Америка. Лето. 2010.

В Вашингтоне Ажуолас снова попал в очень длинную очередь, чтобы пройти таможенный контроль. Опять совершили какие-то манипуляции с его паспортом. Несомненно, все эти проверки и сканирования обладали исключительной важностью, однако их было так много, что Ажуолас, который вначале старался вникнуть в суть каждого из них, запутался и махнул рукой. Когда он попал в зал ожидания, был ясный день, и Ажуолас не поверил, что он уже находится в Америке. Это был такой же аэропорт, большой и красочный, как в Вильнюсе, только с американскими флагами, темнокожими работниками и пассажирами, сидящими на полу с ноутбуками. Ажуолас подошел к окну. В Вашингтоне недавно закончился дождь, и выглянуло предзакатное оранжевое солнце. Та же площадка с самолетами, разгонная полоса, поля, за которыми, может быть, находится Белый Дом. Парень проверил мобильный телефон – на экране высветилось 8 часов вечера 5-го июня 2010 года. Ажуолас нашел настенные часы, уточнил американское время – час дня того же числа – и надолго задумался, силясь вычислить, как он умудрился попасть в прошлое. Сотовый оператор предложил ему услугу роуминга. Больше сообщений не было. Ажуолас вынул из рюкзака ноутбук и попытался подключиться к хваленому американскому Интернету, но тот оказался платным. Ажуоласу захотелось подосадовать на это присевшему рядом человеку, он уже было повернул голову и раскрыл рот, но вдруг резко его захлопнул. Сидящий рядом человек оказался чернокожим, и до Ажуоласа дошло как никогда, что отныне волей-неволей ему придется изъясняться исключительно на английском. И в этот самый момент, как на собеседовании, из его головы вылетели все слова и фразы, которые он отлично знал со школы. Парень испугался за свои языковые навыки и не решился рисковать, притаившись в кресле, где сидел. Его самолет до Ньюарка задержали еще на час, и Ажуолас молился, чтобы Бартломей его дождался. Под конец ожидания он почувствовал усталость. Сойдя с самолета, он ощущал себя так же, как после поездки в Каунас, легко и бодро, и только сальные волосы, чуть отросшая щетина, жирный блеск и легкая сыпь на немытом лице давали понять, что он на баснословной высоте и скорости за десять часов пересек 7 часовых поясов. Поздно вечером переутомление взяло верх над молодым организмом, Ажуолас уснул в кресле и чудом не проспал свою посадку. Этот междугородний самолет оказался намного меньше и компактнее. Высокий литовец с трудом протиснулся на свое место, опять у окна над крылом. Когда взлетели, перед ним открылся вид на огромный американский город, ярко горящий в ночи рыжими огнями, как лава вулкана на черном торфе. Самолет высоко не поднимался, и на протяжении всего полета можно было наблюдать россыпь небольших городков и ленты автомагистралей. Но Ажуолас уснул, сам того не заметив. Он не знал, как долго летел, но ему казалось, что он задремал всего на двадцать минут. Аэропорт Ньюарка показался ему более американским, чем в Вашингтоне. Он выглядел, как одна большая-большая картонная коробка с маленькими примыкающими помещениями и перекладинами между этажами. Светлый, как цех европейского пищекомбината, пластиковый, широкий, приземистый, с крохотными эскалаторами и американским силиконовым запахом. И, конечно же, отовсюду свисали и реяли огромные звездно-полосатые флаги. Наконец-то Ажуолас почувствовал, что он в США! Американские часы показывали два с лишним часа ночи, аэропорт был практически пуст. Прибывшие пассажиры быстро разобрали свой багаж и удалились. Какое-то время Ажуолас плутал по этажу в поисках лестницы вниз и наконец-то спустился в пустеющее фойе с сиденьями и багажными лентами. Уборщица возила по светлому полу полотер, оставляющий за собой блестящие влажные дорожки. На боковых сиденьях, вытянувшись, спала чернокожая женщина в ярко-розовых шортах и майке, с другой стороны устроился мужчина, а неподалеку на голом полу, отвернувшись в стене, воткнув в розетку зарядное устройство от телефона, положив рюкзак под голову, спала девушка в спортивной одежде. Ажуолас сильно удивился – у себя в Литве он не встречал ничего подобного. По крайней мере, на полу там, кроме алкоголиков и бомжей, никто не спал. Ажуолас перевел взгляд на ряд кресел прямо перед стеклянной вертушкой входных дверей. Там, нахлобучив капюшон на самые глаза, дремал парень в белой толстовке с черным узором и логотипом дорогого европейского магазина. - Бартек! – Ажуолас бросился к нему и радостно напал на застигнутого врасплох друга из Польши. - Наконец-то! – прохрипел сонный Бартломей, до хруста сдавливая ребра литовца в своих объятях. Ажуолас отстранился и хотел присесть рядом – от счастья у него подкосились ноги, - но Бартломей, тут же проснувшись, со словами: «Пошли, кое-что покажу!» - схватил его за худой локоть и потащил на улицу. Там в лицо ударил теплый влажный воздух, душный, но очень приятный и согревающий после холодных американских кондиционеров, расставленных везде, где не лень. Парни вышли на мягкий асфальт, размеченный желтой краской. - Это США, друг мой! – объявил Бартломей громко, душевно, энергично и сделал по-славянски размашистый жест рукой. Ажуолас замер, едва заметив над дорогой огромное зеленое табло, которое показывало направление и которое ему случалось видеть в американских фильмах. Все чисто, обширно и одновременно компактно. Под возвышением, где находится подъездной путь к аэропорту, видна автомобильная стоянка. Машины поблескивают в редком фонарном свете. Где нет асфальта, там насыпан мягкий маслянистый гравий, из которого растут низкие деревья с какой-то пластиковой корой. Все пропитано теплом, духотой и влагой. Совсем иной воздух. Ажуолас не нашел слов, чтобы выразить свои эмоции, и снова набросился на друга, едва его не задушив, а когда Бартломей обнял его в ответ, – пихнул в грудь. - Ты полегче прижимайся! Знаешь, что за такое в Литве делают? Собираясь погреться еще немного, они сели на скамейку под фонарем на пустынной автобусной остановке. - Я нормально долетел, - рассказывал Бартломей. – Вылакал бутылек водки, и мне было фиолетово. Вот регистрация и всякие сканеры – это была жесть! Прикопались к брелку, - указал на прикрепленную к замку рюкзака небольшую подвеску в виде какой-то плюшевой твари. – Чего ты уставился?! Францишек прицепил, когда провожал! – Да-да, тот самый Францишек, повелитель зеленой краски и разноцветных линз. – Типа «у нас бывали случаи, когда игрушки начиняли наркотой и бомбами». Сканировали двести раз, даже собаке дали понюхать! Смотри, что налепили! - Бартломей полез в рюкзак и достал паспорт, демонстрируя красную метку на корочке. - Потом везде, в каждом аэропорту, на каждом углу, увидят метку – меня останавливают и досматривают чуть ли не ректально! Снимите кофту, снимите обувь! По рукам возили какой-то хренью! Позвольте Вашу сумочку! Я за всю жизнь свой ноут из рюкзака так часто не доставал, как в этих аэропортах! - А ты уверен, что мы не написали в анкете, что ты собираешься перевозить наркотики и способствовать террористическим актам? - Вот уж не знаю! - Я тебе говорил не баловаться, а ты меня не слушал, вот и будешь теперь террористом с бабскими брелками! – захохотал Ажуолас. У него-то была оранжевая метка, и ни разу за время своего долгого перелета он не нарвался ни на какие неприятности. Хорошо, что он тогда создал себе новый электронный ящик и назвал его «Хороший парень 2010»! Закончив делиться впечатлениями, друзья подняли проблему, как им добраться до Оушен Сити. - Ты весь день тут проторчал, мог бы спросить у дежурных! - возмутился Ажуолас, узнав, что Бартломей даже не интересовался этим вопросом. - Да, с моим превосходным английским я просто обязан был это сделать! - Превосходным… - передразнил литовец недовольно. - Да превосходнее моего английского только мой французский! - Когда это ты начал учить французский? - В том-то и дело, что никогда. Набравшись смелости, друзья все-таки рискнули подойти к справочной и подвергнуть испытанию свои языковые навыки. И это оказалось не так-то просто. Говорил, заикался, путался, переспрашивал, нарушал порядок слов и коверкал словоформы Ажуолас. Бартломей стоял рядом с умной польской физиономией и делал вид, что все понимает. С горем пополам разузнав, что нужно дождаться автобуса, который отвезет их в Нью-Йорк на автовокзал, откуда можно будет купить билеты до Оушен Сити, парни вернулись на остановку, находясь немного под впечатлением от первого опыта общения с настоящим носителем американского английского. В 4 с чем-то утра подъехал первый автобус, и друзья отправились в путь. Скоро стало светать, и поляк с литовцем познакомились с пустынным американским шоссе, отличающимся от родного европейского своей желтой разметкой, зелеными табло сверху, редкими кактусами по сторонам и едва выглянувшим, но уже нещадно припекающим солнцем. За полчаса доехали до Нью-Йорка. Первые пятнадцать минут Ажуолас пробегал от одного окна к другому – благо, на весь автобус было шесть человек вместе с водителем – и дергал Бартломея, то протискиваясь через него к окну, то обращая его внимание на очередное непривычное зрелище. Потом литовец сел на свое место и, не выдержав обилия впечатлений, расплакался. Все вокруг было для него интересным и захватывающим, начиная от бардовых кустарников и деревьев со стволами цвета хаки и заканчивая скалистыми выступами под жилыми домами над дорогой и грозного вида католической церковью при въезде в город. И неудивительно, отчего вдруг Ажуолас впал во впечатлительное детство, когда восхищался каждой букашкой и травинкой. Потом они долго бегали по автовокзалу и искали кассу, чтобы купить билеты и поскорее добраться до нужного им города: все-таки негоже было заставлять работодателей ждать. После получасового позорного общения с кассиром, пять минут просившим паспорта, десять – пытавшимся узнать, собираются ли парни сдавать что-нибудь в багажное отделение, а оставшееся время – разъяснявшим все пункты, касающиеся дороги, остановок и пересадок, вожделенные билеты были получены. Осталось найти нужную платформу и подождать каких-то четыре часа до прибытия автобуса. Справившись с первой задачей, друзья обнаружили вывеску бесплатной Интернет зоны, и Ажуолас ввиду того, что еще понятия не имел, как звонить домой из США, решил отписаться сестре, что долетел, что все с ним в порядке, что ее бывший возлюбленный Бартломей – или не бывший, кто