскошного входа которой остановилось такси, выглядела настолько солидно, а фойе с аккуратными швейцарами и деловитыми работниками ресепшна – таким презентабельным, что у Кати не возникло даже задней мысли о том, что это самая настоящая гостиница. Ее сопровождающий, усталый, сутулый дядька в тусклом костюме офисного клерка, прямой наводкой направился к регистрационному столу и со знанием дела объяснил, что все дела уже обговорены. Катя его даже не слушала. Вообще, еще в такси он показался ей немного странным. До скольки будут идти съемки? Много ли набралось человек для массовки? Что нужно делать по сценарию? Когда следующие съемки? Он лишь озадаченно мычал и пожимал поникшими плечами, иногда отвечал: «Не знаю». «Ну и ладно», - подумала Катя. Возможно, это был просто агент, который занимался доставкой актерского состава на место переговоров. Послушно и беспрекословно поднимаясь вместе с ним на лифте, девушка фантазировала о просторном конференц-зале в стиле модерн, в котором соберутся все актеры, сценарист, режиссер, гримеры и съемочная команда. Однако усталый дядька, шаркая по ковровым дорожкам начищенными до блеска ботинками, довел ее до вполне обычного номера и открыл дверь самым обыкновенным ключом. Это был ухоженный отель, аккуратный и приличный, поэтому и кровать, белеющая в темноте комнаты, была опрятной и чистой. - Это какая-то ошибка… - пикнула Катя, уставившись на дядьку во все глаза. - Я все тебе расскажу, заходи, - сказал тот устало. - Это касается контракта? - Да. Катя зашла. Мужик захлопнул за ней дверь и запер ключом. - Значит, так, - забубнил он, продвигаясь к кровати и на ходу стягивая галстук. – Твоему боссу я уже заплатил. Твой гонорар он просил передать тебе лично. Никакого обмана, деньги сразу. Возьми. Он бросил на журнальный столик две бумажки, каждая по сотне. Катя дико уставилась на деньги. - Какой босс?.. За что гонорар?.. - Ну, мне нравится, когда девушка все делает сама. Я очень устаю, знаешь ли. Гребаная Уолл-Стрит! Те, кто так жаждет туда попасть, не понимает, что это за ад. Так что, мисси, я хочу расслабиться. Массажик, ротиком поработай, ну, ты знаешь. И ни слова о финансах! Катя почувствовала, как жар хлынул по всему телу, достигнув даже корней волос. Ее щеки ярко зарделись, сердце застучало о грудную клетку, а коленки невольно задрожали. - Это какая-то ошибка… - пропищала она совсем тихо. – Я таких услуг не оказываю. - Послушай! – клерк дернулся и посмотрел на Катю именно так, как могут дергаться и смотреть только офисные клерки, тихие и учтивые с начальником, стервозные и деловитые с клиентами, уставшие с друзьями, несчастные с семьей, злобные и раздражительные со всеми остальными. – Все, что мне нужно, это отдохнуть. Все, что нужно тебе, это выполнять свою работу. Если ты ее не выполняешь, мы звоним твоему боссу, он возвращает мне мои деньги, а ты получаешь на свою дешевую задницу большие проблемы, окей? - Это ошибка! Я не проститутка! – закричала Катя сорвавшимся от подкатывающих рыданий голосом. - Мне плевать, кто ты, сучка! В чем твоя проблема? Я заплатил свои деньги и хочу, чтобы они были отработаны! Я отстегнул тебе две сотни баксов, какого черта ты выпендриваешься? - Оставьте их себе! Я ухожу! Катя побежала к двери, но клерк догнал ее в два прыжка и перехватил за руку, нисколько не заботясь о том, что делает девушке больно: ему важно было показать, что это он правит миром, а не кто-то другой. - Слушай, дорогуша! – прорычал он, брызгая вонючей слюной. – Повторяю в сотый раз. Я заплатил свои деньги, и ты их отработаешь. Первое, что пришло Кате в голову, - это поднять крик, позвать на помощь и начать вырываться из последних сил. Единственное, что связывало ее с реальным положением дел и не давало потерять последние остатки разума, - это боль в руке, стиснутой в горячей вспотевшей лапе. Что-то подсказывало ей, что этот клерк, каждый день вылизывающий задницу начальству, без раздумий даст ей по башке, едва она раскроет рот. Как показывает практика из киношных сюжетов, кричи не кричи – никто тебя не услышит. А этот несчастный дяденька, уставший от жизни, а особенно от Уолл-Стрит, справится со слабой сорокакилограммовой девчонкой в два счета. Он ее не просто изнасилует, он ее побьет. И в полиции Катя ничего не докажет, хотя какой уже в этом будет смысл?.. - Спокойно, спокойно, я пошутила, - побледнев, залепетала она примиряюще, мягко отнимая дрожащую руку, - это просто часть игры, чтобы завести клиента. Давайте остынем и приятно проведем вечер? - Твою мать! – фыркнул клерк, с силой отбросив ее руку. – Я же сказал, что хочу просто отдохнуть! На кой черт весь этот спектакль?! - Мой босс знает, что Вам нужно, он подходит индивидуально к каждому клиенту, - сказала Катя более уверенно, изо всех сил стараясь взять себя в руки и казаться невозмутимой. – Не дадите ли Вы мне минутку, чтобы я смогла ополоснуться? - Это обязательно? - Обещаю, что я Вас не разочарую. - Проклятье! Клерк был явно не в восторге от этой идеи, однако пар, накопившийся за весь напряженный трудовой день, из него уже вышел, поэтому он снова стал возвращаться к своей привычной форме лысеющего, уставшего от начальства подчиненного в скучном офисном костюме. Получив добро на пять минут под душем, Катя заперлась в ванной комнате, судорожно огляделась в поисках путей спасения, не нашла ничего подходящего, села на крышку унитаза и тихонько заплакала.