ее знает? - тоже жив и здоров, что сейчас они находятся в Нью-Йорке, и пусть она завидует. Бартломей не давал родителям знать о себе около двух суток, и по его безразличному отношению к тому, что они могут беспокоиться, Ажуолас понял, что они опять чем-то не угодили своему дитятке. И в самом деле, Бартек обиделся на них за то, что они не проводили его, как следует. Родители опаздывали на какую-то премьеру, и парню больших трудов стоило выпросить отвезти их с Францишком, который хотел его проводить, в аэропорт. Мать сидела у зеркала, спешно надевала новые сережки, которые были больше ее ушей в два раза, ругалась и грозилась избить Бартломея бисерным ремешком от своего воздушного платья, если он не перестанет канючить. Подъехав к аэропорту, родители спешно поцеловали его, вышвырнули вместе с Францишком из автомобиля и укатили с визгом шин. Обычно Бартломей не жаловался на недостаток родительского внимания, даже когда был подростком, но он видел, каковы отношения с родителями у других детей, например, у Ажуоласа, и видел - точнее, думал, - как наплевательски его собственные родители относятся к его продолжительному отъезду в далекую страну, и это не могло его не задевать. Глядя на немногочисленных окружающих вполне пристойной наружности, сидящих и спящих на чемоданах и на голом полу, Ажуолас спокойно опустился на холодный гранит пятой точкой и выложил на колени свой ноутбук. Связь оказалась далеко не такой хорошей, как он ожидал: письмо отправилось где-то с третьего раза. - Диктуй «мыло» пана Казимира или пани Агнешки, напишем им, что ты в Штатах и ничего еще не натворил, - предложил Ажуолас. - Обойдутся. - Не обойдутся, а диктуй! Предки же за тебя волнуются! - Вот ни разу. Лучше напиши Францишку. Спроси, нормально ли он добрался до дому. Я волнуюсь, как бы его не побили на улице за его экстравагантный вид. И в этот момент к парням подошел пожилой афро-американец, по виду представитель более низкого класса, чем средний, и указал на ноутбук. - Прошу прощения, вы не могли бы кое-что найти для меня? Друзья сначала не поняли, что от них хотят. - Вы хотите мой компьютер? – спросил Ажуолас. - Нет. Не могли бы вы зайти на один веб-сайт? Парни переглянулись и пожали плечами: поляк от того, что ничего не понял, а литовец просто в знак согласия. - Конечно. Только связь плохая, - сказал он. Старик разборчиво и медленно продиктовал сайт, который оказался посвящен конным скачкам, попросил щелкнуть на номере такой-то лошади, просмотрел нужную информацию и сказал, что парни ему здорово помогли. - Откуда вы, ребятишки? – вдруг спросил он. Ажуолас открыл было рот, чтобы назвать свою страну, но, как назло, забыл ее английское название. Переволновался. Со второго класса он знал на зубок, что его родная Lietuva по-английски будет Lithuania, но в этот самый момент помнил только то, что это длинное, трудно выговариваемое и вообще исковерканное слово, потому ответил по-своему, указывая на себя пальцем: - Летува , - затем ткнул в поляка и брякнул по инерции: - Лянкия . Старик непонимающе похлопал короткими ресницами. Даже белки его глаз были коричневатыми! - Польска, Польска ! – поправил Бартломей, нетерпеливо махая рукой и будучи уверенным в том, что никакой народ, кроме литовцев, не называет его страну так по-дурацки. - Польша, - догадался старик и перевел дрожащий коричневый палец с розовой подушечкой на Ажуоласа. – Литва? - Точно, точно, Литва! - закивал тот, вспомнив-таки так хорошо ему известное английское слово. - Сдыравуйте! – широко улыбнулся афро-американец белоснежной улыбкой. Парни на секунду зависли. - Это же по-русски! Здравствуйте! – со смехом вскрикнул Ажуолас, узнавая один из своих любимых языков. – А по-литовски будет лаба дена . - Джень добры ! – тут же тоном особой важности вставил Бартломей. Старик засмеялся, понимая, что ему этого не повторить, и назидательно поднял палец. - А по-нью-йоркски будет: эй, ну как, чувак ? Или так: как поживаешь ? Теперь парнишки смотрели на него широко раскрытыми глазами: для их культуры такие фразы звучали совсем не как приветствие. - Что нужно ответить? – спросил старик, даже с какой-то радостью наблюдая за их замешательством. - Хорошо, спасибо? – сделал попытку Ажуолас. Афро-американец щелкнул пальцами и отрицательно мотнул головой. - В Нью-Йорке никогда никому не говори спасибо! Всегда говори ништяк ! Парни стали пытаться выговорить непривычное сочетание звуков. Даже для носителей таких трудно произносимых языков, как литовский и польский, это оказалось задачей не из легких, но Бартломей справился первым. - Вам у нас понравится, – старик подмигнул ему в знак одобрения. – Только не ходите в Центральный парк после десяти. И вообще лучше не шастайте по ночам. - Ништяк, - кивнул Ажуолас, широко улыбнувшись с гордостью за себя. Афро-американец поднял палец вверх – быстро схватываешь! - и удалился. Когда он ушел, друзья вздохнули с долей облегчения: еще один коммуникативный акт с местным жителем, уже более существенный и давший кое-какие результаты. - Мы что, так плохо говорим, что сразу понятно, что мы не местные? – надулся Ажуолас. - Конечно! С твоей Летувой и Лянкией! Ты бы ему еще сказал: «Естэм родовитым Амэрыканьцэм »! - Чья б мычала! Ты вообще ни слова по-английски не сказал! - Я «ништяк» сказал! - Слава Богу! Хотя бы одно выучил! Старый афро-американец не отнял у них много времени, и все четыре часа были в их распоряжении. Конечно, для людей, перенесших 10-часовой перелет, 7-часовую пересадку или 15-часовое ожидание друга, эти четыре часа покажутся смешной цифрой. К тому же, поляк и литовец, не обращая внимания на усталость и сонливость, быстро нашли себе занятие: они решили пройтись по улицам Нью-Йорка, пока у них была такая возможность. Автовокзал находился на 42-й улице, почти в центре Манхеттена, и друзья двинулись по ней, строго наблюдая за тем, куда идут, чтобы не заблудиться и не пропустить автобус. Пройдя пару сотен метров на восток, они оказались на Таймс Сквере, таком безлюдном, сонном и потухшем, что парни даже не узнали место, которое так часто показывают в американских фильмах. Несмотря на утверждение, что Нью-Йорк никогда не спит, этот мегаполис все же дремлет по утрам. На улицах довольно-таки пусто, все закрыто, везде грязно, по мягкому от жары асфальту разбросаны газеты, на тротуаре навалены горы черных мусорных пакетов, отовсюду доносятся запахи мочи и псины. Но это ничто по сравнению с окружающими небоскребами, когда приходится до потемнения в глазах запрокидывать голову, чтобы разглядеть их верхушки; по сравнению с энергичным пробуждением, которым наполняются узкие улочки; по сравнению с тем непередаваемым чувством, которое накрывает с головой и пронизывает сердце сладкой болью при осознании того, что теперь ты - часть Столицы Мира. - Жалко, что нам не тут работу нашли, - вздохнул Ажуолас тихо. - Было бы жирно, - сказал Бартломей сурово. – Ничего, будем ездить сюда по выходным. Литовец, влюбившийся в этот город с первого взгляда, – а кто не влюблялся в Нью-Йорк? – замолчал, погрузившись в хмурую задумчивость. Любого на его месте разберет то же самое чувство, и на мгновение этот человек пожалеет, что не родился и не живет в Нью-Йорке, а потом тяжко вздохнет, представив, как сложно бы было туда переселиться. Мегаполис пробуждался на глазах. Только что улицы были почти безлюдны, как вдруг, откуда ни возьмись, стали высыпать деловые мужчины и женщины с папками бумаг и дипломатами, тележки с хот-догами, потоки желтых такси. Нисколько не раздражая слух, постепенно нарастал шум моторов, автомобильных сигналов и далеких сирен скорой помощи. Из-за наплыва толпы улицы становились все теснее и уже. Солнце жгло, как в полдень, плавя асфальт и накаляя пластиковые небоскребы. Картины из американских фильмов вновь оживали в подсознании восхищенных гостей Столицы Мира. Раннее утро в Нью-Йорке являло собой не закономерное пробуждение, а самое настоящее чудо рождения. Вскоре друзья проголодались, и их жажда открытий притупилась. «Макдоналдсы» и другие точки общепита еще не начали свой рабочий день. Парни вернулись на автовокзал: там хотя бы были автоматы с соком и шоколадом. А что самое приятное – с техникой не нужно было говорить ни по-английски, ни как-то еще. С последнего обеда в самолете они смогли перекусить хотя бы чем-то. Аппетита не было. Впрочем, как и настроения. То ли оно был подавлено усталостью, то ли душным американским воздухом, то ли недосягаемыми небоскребами, манящими, дразнящими и жестоко издевающимися. Друзья, сидя у стены напротив своей платформы, стали дремать и сквозь затуманенные глаза наблюдали, как к воротам подтягиваются очень молодые люди в нетипичной для американцев одежде и с огромными чемоданами на колесиках. - Гляди, - сказал Ажуолас Бартломею. – Тоже студентики. Поляк ничего не ответил, натянул на глаза капюшон и продолжил клевать носом. Литовец подумал, что было бы неплохо пообщаться с остальными, большинство из них говорили по-русски, но было лень подниматься и вполне комфортно наблюдать со стороны, как они подбегают друг к дружке и начинают разговор с однообразных фраз: - Девчонки, вы тоже по Work and Travel? Девчонки, вы тоже в Оушен Сити? Отыскав свои места, пропустив поляка к окну и устроившись рядом, Ажуолас обшарил взглядом салон. В силу контингента веселых и шумливых пассажиров автобус выглядел, как школьный, а не обыкновенный междугородний: здесь не было ни одного американца, кроме чернокожего водителя, который, прежде чем поехать, весьма сурово объяснил бледной иностранной молодежи правила поведения в его транспорте, в противном случае нарушителям вернут деньги и высадят на ближайшей остановке. Бартломей, отстранившись от всего окружающего, тоскливо глядел в окно и потихоньку засыпал. Ажуолас прощался с возникшей утром мечтой обосноваться в этом мегаполисе, но предупреждение водителя помешало его сосредоточенности. - Чего он такой злой? – спросил он поляка, разбудив его. - Вспомнил годы рабства, - проснувшись, ответил тот резко и нехотя. Ажуолас моргнул красными от усталости глазами и засмеялся, Бартломей тоже улыбнулся, а когда автобус выехал за город, у них снова поднялось настроение. За пределами Нью-Йорка картина кардинально преобразилась: разрисованные постройки и шпили черных башен заводов на окраинах резко сменились обширными ухоженными полями, мирными автомагистралями, столбами электропередач и водонапорными башнями, этими одинокими стражниками, выглядывающими поверх крон небольших лесных участков. Желтая разметка на гладком асфальте, зеленые табло над дорогой, висящие на проводах светофоры, колышимые ветром, посты контроля – никакого намека на раскинувшийся невдалеке гигантский город. Бартломей расшевелился первым и стал привлекать друга к окну, указывая на автозаправки, стоянки, мотели, дорожные забегаловки – цветные, с причудливыми вывесками, похожие на оные из того или иного американского фильма. Заехали в небольшой городок – не успели уловить плакат с названием - и залюбовались аккуратными кукольными домишками, выстроенными в ряд. Нью-Йорк как-то быстро забылся. Пейзажи сменяли друг друга: поля – сосновыми или березовыми лесами, небольшие придорожные поселения – лугами с водонапорными башнями. Природа мало чем отличалась от европейской, и напоминание об Америке оставляла все та же желтая разметка и неизменные зеленые указатели, висящие над дорогой. На половине пути, который занимал без малого 8 часов, автобус сделал большую остановку, и грозный чернокожий водитель объявил пассажирам, что 40 минут они могут заниматься чем угодно, хоть курить, заодно посетить уборные и запастись чипсами в супермаркете. - Прям как в институте, - проворчал Бартломей и стал скидывать литовца с места, и тот не заставил себя ждать: его неусидчивый зад затек, а дурная голова не давала ногам покоя. На онемевших ногах друзья спрыгнули на мягкий асфальт, развеселившегося литовца куда-то понесло, Бартломею пришлось за ним бегать, они носились по стоянке, как дети, потом настоящий голод дал о себе знать – зашли в магазин и стали изучать полки с продуктами. Парни были в восторге буквально от всего. Литовец воевал с холодильниками, откуда можно было взять бутылку с ярким цветным напитком, тут же на ее место соскальзывала другая, и взятую уже невозможно было поставить обратно. Но Ажуолас все-таки смог и только потом понял, что ее можно было положить на нижнюю полку, специально предназначенную для тех случаев, если покупатель передумает брать выбранную бутылку. Удивились, когда не нашли на полках с чипсами привычных американских марок, которые активно продавались в их странах. Не было также и того разнообразия вкусов, как дома, с трудом отыскали банальный сыр, бекон и лук со сметаной, поэтому не могли выбрать, какой новой упаковке довериться. Шоколадки тоже были незнакомыми, и ассортимент их был намного беднее, чем Ажуолас и Бартломей ожидали. Потом они подошли к стеллажу с фигурными конфетами, пастилками и мармеладками в маленьких ярких упаковках и не могли решить, что выбрать. После долгих страданий поляк все же сдался и взял то, чему доверял, - мармеладные бутылочки со вкусом Кока-Колы. Ажуолас был отчаяннее, он досконально изучал упаковки, потом сел на корточки и стал шарить на нижних полках, откуда вытянул упаковку с ярко-красными вишневыми конфетами. - Смотри, они как будто из пластмассы, - показал он их Бартломею. - Может, они и есть из пластмассы? - Проверим? - Ты хочешь их взять? - Да! Затем они оказалась у стеллажа с пончиками. Хотели пройти мимо, ограничившись едким комментарием, что ими питаются американские полицейские на задании, но остановились, сглотнули слюнки, и в две руки синхронно потянулись за примеченной коробкой. Избалованному городскому ребенку, не отличающемуся прожорливостью, имеющему проблемы с аппетитом, а то и с метаболизмом, как у Ажуоласа, для полного счастья только и надо пакетик чипсов, небольшую упаковку разноцветных мармеладок и бутылку газировки. Поляку и литовцу повезло еще больше, потому что чипсы были треугольной формы, сок был выдавлен из экзотических фруктов и перемешан с кокосовым молоком, и были они в Америке, поэтому в автобус забрались взбодрившимися, повеселевшими и полностью довольными жизнью. И не только они: весь автобус как будто проснулся, студенты устали от продолжительной скучной дороги и расшумелись, шебарша пакетами, смеясь и громко разговаривая. Водитель стал делать замечания, после которых тишина воцарялась ровно на две минуты. Ажуолас и Бартломей нетерпеливо распотрошили свои покупки и сделали много новых открытий: чипсы жесткие, странные и несоленые, но есть можно (о том, что есть такая закуска «начос», похожая на чипсы, они узнают гораздо позже); пончики рассыпчатые и не такие вкусные, как они ожидали, но это, скорее, потому, что они привыкли к собственной домашней выпечке, пухлой, маслянистой, тягучей и ароматной; напитки потрясающие; с мармеладной Кока-Колой все понятно, а вишневые конфеты вызвали у обоих приступы веселья, как после хорошей дозы наркотиков. - Твоя гадость реально из пластмассы! – хохотал Бартломей. - А пахнет, как настоящая вишня, - хихикал Ажуолас, бегая по сторонам глазками и думая, куда бы незаметно выплюнуть безвкусный красный кусок чего-то, что претендовало на звание конфеты. - Нет, это же надо умудриться! Перед тобой конфет лежало – бери, не хочу! А тебе надо было корячиться, залезть в самый низ, достать самые дальние конфеты, чтобы они в итоге оказались пластмассой! - Да ладно, мне гудрон из детства напоминает! - Так, все, убери этот гудрон, я не могу на него смотреть! - Куда я его уберу? Но Ажуолас сразу же придумал, куда его убрать. С хитрой, как у лисы, физиономией, он подобрал пакетик и, скручивая упаковку, аккуратно привстал, посмотрев назад. - Ребята, кто конфет хочет? – спросил он громко по-русски. Прежде, чем водитель успел на него гаркнуть, раздался нескромный хор где-то в хвосте автобуса: - Я! - Угощайтесь! – литовец со всей силы запустил сверток в сторону голоса, со спокойной совестью позволил ногам подкоситься и плюхнулся на место. Как назло, подъехали к светофору, оказавшемуся достаточно длинным для того, чтобы чернокожий водитель оставил баранку и подошел к нарушителям. Ажуолас снова не растерялся и отобрал у Бартломея толстовку, натянул на глаза капюшон, сомкнул руки на груди и опустился в кресле, всем видом говоря, что он тут не при чем. Как только водитель отчитал обалдевшего Бартломея и вернулся на свое место, на парней нежданно-негаданно свалилась их упаковка с пластмассовыми конфетами и ржущим комментарием: - Заберите обратно свою резину! Друзьям стоило больших усилий снова не расхохотаться, а водителю – не пойти успокаивать очередных хулиганов. Коноплю в эти конфеты добавили, что ли… Автобус прибыл на место, и впервые юные сердца подернулись некоторым страхом – что дальше? Выходя, друзья осматривались по сторонам и оценивали обстановку, прикидывая, куда податься. Почти стемнело, и душный жаркий воздух был пропитан запахом соленого моря. Литовец сразу почувствовал, как тончайший слой влаги налипает на кожу его рук, и ждал, что вот-вот его укусит комар, однако каждое покалывание и пощипывание оказалось плодом воображения: в этой местности кровососущих насекомых не было. - Водой пахнет, - сказал Ажуолас, вдыхая незнакомый воздух полной грудью. - Угу, - буркнул Бартломей. - Куда теперь? - Не знаю. Студенты разбирали свой багаж и расходились. Когда стало тише и безлюднее, литовец уловил, что кто-то повторяет его имя, исковерканное американским акцентом и неправильным ударением. Приглядевшись, он увидел, что от одной кучки студентов к другой бегает полный мужчина средних лет, в светлой рубашке и шортах, и действительно спрашивает, нет ли среди них «мистера Азэйлэса Дрэздэукса». - Не меня ли это? – спросил Ажуолас Бартломея. - Может быть. Нас, по идее, должны встретить. - А ты видишь своего? - Нет. Беседу пришлось прекратить, потому что к ним побежал тот полный мужчина. - Извините, нет ли среди вас мистера Азэйлэса Дрэздэукса? – спросил американец, щедро раскатывая свой «р» и до неприличия углубляя «э». Ажуолас помялся. Ему в голову вдруг пришла мысль, что на свете действительно мог существовать мистер Азэйлэс Дрэздэукс, и мужчина ждал именно его, а не мальчишку из Прибалтики со схожим именем и фамилией. - Ажуолас Драздаускас, - все же уточнил парень. - Ах, да, прошу прощения! У вас такие имена, я никогда не могу правильно прочитать! Ажуолас подмигнул Бартломею: искали все-таки его. - Что же ты не сообщил мне, каким автобусом приедешь? Я мотался сюда три раза! – разболтался обрадованный американец. - Э… извините, я не знал, - ответил парень, ужасно волнуясь за свой акцент. - Тебе не сказали, что нужно позвонить мне, когда приедешь? - Э… сказали. Я забыл. Ажуоласу действительно об этом говорили, и он забыл. А если бы вспомнил, все равно бы не позвонил из-за боязни за свой английский. - О, ну, неважно! – махнул рукой мужчина, улыбнувшись фирменной американской улыбкой. – Меня зовут мистер Гаррисон, будешь работать у меня. Мне присылали прошлым летом паренька из Латвии, он неплохо справлялся. Следуй за мной, - он сделал жест в сторону припаркованного джипа. Ажуолас снова посмотрел на Бартломея, потом огляделся вокруг. Работодатели уже разобрали своих студентов, автобусная остановка опустела. Поляка никто не искал. Даже не спрашивая, что он собирается делать дальше, Ажуолас решил сразу – лучшего друга, благодаря настойчивости которого он попал в Америку, не отпускать, схватить за грудки и тащить за собой. Американец характерно промычал, только сейчас заметив, что его законный подопечный ведет за собой паразита. - Это мой друг, он из Польши, - объяснил Ажуолас, жалобно и обаятельно улыбнувшись. Мужчина произнес понимающее «о» и спросил: - Его не встретил работодатель? - Да, не встретил , - ответил литовец на русский манер, только английскими словами, что не могло не позабавить улыбчивого американца. - Ну, ладно, пусть тоже забирается, мы что-нибудь придумаем. Сели в джип и поехали. За рулем американец позвонил по мобильному телефону, говорил что-то про мальчика из Литвы и еще одного из Польши, затем положил трубку в карман и улыбнулся парням в зеркало заднего видения: - Вам повезло, ребятишки! Для друга из Польши как раз осталась свободная койка. Парни облегченно вздохнули: крыша над головой у них теперь точно есть. Американец высадил их у аккуратного белого домика в два этажа с запущенной клумбой под лестницей. Там уже ждала пышная улыбчивая блондинка лет 40-ка. - У тебя есть адрес моего ресторана, парень? – спросил мужчина у Ажуоласа, передавая обоих этой женщине. - Да. - Это недалеко, так что жду тебя в десять. Спокойной ночи! Затем он обменялся американскими любезностями с блондинкой и уехал. Женщина, представившаяся Мирандой, завела парней в дверь под лестницей, и за ней сразу же оказалась комната, неизвестно чем служившая раньше: может быть, гаражом, может быть, кладовкой, потому что пол был бетонным, а стены кирпичными. Но это вовсе не означало, что бедных студентов поселили в подвал в нечеловеческие условия. Все остальное было на достойном уровне: старенький, но просторный диванчик, камин, закрытый решеткой, кондиционер, три двухъярусные кровати и одна двойная, шторы на окнах, комод, место для одежды, полки с ароматизаторами и барная стойка, которые отделяли спальню от кухни. Пол кухни был обложен кафелем, она была оборудована добротным дубовым гарнитуром, электроплитой, микроволновой печью, двумя раковинами, высоким холодильником, стульями, столом… За которым сидело шесть уставившихся во все глаза молодых людей: два парня и четыре девушки. - Вот и наши новые друзья! – сказала дружелюбная американка, представляя новеньких. - Привет, - помахали все шестеро с гаммой разных выражений на лицах: удивлением, любопытством, недовольством, безразличием, добродушием и все прочим, что человек может испытывать при виде незнакомых людей. - Так, ребятишки, я бы посидела сейчас с вами подольше, чтобы все рассказать, но мне пришлось оставить дочь одну дома в столь поздний час. Ребята вам все объяснят, они очень хорошие. Я беру всего 70 долларов за неделю, заеду завтра вечером, подпишем договор, а то сейчас у меня бумаг с собой нет. Вы заплатите, я дам вам ключи, хорошо? - Хорошо, - отозвался Ажуолас. - Вот ваши койки, как раз осталось две, - Миранда указала на двухъярусную кровать у двери. – Если кто-то из вас боится высоты, можно спать на диване. Надеюсь, вам будет здесь удобно. Чувствуйте себя, как дома, располагайтесь, знакомьтесь, а я полетела. Готовы устроить себе здоровские каникулы в нашем городке? - Да, - снова ответил литовец, не до конца понимая, что она говорит. - Так держать! Дайте пять! – веселая женщина протянула парням растопыренную пухлую ладонь, они робко и неуверенно шлепнули по ней. – Увидимся завтра, всем спокойной ночи! - Спокойной ночи, Миранда! – хором сказали ребята за столом, и женщина закрыла за собой скрипучую дверь. Далее ровно полминуты стояла гробовая тишина, и можно было услышать, как на улице стрекочут сверчки. Молодые люди пристально разглядывали новичков, а те таращились на них. - Эээ… добро пожаловать… - сказал, наконец-то, один из парней на английском, и сразу было заметно, что этот язык не является его родным. - Садитесь к нам, мы познакомимся, - предложила одна из девушек, тоже далеко не американка, не англичанка и даже не ирландка. Ажуолас безошибочно распознал русский говорок. - Русские? – спросил он в лоб. - Опачки, свои! – парень сразу же перешел на великий и могучий. – Сказали бы сразу! Да не стойте! Скидывайте шмотки, присоединяйтесь! Мы сейчас с веранды стулья принесем. И оба молодых человека с видом полноправных хозяев поднялись со своих мест и вышли в заднюю дверь, ведущую на веранду и в сад. Ажуолас сбросил на постель свой рюкзак и приданое Бартломея, потому что тот стоял столбиком и до сих пор таращил свои дикие голубые глаза. Студенты ужинали полуфабрикатами. Одна из девушек пошла за кружками, чтобы налить новеньким чаю, другая достала печенье. Ажуолас для храбрости взял Бартломея за шкирку и подвел к столу. - В ближайшем будущем мы собираемся складываться на еду и покупать продукты на всех, - сказала третья, одна из самых недовольных подселением двух новеньких. – Но, если хотите, можете покупать сами для себя, места в холодильнике навалом. - Кстати, один из вас убирает в четверг, второй в пятницу, у нас все по графику, - заключила четвертая, тоже не особенно обрадованная. В это время на кухню вместе со стульями втиснулись парни. - Там, - махнули рукой назад, - веранда и двор, можно шмотки сушить, тусить, только он не особо-то большой. Еще чуваки левые появляются: Миранда сдает верхний этаж отдыхающим американцам. - Там туалет и душ, - второй парень указал на дверь у подобия барной стойки, только без бара, зато с высокими стульями. – Все удобно, уютно и чисто, мы решили поддерживать порядок. Вы с нами? Ажуолас молча кивнул, Бартломей вдруг заговорил на русском и произнес с заметным акцентом: - Я тоже отшень рад познакомитьса. Все резко замолкли. Во-первых, это было откровенное хамство, а во-вторых, молодые люди думали, что оба парня русские, однако, услышав такой тяжелый говор, вынуждены были спросить: - Так откуда вы? - Я Ажуолас, я из Литвы. Это Бартломей, он из Польши. - Стоп-стоп, помедленнее и по-русски, а то мы вас не запомним! - И они не врут! - улыбнулась девушка, которая налила новеньким чаю. – Нас с Бориславой три дня запоминали. Кстати, я Живка, а это Борислава, - и указала на свою подругу, которая пододвинула им свое печенье. – Мы из Болгарии. Два парня оказались Андреем и Славой из России, девица, которая заговорила об общих продуктах, - Людмилой из Белоруссии, а самая недовольная, «дежурная по уборке», - Яной из Украины. - Ну что, СССР снова в сборе? – сказал Андрей весело. Ажуолас искренне рассмеялся. Он был не только мирным и дружелюбным парнем, но и, в отличие от своего польского друга, совершенно не разбирался в истории и ненавидел читать, поэтому ни в школе, ни дома у него не смогли сформировать неприязнь к какому бы то ни было народу или стране. Не прочувствовав и не изучив должным образом самые простые исторические факты о своем государстве в детстве, он стал давать им самую объективную и зачастую очень оригинальную интерпретацию в более зрелом возрасте. Проблемы прошлого его не касались. И шутка Андрея обрадовала его, скорее, не самим своим содержанием, а тем, что Ажуолас, этот второй Мартин Иден, просто знал, что такое СССР и ничего против него не имел. Бартломея же, как говорят в Польше, чуть szlag nie trafił . Умом и мировоззрением это был матерый поляк до мозга костей. Он был сильным, ядовитым и очень патриотичным. Ко всему, что касалось Польши, он относился ревностно и честь своей нации защищал яростно. Если бы Ажуолас не стукнул его под столом, Бартломей бы не сдержался и выдал правду-матку, что Польша в состав СССР никогда не входила и не войдет, и чтобы он, Андрей, сволочь коммунистическая, динамо вероломное, не разевал рот на чужой каравай. - Вы давно здесь? – спросил Ажуолас, чувствуя накал страстей и нервозно теребя этикетку от чайного пакетика. - Мы три дня уже, - ответил Андрей, - девчонки позавчера подъехали, а Прибалтика, как всегда, притормозила, да? – при этом он как-то неоднозначно улыбнулся. - Вы уже нашли здесь работу или еще будете счастье искать? – задал вопрос Слава, не дав литовцу ответить. - Нам агенство работу нашло, - сказал Ажуолас растерянно. - И кем? - Я – официант и кухонный работник в кафешке. Бартек чего-то рисовать будет. - На футболках, поди? Тут туристы просто с ума сходят от футболок! Простые белые футболки, там им рисуют всякую хрень, какую они захотят, и все в шоколаде. Я тоже рисую. Татуировки. Слава с вызовом покосился на Бартломея – тот тоже криво на него поглядел и отвел глаза. Русский победоносно заулыбался. - Что-то Бартек какой-то неразговорчивый, - сказал он, лукаво подняв бровь. - А он по-русски ни в зуб ногой! – быстро ответил Ажуолас, на деле-то зная, почему Бартломей такой угрюмый и молчаливый. Поляк, услышав это, закатил глаза и повернулся к нему. - А мне казалось, знает, - не поверил Слава и продолжал надменно улыбаться. - Нет! У него с языками все очень печально. - А как же он тогда собеседование прошел? - У него папа богатый, взятку дал. Бартломей, который, по преданию, не владел русским языком, вылупил на Ажуоласа большие голубые глазища и впервые за эти пятнадцать минут пребывания в их новом пристанище улыбнулся. Слава почувствовал подвох, но отступился, тихо пробурчав: - Тогда за это лето он русский хорошо поднатаскает. - Почему это? – поинтересовался Ажуолас. – Нас же в Америку заслали натаскивать английский, а не русский. - Потому что весь Оушен говорит по-русски, - ответил Андрей. - Семь тысяч населения, из них семьдесят процентов – студенты-гастарбайтеры. Из них больше всего русских, украинцев, болгар и турков. Насчет Прибалтики, вот честно, не знаю. Если хотите найти своих, можете по студенческим центрам походить. Тут недалеко болгарский есть, на западной стороне – русский. Какие еще? - Я больше никаких не знаю, - сказала Живка. - Ну, может быть, только два. Еще тут есть церкви, которые устраивают благотворительные ужины. Недалеко вон одна, они каждый четверг устраивают халявный хавчик, игры там всякие, викторины, расспрашивают, кто как живет, объединяют ребят по странам – ну, делать людям нечего. Я-то сам не ходил, я не хожу по таким мероприятиям, ну, сами понимаете, не тот у меня уровень. Мне пацанчик один рассказывал, который в прошлом году ездил. Если вы не гордые, сходите, своих найдете – может, жить веселее станет. Ажуолас, не находя слов и не зная, как реагировать на обилие столь необычной информации, просто улыбнулся. А Бартломей в приступе отчаяния стукнулся лбом о его костлявое плечо. После ужина русские парни ушли в гости к каким-то друзьям. Они сказали, что у них много друзей, да не абы каких, а тех, с кем можно провести время с большей пользой, чем в этом подвале. Болгарки собрались в свой центр и предложили новеньким пойти с ними: вдруг им понадобится Интернет, телефон или какая другая помощь. Литовец и поляк согласились, скорее, из-за нежелания оставаться с неприветливыми Людмилой и Яной. Последняя так и уничтожала их злыми глазами и уже сделала Ажуоласу замечание, что он выложил на стол мокрую ложку и на полировке образовалась белая капелька. Столь холодного приема друзья не ждали и даже не понимали, чем его заслужили. Русские парни сразу дали понять, что они элита – оба были из Москвы, учились на престижных факультетах МГУ, один занимался татуировками, второй компьютерами, - они добрые и славные и даже великодушные, но они – с другой планеты, всяким литовцам и полякам с ними не по пути. К Ажуоласу они отнеслись бы хорошо: он был простоватым скромным парнем из рабочего класса и не претендовал ни на чьи лавры, а вот в Бартломее они увидели соперника: у того на лбу было написано: «Это птичка высокого полета», именно поэтому Слава стал метать в него молнии с самого порога. Яна тоже возненавидела поляка с первого взгляда, и это было видно невооруженным глазом. Ажуолас не понимал, в чем дело. Бартломей многим не нравился, и литовец недоумевал, почему. На его взгляд, Бартек был очень хорош собой. Его богатое происхождение бросалось в глаза, он был своенравным, резким и спесивым, у него был пронизывающий взгляд и суровый высокомерный рот, но этого было ничтожно мало для того, чтобы его ненавидеть. Ажуоласа обижало несправедливое к нему отношение. Парни проводили болгарок до здания, но сами заходить не стали: пока что им ничего не было нужно, кроме хорошего сна, завтрашней встречи с работодателями и похода в бытхим, где можно будет купить шампунь, зубную пасту, полотенце и прочее, а после принять душ, впервые за трое суток, и снова выглядеть по-человечески. Они решили немного прогуляться перед сном, чтобы подольше не возвращаться в их новый дом к неласковым сожительницам. Услышали шум прибоя и направились туда. Оба молчали, и было как-то неловко заговорить. - Тебе нравится? – все-таки спросил Ажуолас. - Что нравится? – переспросил Бартломей, и по этому ответу литовец понял, что его товарищу ничего не нравится. - Ну… город. - Нормально. Ажуолас оставил свои попытки. Впереди шумел прибой, и в лицо дул теплый ветер с соленым запахом. Они шли по пустынной улочке с двухэтажными гостиницами и тусклыми фонарями. Матовый свет падал на мягкий, еще не остывший асфальт и вымощенную досками припляжную дорожку, затем резко обрывался, и впереди не стало видно ничего, кроме непроглядной темноты. По дорожке одиноко прогуливалась пожилая пара в легких рубашках и светлых шортах. - Hi, guys! – поравнявшись, старики неожиданно поздоровались с парнями. – Океан сегодня волнуется. Надеемся, вы не собираетесь купаться так поздно? Ажуолас на пару с Бартломеем обалдело переглянулись – в их странах не было принято вот так запросто здороваться с незнакомцами в безлюдных темных подворотнях. Прежде, чем парни сообразили, что ответить, старики прошли мимо с таким видом, будто их и не заметили. Друзья обернулись и посмотрели им в спины. Ажуолас открыл было рот, чтобы выдать свое коронное: «Это что за твою мать?», а Бартломей громко расхохотался. Литовец засмеялся вместе с ним, и с этим смехом они выплеснули весь негатив и напряжение, которые испытывали до сих пор. - Этот индюк ведь сказал, что здесь одни русские, - успокоившись, сказал Бартломей. - Да какая тебе разница, кто тут? – спросил Ажуолас. - Не знаю, куда ты намылился, но я в Америку ехал, а не в Россию! - Простите-извините! Что значит «не знаю, куда ты намылился»? Это ты меня сюда сманил! - Да знал бы я, что так будет, в Сибирь бы тебя сманил! Не так бы было обидно. А тут мне что прикажешь делать? Приехал, понимаешь, в Америку, попал в оккупированный город, где русские возрождают СССР, должен искать своих, которых подкармливают халявными хавчиками какие-то сектанты, и тикать отсюда к чертовой матери, пока цел! - Шкодливый ты поляк! Вопя и смеясь, друзья начали толкать и мутузить друг друга. Когда Бартломей пихнул Ажуоласа в очередной раз, литовец покачнулся и шагнул в сторону, сохраняя равновесие, и его кед неожиданно утонул в песке. Они не заметили, что подошли к пляжу. Спустившись с досок на песок, они чуть не устроили Вальпургиеву ночь: орали и носились друг за другом, кидались песком, роняли в него друг дружку и закапывали. Песок был всюду – в кедах, носках, волосах, трусах, за шиворотом. Они подобрались к океану и в очередной раз этого не заметили. Это Ажуолас резко остановился, когда увидел гигантские волны, которые были чернее ночи, лишь поблескивая пенистыми гребнями. Ночной океан был зловещей чашей с плещущимися чернилами без конца и края. - Это океан! - задохнулся литовец, не отводя взгляда от оглушительно шумящего водного массива, какого он никогда в своей жизни не видел, бесконечного и непроницаемо черного со всех сторон. – Бартек, это Атлантический океан! – радостно завопил он и принялся нетерпеливо закатывать джинсы, освобождать ноги от забитых песком кедов и носков. - Хочешь сказать, ты туда пойдешь? – осведомился Бартломей чуть беспокойно. - Конечно! Иди сюда! - Ни за что! Бартломей не любил воду, когда в ней находился Ажуолас, и многие его друзья на личном опыте убедились, что купаться с ним опасно для жизни. Литовский черт топил всех, а сам плавал, как рыба, его никто не мог поймать. Он мог плескаться часами, и тогда те, кто приходил с ним на пляж, к воде старались не приближаться. А когда Ажуолас выползал на берег и блаженно распластывался на полотенце, подставляя, как змея, свою худую гибкую спину палящему солнцу, тогда его товарищи, чувствуя себя в безопасности, могли сходить окунуться. Как-то они открытым текстом сказали ему, что не хотят с ним плавать, пусть он загорает, пока они там купаются, и не обижается. Ажуолас пообещал, что обижаться не будет. И что из этого вышло? Вернувшись, Бартломей угодил в яму, которая каким-то образом оказалась под его полотенцем, Анджей обнаружил раков и жуков в своей сумке, а Марка обвинили в воровстве сланцев у отдыхающих! Ажуолас прошлепал босыми ногами по мокрому песку и распищался, когда холодная вода накрыла их по щиколотку. Привыкая, он немного потоптался и попрыгал, затем дождался, когда волна отойдет, и зашел чуть глубже, вода вновь хлынула и достигла его колен, щекоча кожу пеной, песком и мелкими осколками ракушек. - Бартек, иди сюда, кому говорю, я не буду тебя курять! – опять позвал Ажуолас, повернувшись спиной к океану и махая руками, да чуть не шлепнулся в мокрый песок физиономией, потому что откатившая волна потянула его спичечные ноги за собой. Бартломей, улыбаясь и радуясь его ребячеству, сложил руки на груди и упрямо помотал головой. Когда очередная волна окатила орущего, смеющегося и ничего не подозревающего литовца по пояс, утащила за собой и таки накрыла с головой, поляк расхохотался и бросился на подмогу – а литовцу или волне, это уже другой вопрос. Толкаясь, смеясь, убегая от волн и падая под их ударами, они бегали в соленой воде. Их крики и вопли никому не мешали – океан и парк аттракционов, пожалуй, являются единственным местом, где можно орать безнаказанно и бесстыже, - потому что прохладный ночной пляж был пустынным, если не считать уборочной машины и точно таких же веселящихся студентов, которые, возможно, тоже впервые в жизни видели океан. Когда Ажуолас и Бартломей вернулись в свой новый дом, мокрые, соленые, облепленные песком, но бесконечно счастливые, Людмила и Яна уже спали. Или притворялись, что спят. Развесив одежду на веранде, парни кое-как отряхнулись и легли спать, стараясь как можно тише устроиться в своих новых скрипучих кроватях. Будучи в хорошем настроении, друзья не стали мусолить извечную насущную проблему, кто сверху, а кто снизу. Высокий Ажуолас в два прыжка оказался на верхней койке. Бартломей моментально уснул, литовец даже не успел его предупредить, чтобы тот не обижался, если кровать не выдержит и он на него рухнет. Увидев сопящего друга, Ажуолас опустил усталую мокрую голову на пахнущую плесенью подушку и заснул. Они спали крепким молодым сном до самого утра, проснулись вовремя, – многочасовая разница во времени не сказалась на их организме, - и даже возмущения Яны о том, что кто-то натащил в дом кучу песка, не подорвали их хорошего расположения духа. Оделись в чистые футболки и мокрые после вчерашнего вечера джинсы, умылись, насколько это было возможно в силу отсутствия половины средств гигиены, узнали у русских парней, в каком направлении им следует идти, чтобы попасть по адресам, и разошлись по своим работодателям. Ажуолас оказался в небольшой пиццерии, безлюдной, неуютной и непривлекательной. Мистер Гаррисон помог ему заполнить трудовой договор, выдал форму, познакомил с двумя поварами и официанткой Мэнди, прыщавой девчушкой лет 16-ти, нисколько не стесняющейся своих брекетов и постоянно улыбающейся во все тридцать два крупных зуба. - Внимательно запоминай, - быстро затараторила она, - потому что с завтрашнего дня я буду приходить в три и подменять тебя. В Сениор-Вик и, может быть, в июле тебя переведут на полный рабочий день: очень много народу, знаешь ли, мне одной не справиться. Мэнди сводила Ажуоласа на склад и в подсобное помещение, показала мусорные баки и объяснила назначение каждого моющего средства. Она болтала без умолку – раздолье для говорливого литовца. - Работа несложная, ты быстро освоишься. Парни от тебя в восторге! Они давно ныли, что хотят себе в помощники пацана, чтобы можно было обсуждать с ним бокс, тачки и телок, они не воспринимают меня всерьез и все время прикалываются, но это они любя, я знаю. Они клеевые! Барри делает пиццу уже миллион лет, а Джузеппо приехал из Мексики, ужасно милый! Он начинает танцевать с невидимыми маракасами, когда выдует три бутылки пива. Ажуолас рад был ей ответить, но его язык деревенел, а грамматика переворачивалась с ног на голову, поэтому он замолкал на половине фразы. - Эй, ну чего ты такой робкий? Не надо стесняться, все нормально! – подбадривала Мэнди. – Скоро ты будешь говорить так, будто миллион лет здесь жил! - Ага, Мэнди, с тобой-то разговоришься! – смеясь, крикнули из кухни. - Заткнись, Барри! – в ответ взвизгнула веселая Мэнди. – Так как тебя, дядя Гаррисон сказал, зовут? - Ажуолас. - О! У тебя такое прикольное имя! Ты из Средней Азии, да? - Нет, я из Европы. - Да ладно? Но у тебя такое классное имя! Я подумала, что тебя назвали в честь города или страны. Знаешь там, Сирия, Иран, у них там, вроде, подобные названия. - Нет, меня назвали, как дерево , - Ажуолас не помнил, как по-английски будет дуб. - Дерево, клево! А я просто Мэнди. Знаешь такую песню: «Мэнди идет в сумасшедшую школу»? - Нет. - Я тоже, но мой бойфренд просто задалбывает меня! «Эй, Мэнди, куда почапала? В сумасшедшую школу?», «Эй, Мэнди, как дела в сумасшедшей школе?». Однажды он меня так достал, что я сказала ему – отвали! Он позвонил мне первым со своими извинениями! Хотя моя школа и правда сумасшедшая. И я скоро сойду с ума с этими экзаменами! Я ничего не успеваю, но мне нужно работать, я подрабатываю у дяди и коплю на колледж. Ты же тоже учишься? Мои предки хотели, чтобы я поехала учиться в Делавэр, но я им сказала – только через мой труп, я мечу в Нью-Йорк. Обязательно побывай в Нью-Йорке! Ну, в Делавэре тоже можешь побывать, там прикольненько, но учиться я там не буду, нет. За все четыре часа не появилось ни одного посетителя, Ажуолас даже шваброй не взмахнул и весь свой рабочий день проболтал с веселой юной американкой. Иногда ее перебивали парни-повара, задавая новенькому всякие глупые вопросы, но это могло угомонить Мэнди всего на пять минут, и к трем часам дня, когда Ажуоласа отпустили, он с восторгом осознал, что начинает привыкать к беглой американской речи и сам неплохо говорит с настоящими носителями языка. А еще ему безумно нравились те пять минут, чтобы пешком добраться до работы. Ажуолас вернулся в свой белый американский домик, где дверь под лестницей была открыта настежь в целях борьбы с излишней влажностью и затхлостью и где его уже поджидала Миранда, ради убийства времени беседовавшая с русскими парнями и Яной, занятой уничтожением пыли. - Смотрите, кто пришел! – женщина казалась даже веселее и дружелюбнее, чем вчера вечером. - Здрасьте, - неловко улыбнулся Ажуолас и пробежался глазами по комнате в поисках Бартломея, того нигде не было. - А где твой друг? – поинтересовалась Миранда, словно прочитав его мысли. - Если он не на работе, то где-то потерялся. - Тогда скорее беги и ищи его, если он хороший мальчик и не хочет жить здесь на птичьих правах, - смеясь, женщина помахала полной ручкой, в которую были вложены документы, с намеком на то, что их нужно заполнить. - А… - Ажуоласу совсем не улыбалась идея сломя голову срываться и бежать по адресу, который он едва ли помнил. – А можно мне за него заполнить? - Конечно, почему бы нет. Я смотрю, вы хорошие друзья, - хитро подмигнула Миранда, пожала покатыми плечами и с хлопком выложила на стол два листочка, потом добавила, играя бровями: – Заплатить тоже за него можешь, чтобы совсем уж сделать мне приятно, а там сами по-дружески разберетесь. - Конечно. Литовец без зазрений совести слазил в рюкзак поляка за паспортом, заполнил бланки договора аренды, расписался за товарища на свой страх и риск, расплатился за две персоны и следующий час подвергался расспросам в традициях непринужденной американской беседы: о вероисповедании, о стране, о семье, об университете, о любимой еде и прочих разностях. - Я смотрю, тебе здесь понравилось. Ты выглядишь не таким затюканным, как вчера, - сделала комплимент Миранда. – Надеюсь, твой друг тоже освоился. И очень надеюсь, что он действительно не заблудился, а то ты меня прямо напугал! Но убедиться в этом ей мешал запланированный визит к очередным постояльцам, «таким же славным приезжим студентам», и женщина уехала. Ажуолас, оставшись с новыми соседями по комнате, чувствовал себя неуютно, скованно пытался общаться, делясь впечатлениями о первом рабочем дне, а сам уже на полном серьезе стал тревожиться долгим отсутствием друга. Бартломей, своей пропажей потрепавший ему нервы добрые 15 минут, наконец, объявился, лохматый, измазанный в краске и счастливо-возбужденный. - Я подписал за тебя договор аренды и заплатил 70 баксов, - сразу же отчитался Ажуолас, облегченно вздохнув и не считая необходимым любопытствовать, как прошел день поляка. - Ух ты, спасибо! – в глазах Бартломея плясали черти, он был в очень хорошем настроении. – Подставляй щечку, поцелую! - Не надо! Игнорируя отказ, Бартломей пребольно обхватил сопротивляющегося Ажуоласа за голову длинными, испачканными в краске пальцами и насильно поцеловал в щеку. Тот разорался и надавал ему кулаками. - Поляк, ты совсем, что ли?! Заплатили за тебя 70 баксов, и все, ты на все согласен? Яна и русские парни с большим любопытством наблюдали за новыми соседями. - Вы…это… - подала голос украинка. – Мы вам не мешаем, нет? Если хотите остаться наедине, мы уйдем. Ажуолас, уже успевший раскраснеться после выходки Бартломея, вспыхнул и приготовился ругаться. Он очень не любил подобные шутки в свой адрес. - Нет, останьтесь, - опередил его поляк, обращаясь к Яне по-польски в полной уверенности в том, что она его поймет. – Это я сейчас удалюсь в ванную смыть краску. Оставляю вам взбешенного литвина. Надеюсь, когда вернусь, мне не придется искать ваши головы по тумбочкам. Пунцовый Ажуолас сидел на кровати, поджав ноги и ссутулившись, тяжело дышал, вытирал испачканный лоб рукавом и глядел на украинку с такой ненавистью, что она начинала принимать угрозы поляка за чистую монету. - Да ладно вам, я пошутила! – крикнула она вдогонку Бартломею и поинтересовалась – чисто для того, чтобы не пришлось разговаривать с растравленным литовцем. – Как первый рабочий день? - Много футболок испортил? – подхватил ехидно Слава. - Ты стены красил? Даже я весь в краске после тебя! – крикнул Ажуолас, пытаясь переорать шум открывшегося крана. - Нет, я татуировки рисовал, - ответил Бартломей, отряхивая руки, когда вышел из ванны. – Пришла одна вот с такими достоинствами, - и поляк показал, какого примерно они были размера. – Знаешь, сколько там драконов уместилось? Я ей даже в качестве бонуса один цветочек бесплатно нарисовал. Ажуолас присвистнул. - Это у тебя теперь работа такая? - Ага. В тату-салоне. Ну, типа тату-салоне. На самом деле, это магазин со всякими причиндалами для скейтеров. Ну, пирсинг там еще колют, татушки хной рисуют. Он говорил на польском, русские парни внимательно его слушали и, как оказалось, понимали не хуже, чем украинка. - А, хной! – вмешался в его рассказ Слава. – Ну, понятно. Я-то не кисточкой рисую, я накалываю. Но тоже временные. Такие тут не в ходу. - То есть ты еще не работаешь? – машинально среагировал Ажуолас, даже не подозревая, что невзначай заденет чувства русского соседа. - Нет, - признался Слава неохотно. – Но я нашел одного чувачка в соседнем городке. Он, вроде, заинтересован. Если предложит достойную плату, скоро начну бабки зашибать. - Не начнешь, - в отместку вмешался Бартломей, ломая иллюзию своего незнания русского языка. – Дрянные татуировки, а стоят дорого. Не особенно популярны. Я делал себе такую, через пару недель слезла наполовину – ни туда, ни сюда. Пришлось настоящую колоть. Поляк оттянул футболку и показал польского орла под ложбинкой между ключицами. Ажуолас ткнул его под ребра. - Не заливай! Наколол, чтобы засосов не было видно! Бартломей ответил ему той же серебряной монетой. Слава заметно потемнел в лице, но мужественно сохранял спокойствие. - А почему ты сам ищешь работу? – спросил его Ажуолас, прекратив щипать поляка. – Разве тебе агенство не нашло? - Да нашло, - Слава по-хозяйски свесил ноги с высокого стула и облокотился на барную стойку. – Официантом в Нью-Джерси. - Тогда почему ты здесь, а не там? - А что мне там делать? Еще и каким-то официантом. У меня достаточно денег, чтобы поездить по Штатам и поискать нормальную работу. - А разве так можно – бросить работу, которую тебе нашли? - А почему нет? Эта программа ни к чему не обязывает. Она отправляет тебя в Америку, а ты сам хочешь – работай, хочешь – нет. Все эти джоб-офферы, работодатели – всего лишь бумажка для посольства, чтобы там были уверены, что ты не болтаешься без дела, за тобой приглядывают и ты типа в безопасности. Тогда тебе выдают визу, а там делай, что хочешь. - Вот как? – удивился Ажуолас. - Вам двоим повезло, что вас не кинули, - заговорила Яна. – Реально нашли вам работу, работодатели позаботились, где вы будете жить. Да не так, чтобы где попало. Людку вон сначала не понять куда поселили, там не было света, вместо кроватей были матрацы, а вместо плиты – микроволновка в соседней квартире. Еще 75 баксов за это содрали. А в работе отказали, типа набрали персонал, пока она летела. Мне вон дутый джоб-оффер дали. Приезжаю, значит, нахожу своего работодателя, он в шоке, не знает меня и знать не хочет. Знакомые, которые уже научены, Оушен Сити посоветовали, тоже слонялась тут, искала, что и как. А у Людки родители боевые, на агенство поднажали, те ей быстренько и работу, и жилье нашли. - Мне тоже дутый попался, - вставил Андрей к слову. – Но я не удивился, я так и ожидал. Я в Америку не для того ехал, чтобы официантом работать. Бартломею надоели эти поношения официантов, потому что они как-то подозрительно смахивали на камешки в огород его лучшего друга, и он сказал с нескрываемым сарказмом: - Ну да, в пляжных городах спрос на компьютеры и татуировки намного больше, чем на официантов. А Ажуолас даже не обратил на это внимания. Он был настолько шокирован новой информацией, что не мог думать ни о чем другом. - Но так же нельзя! – возмутился литовец. – Выдавать фальшивые документы, чтобы отправить в чужую страну! А где жить? Где деньги брать? - А это никого не волнует, - с горькой ухмылкой на лице пожала плечом Яна. – Сам в Америку захотел – сам решай свои проблемы. Ажуолас в ужасе раскрыл рот. Он, которому действительно повезло с работой и местом жительства, не мог поверить, что сказанное русскими – чистая правда, что это допустимо – отправлять молодых людей в чужую страну на произвол судьбы. Из состояния легкого шока его вывел Бартломей, напомнив, что они собирались по магазинам. Ажуолас осведомился, как им туда попасть, потому что сам по короткому пути на работу успел заметить только бутики с одеждой, сувенирные лавки, кафешки и прокат мопедов, и навострил уши во всем внимании, потому что информации было много, а Батломей кривлялся в дверном проеме и просил поторапливаться. - Ну, удобно отовариваться в Доллар Три. Там все по доллару. Конечно, товары не ахти – 30 рублей, чего там, - но годятся. Я бы, конечно, отоваривался во Фреше, там вот супер, но дорого. Доллар Три находится на двух концах города. В начало попадете, если сядете на автобус с этой стороны или пешком пройдете десять улиц вниз. Короче, добираетесь до последней остановки, а там пересаживаетесь на другой автобус, который везет до автовокзала. Он как раз заворачивает в торговый центр, там увидите. Второй находится почти на самом конце. Для этого ловите автобус с другой стороны и едете-едете-едете. На улице 136-й, что ли, он. Весь город, короче, объедете. Вы увидите. Там такой ряд магазинчиков. Автобус берет по доллару. Зато заплатил один раз, и целый день можешь кататься на один билет. Кроме того, что на автовокзал едет, там надо другой покупать. Водилы сдачи не дают, так что кидайте им сразу доллар. Купюрой там или монетами, не знаю. - Я фиг че понял, - задумчиво изрек Ажуолас, держась за виски, когда вышел из дома. Бартломей махнул рукой, увидел автобус на ближайшей стороне улицы, схватил друга за локоть и поволок к нему. Улыбающийся пожилой водитель поздоровался с ними, собрал по доллару в свою стеклянную продолговатую коробку, пожелал удачного дня и выдал билеты. Удивленные таким вежливым американским сервисом, друзья сели на свободные места в дико холодном от кондиционеров симпатичном синем салоне. Поехали. По сторонам мелькали жилые дома, гостиницы, магазинчики сувениров, вывески и даже возвышающийся над деревьями парк развлечений. Городок был солнечным, приветливым и кукольным, как в добрых американских сказках. Ажуолас мурлыкал и с любопытством смотрел в окно, Бартломей взахлеб рассказывал о своем первом рабочем дне. - Тебе разрешили рисовать татуировки в первый же день? – спросил литовец для блезиру. - Ага. Джэк заставил порисовать, сказал, что гожусь. Он клевый, хотя я не понимаю, что он мне говорит. Он, кстати, байкер. Захожу, увидел его, офигел, а он – какого хрена, где ты был? Магазинчик на пляже находится, я тебе покажу. - А почему он тебя вчера не встретил? - Я не до конца, конечно, понял, но, по-моему, я должен был приехать позавчера, он меня прождал и, короче, отчаялся. Подумал, что я не приеду. - Точно! Ты же лишние сутки в аэропорту проторчал, меня ждал. - Видишь, я чуть из-за тебя крутой работы не лишился. - Не лишился же. А если бы не я, мы бы жили в разных концах города. Друзья едва успели пригреться на своих местах, как автобус сделал длинную остановку. Все пассажиры вышли и зашли новые. Ажуолас понял, что нужно сделать пересадку. Другой автобус повез их по той же дороге, по которой они ехали с мистером Гаррисоном вчера вечером. Друзья увидели, что городок окружен сплошными водоемами: океаном и озером, ручейками и речушками, поэтому здесь так сильно пахнет водой. Этот путь со своими автомобильными заправками, придорожными забегаловками, аккуратными американскими домами со светлым сайдингом, ровной дорогой с желтой разметкой и зелеными табло, подстриженной травой на обочине – воскрешал образы американских фильмов, как никогда. Это все казалось добрым, светлым сном, солнечной картинкой из детства, а никак не реальностью, к которой привыкли Ажуолас и Бартломей. В довершении всего, автобус остановился перед разводным мостом, который вогнал поляка, бывавшего в Петербурге, в состояние полнейшего восторга. Миновав автовокзал и подобрав новых пассажиров, автобус свернул и вскоре остановился в коробке из невысоких протяженных зданий с яркими вывесками. - Это оно, - догадался Ажуолас. – Пошли. Было невыносимо жарко, горячий асфальт стал мягким и грел ноги сквозь кеды. Американское пекло кардинальным образом отличалось от зноя Вильнюса или Варшавы в летний день. Было душно, солнце палило и, казалось, окрашивало раскаленный воздух в оранжевый оттенок. На голубом небе не виднелось ни облачка. Широкий асфальт был идеально вычищен, американские Хаммеры припаркованы строго по желтым разметкам. Бардовые деревья в аллеях из маслянистого черного гравия казались искусственными, но они были настоящими. Вокруг спокойно расхаживали люди в пляжной одежде, шаркали сланцами и несли большие пакеты с покупками. Семейства подкатывали тележки, набитые продуктами, к багажникам своих джипов. Спрятавшись под тень навесов, Ажуолас и Бартломей поглазели на витрины бутиков с одеждой, фармацевтикой, солнечными очками и специальной коллекцией средств для ванн. Скоро они добрались до того, что искали, – супермаркета с зеленой вывеской Dollar Tree. Войдя в него через автоматическую стеклянную дверь, они снова ощутили характерные черты США: огромный светлый зал, холодные кондиционеры, американские флаги, чистый пластиковый пол и, помимо этого, кое-что постороннее - противный запах, какая-то смесь из резины, пластика и парфюмерии. Этот душок выдал всю сущность этого магазина с потрохами – здесь действительно все по доллару, не дороже. Бартломея чуть не вырвало, и он стал проситься обратно на улицу, Ажуолас силой удержал его и повел между стеллажами с разбросанными в беспорядке товарами. - Ничего себе, сколько тут всего! – удивлялся литовец, глядя по сторонам ошалевшими от обилия всего яркого и блестящего глазами. - Да это же дрянь самая настоящая! Ребенку пяти лет здесь бы понравилось, не спорю. Добрались до полок со средствами гигиены. Бартломей, настроенный скептически с самого начала, стал критиковать каждый флакон с шампунем, который предлагал ему литовец. - Я не буду этим мыться. Что это за вонь? Ты хочешь, чтобы у меня повылезали все волосы? - Хорошая идея, тогда ты больше не будешь красить их в зеленый цвет! Так и не выбрав шампунь, они постарались найти гели для душа, но безуспешно. Пена для бритья и наборы одноразовых бритвенных станков сразу же вызвали общее неодобрение. Обойдя все стеллажи с душевыми принадлежностями, не увидев нужного или не договорившись о найденном, они не заметили, как подошли к продуктам. Белый, подозрительно мягкий хлеб в непривлекательных пакетах лежал рядом с корзиной с щетками для чистки ковров. Осмотревшись, друзья обнаружили, что полки с продуктами почти пустые. Исключение составляли стеллажи с дешевыми батончиками, яркими жвачками и теми самыми пластмассовыми конфетами, которых здесь было огромное разнообразие: вишневые, клубничные, какие-то черные с непонятным вкусом, короткие, длинные, фигурные, обычные. - Так, еду мы здесь покупать не будем! – сказал Бартломей, когда Ажуолас чуть было не смирился с тем, что отныне придется отовариваться в этом супермаркете. Попробовали найти полотенца и обнаружили маленькие клубочки разных форм, которые нужно бросать в воду, чтобы они разбухли и стали походить на что-то текстильное. - Слушай, - поглядел литовец на поляка, - надо что-то брать, а то нам мытья точно не видать. - Пойдем в другой магазин. - Там дорого. - А что ты хотел? Качественно – не всегда значит дешево. Ажуолас вздохнул, признавая, что Бартломей прав. Поляк, как всегда, был серьезен и рационален, но вдруг увидел полку с мелкими игрушками и мишурой ярких цветов американского флага, запищал от восторга и прилип к ней. - Смотри! – его ручонки потянулись к упаковке с гелевой змеей размером без малого в полметра. – Помнишь, у нас ящерки такие были? Мы держали их в воде три дня, они разбухли и стали втрое больше. - Да, ты оставил свою у меня. - Ага. Что с ней сейчас, кстати? - Не знаю, я обе выбросил. - Как выбросил? - Они высохли, и я их выбросил. Зачем здоровому 20-летнему парню высушенные ящерицы? Бартломей схватил понравившуюся змею и подошел к полке с лизунами и мыльными пузырями, в детстве он очень любил такие штучки. А как они забавляли Ажуоласа! Флакончики имели цвет, форму и запах разных фруктов, а сами пузыри представляли собой целое произведение искусства из множества слипшихся в причудливый узор шариков. Наплевав на этикет и стереотипы, да поглядывая, не смотрят ли продавцы, великовозрастные парни напускали мыльных пузырей по всему отделу. Потом они покинули Dollar Tree и завернули в пресловутый дорогой Фреш, где с самого порога было понятно, что здесь вряд ли найдется хотя бы один товар стоимостью в доллар. Первым, что встретило парней у входа, оказались американские флаги, цветочные букеты и аккуратные стеллажи с роскошными фруктами. Не имея интереса к цветам, – дарить их в ближайшее время никому не намечалось, - они подбежали к фруктам. Ажуолас осторожно коснулся яркой кожицы плодов кончиками пальцев, словно те были горячими, и заголосил: - Это же манго! У нас в магазины манго раз в сто лет завозят! Смотри, клубника! Смотри, черника! Какие здоровые! А это что, бананы, что ли? Ого… Не удержавшись, он взял из стоящего на полу мешка, в котором обычно таскают картошку, банан, и этот банан был не просто огромным, он был гигантским, потому что еле умещался в его широкой литовской ладони. Позже родители скажут, что этот сорт называется кормовым, а пока Ажуолас в ужасе разглядывал этого монстра и не замечал, как ехидно хихикающий Бартломей достал телефон и направил на него фотокамеру. - Эй, что ты творишь? – возмутился литовец, когда услышал щелчок. - Ты так на него смотрел, это надо было запечатлеть! – расхохотался поляк. – Вот и попробуй теперь докажи, что ты гомофоб! Покраснев, Ажуолас злостно запустил в товарища то, что держал в руке, но тут вспомнил, где находится, быстро подобрал банан и положил его на место, отошел от прилавка и с тревогой начинающего карманника посмотрел по сторонам, не заметил ли кто. - Здесь нельзя фотографировать, - сказал он и попытался отобрать у Бартломея телефон. - Этого нигде не написано. - То, что ты не умеешь читать, еще не значит, что этого нигде не написано! Отчитав друга, Ажуолас увлекся другими бананами – красными и крохотными. Никогда бы не подумал, что этот обыкновенный фрукт может существовать во стольких вариациях! Бартломей расхохотался и крепко хлопнул друга по костлявому плечу. - И такое, брат, бывает. Ажуолас вылупил на него изумленные глаза. - Не смотри так на меня, мне рассказывали! – вспыхнул Бартломей. – И вообще, кончай думать всякое о безобидных бананах, извращенец! Ажуолас оставил в покое бананы, взял в обе руки по сочному темно-фиолетовому гигантскому баклажану и сложил их вместе. Чуть покраснев, он долго глядел на прижатые овощи сверху, а потом опустил вниз темными налитыми округлостями, посмотрел на композицию со стороны и капитально залился краской. - Как у негров в порнухе… - Свидригайла тебя за ногу, что за пошлая нация! – вскрикнул Бартломей возмущенно. - На свою посмотри! - А что моя? Мы мужские органы и голых баб в снегу не лепим! И фрукты-овощи у нас всяких извращенных ассоциаций не вызывают! Выйдя из себя, Ажуолас схватил ананас и пообещал затолкать его Бартломею в поганый рот. Поляк стал защищаться зеленым початком кукурузы, который умудрился запихнуть литовцу за пояс джинсов, и пока тот с ним возился, дал деру куда-то в глубь магазина. Ажуолас догнал его у вешалки с женскими шляпками, которую они чуть с большим успехом не опрокинули. Осмотревшись по сторонам, Бартломей начал нахлобучивать головные уборы на литовца. Сначала тот отмахивался, а потом стал отвечать тем же. Бартломей натянул ему на глаза розовую шляпку с перышками, вильнул между вешалкой и стеллажом и побежал дальше, на ходу срывая с себя роскошную шляпу с вуалью и надевая ее на попавшийся по дороге арбуз. Ажуолас оставил свой головной убор в холодильной камере с газировками и бросился следом за Бартломеем в кондитерский отдел. Там они рухнули на колени перед охлаждающим шкафом с тортами, пирожными и прочей выпечкой. - Еще чуть-чуть, и я захочу здесь все! – сказал Бартломей, пожирая взглядом прозрачные коробочки с пухлыми разноцветными вкусностями. Улыбнувшись, Ажуолас высказал свои опасения о том, что такими темпами кое-что может и слипнуться. Оба не считали себя яростным сладкоежками, однако все эти аппетитные пончики и маффины с густым слоем нежного разноцветного крема, посыпанные конфетти и драже, нарядные праздничные торты с ягодными начинками, чизкейки, печенья с шоколадной крошкой, жирные пирожки с ягодой и яблоками – и так далее, и тому подобное - заставляли их желудки ныть и урчать от голода. Бартломей уже был близок к тому, чтобы предложить что-нибудь взять, но краем глаза заметил, что Ажуолас переместился к стеллажам с крепкими спиртными напитками. - О нет, добрался! – поляк схватился за голову и побежал за ним. - Чего ты? – удивился литовец. - Мы только приехали, никаких пьянок! - Да не переживай, я и тебе налью, - засмеялся Ажуолас и потянулся двумя руками за бутылками с коньяком и мартини. Ажуолас любил хорошо выпить. В три года он впервые попробовал тминную водку на посиделках у русского соседа, который затем, когда мальчик подрос, регулярно баловал его жгучим напитком. Пристрастившийся к алкоголю Ажуолас с четырнадцати лет стал помогать отцу в ресторане и перепробовал там все, что там было. Благодаря своему дружелюбному открытому характеру, он был лучшим другом барменов и знал прелести и недостатки всех коктейлей, которые они готовили. Когда его сверстники прятались с баночками пива за гаражами, Ажуолас пропадал в гостях у своего любимого русского соседа и хлестал водку. У него выработался такой иммунитет к спиртному, что на подростковых вечеринках он выигрывал все конкурсы по скоростному пьянству, и тяжелейшие похмелья, отравления, незабываемые ночи с унитазом не могли избавить его от пагубной зависимости, проявившейся столь рано. - Если так хочется, давай подождем до первой зарплаты! – уговаривал Бартломей. Он тоже святошей не был и глотал водку с пивом только в путь. Но его организм был гораздо крепче и выносливее, Бартек медленно пьянел и быстро трезвел. За 21 год жизни у него ни разу не случилось похмелья, и последние 3 года он только тем и занимался, что утаскивал нализавшегося до беспамятства Ажуоласа с вечеринок, и пристрастие лучшего друга его пугало. Бартломей не хотел, чтобы литовец спился. - Да не буду я это брать! Ты видел, сколько оно стоит? Одна бутыль – наша недельная аренда! – успокоил его Ажуолас и поставил бутылки на место. Бартломей облегченно улыбнулся. Литовец знал о его опасениях и очень ценил его заботу, поэтому, чтобы успокоить окончательно, шуткой легонько подтолкнул, но кто ж знал, что поляк стоит криво, оступится, не удержится на ногах и рухнет на стеллаж с чипсами? - Вот ты не пил, а уже буянишь! Что же будет, когда ты напьешься? – не зная, что выбрать – смеяться или возмущаться, Бартломей начал швырять в него шуршащие пачки. Ажуолас смел на него чипсы с верхней полки, затем сорвался и побежал вон, чтобы уйти от наказания за раскуроченный стеллаж. Удивительно, что охрана еще не попросила их из магазина. Бартломей, выбравшись из завала чипсов, ухватился за тележку и, управляя ей по принципу самоката (набрался опыта в супермаркетах Варшавы, конечно же), поехал за ним. Он догадывался, что литовец задумал что-то неладное, если позволил догнать себя в отделе конфет. - Открывай рот! – приказал Ажуолас, резко развернувшись. Бартломей снизошел до его проделки и доверчиво развел челюсти, куда тут же угодила целая упаковка с их любимыми пластмассовыми конфетами. - Им это не поможет, они все равно пластмассовые и безвкусные! – заорал он в спину улепетывающему литовцу, попытался вновь догнать его на тележке, но сорвался, упал, перевернул ее, сшиб какие-то коробки, оставил все, как есть, и бросился в погоню на своих двоих. Ажуолас поджидал его за углом, угрожая облить молоком из пятилитрового галлона. Но едва он успел крикнуть «берегись!», Бартломей закидал его ручными баскетбольными мячиками, тележка с которыми оказалась рядом. Устроив войну детскими мечами, брызгалками в виде акул и игрушечными клюшками для гольфа из диснеевских мультиков, литовец угодил в составленные столбиками упаковки туалетной бумаги. Бартломей сокрушенно наблюдал, как Ажуолас, дико смеясь, неловко пытался переползти через завалы. - И вот с этими австралопитеками мы заключили династический союз! – едко пошутил поляк. На что, патриотично разозлившись, литовец ответил трехкилограммовой упаковкой салфеток, с размаху запущенных в Бартломея и поваливших его в полки с детскими подгузниками. - Ну, а кто бы еще вас, малышей, от немцев защищал? – ядовито ответствовал Ажуолас, победоносно глядя на друга сверху вниз и протягивая ему руку помощи. Но едва Бартломею стоило за нее ухватиться, литовец дернул его и с новой силой уронил в эти приспособления для младенцев, отчего упаковки попадали с полок и засыпали беднягу с головой. Когда поляк освободился, пятки лучшего друга уже сверкнули за крайним стеллажом. Затем у них произошла бойня за прилавком с оливками, маслинами и прочей маринованной снедью в открытых чанах на разновес. Испачканные в масле, потрепанные и запыхавшиеся, друзья остановились передохнуть в фармацевтическом отделе. - Ты сегодня доведешь меня до инфаркта! – пожаловался поляк, его руки потянулись к симпатичным флаконам с разноцветными таблетками. – Ты как дите малое, ей-богу! Его пальцы действительно стали отвинчивать пробку. - Бартек, поставь на место! - Мне нужно успокоительное! Довел своего Бартка! У него сердце не железное! Бартломей выудил таблетку и отправил ее в рот, за ней вторую и третью. - Ну-ка фу!!! – заорал Ажуолас на четвертой, кидаясь на друга и пытаясь отобрать флакон, к горлышку которого поляк присосался, как к газировке. – Выплюнь!!! Выплюнь, кому говорю!!! Фу!!! Фас!!! Апорт!!! - Пошел на фиг, я наркобарон!!! Рассыпав весь флакон и заплевав таблетками пол, парни угомонились, перешли в отдел со средствами гигиены, вспомнили, зачем они в этом магазине, и их снова разобрал бешеный смех. Всласть побрызгавшись одеколоном и пеной для бритья, друзья взяли все, что нужно, подошли к кассе и старались вести себя, как ни в чем не бывало, держаться непринужденно и ничем не выдавать, что десять минут назад занимались настоящим разбоем. У Бартломея с его солдатской терпеливостью и далекими отголосками немецкой суровости это отлично получалось, а предатель Ажуолас фыркал и хихикал, наблюдая, с каким дружелюбным лицом молоденькая ничего не подозревающая продавщица их обслуживает. - Есть дисконтная карта? – спросила девушка по-английски. - Нет, - ответил Ажуолас просто, успокаиваясь. - Не хотите ли получить? Парень не имел ничего против карты со скидкой, собрался уже ответить положительно, но обернулся на очередь и рассудил, что невежливо будет заставлять людей ждать, ведь наверняка для получения такой штуки с него потребуют заполнить какие-то документы. Девушка была милой и симпатичной, и поляка, как любого тонкого ценителя слабого пола, понесло, он распетушился и затараторил на своем: - Ты ему еще дисконт предлагаешь! Да он где-то втихаря тут у вас нахрюкался, стал все громить, валяться тут везде, в туалетной бумаге копаться весь и вообще вести себя неприлично! Ты сходи посмотри, что он с магазином сделал! - Бартек…!!! – рявкнул на него Ажуолас и пообещал совершить с ним один физиологический процесс при помощи палки. - А еще он кучу наклал около… - Я не делал такого!!! Ажуолас, зарычав и залившись краской, схватил его за лицо и затылок. Стоявшие в очереди покупатели любопытно присмотрелись. Девушка засмеялась и вдруг спросила по-русски: - Вы давно в Оушене? Друзья в упор на нее уставились. - Вчера приехали, - ответил Ажуолас, очнувшись. - Работу еще не искали? - Да работали уже сегодня. - Повезло. У нас тут вакансии появились, студентов берут за милую душу. Как и увольняют, впрочем. Если что, обращайтесь. - Понятно, - улыбнулся литовец, в глубине души начиная понимать, почему им простили все хулиганства, не заставили заплатить штраф и не выставили вон: если в этом магазине работало много студентов, то, скорее всего, в наблюдательной рубке либо никого не было, либо там все спали, либо сами ржали над их выходками. - Сейчас зарегистрирую вам карту, - сказала девушка, делая манипуляции в компьютере – покупатели терпеливо дожидались очереди и ничем не выказывали, что их это раздражает. – Намного выгоднее, вот увидите. - Заполнять что-нибудь нужно? - Вообще-то нужно, но можете забить. Итого, 43.90 с вас. - Спасибо. Выйдя из этого пресловутого дорогого магазина с пакетами и без усилий доставшейся дисконтной картой, Ажуолас обернулся и с любовным вздохом посмотрел на автоматические двери, в очередной раз осознавая, что им с Бартломеем повезло, как утопленникам. Время близилось к вечеру, было уже не так жарко, но по-прежнему душно, подул прохладный ветерок с запахом воды, а жгучее американское солнце собралось на покой. Умиротворенных парней снова охватило благоговейное чувство: «Это США!» - Как нас только не замели? – ужасался Ажуолас, в автобусе вспоминая свои похождения в супермаркете. – Больше так делать не будем. - Больше так делать не будем, бе-бе-бе, - передразнивал Бартломей, получил подзатыльник, дал сдачи, и друзья снова стали баловаться. Они махались и пихались до тех пор, пока автобус не остановился и не подобрал четырех ревущих девиц с чемоданами. Судя по долетающим до парней словам, девчонки были русскими, поэтому друзья недолго решались и подошли к ним. - Привет, что случилось? – спросил Ажуолас, встав напротив и зацепившись за поручень длинной тощей рукой. Девушки удивленно уставились на него, затем переглянулись меж собой. - Привет… - ответила одна не совсем уверенно и не очень дружелюбно. – А что, так заметно, что что-то случилось? - Ну, еще бы, вы ревете на весь автобус! - Да-а-а, - отмахнулась другая. – Деды, у которых комнату снимали, нас нагнули. - В смысле? - Не в прямом, конечно, не подумай, - кокетливо улыбнулась третья. Четвертая плакала, не умолкая. - Да жили у них неделю, - стала рассказывать первая, - все нормально было. С человека сто долларов и залог сто. Залог обещали вернуть, если все будет в порядке. Мы ничего не сломали, убирали, парней не водили, не бухали, нас не в чем упрекнуть! Сегодня съезжаем, просим залог обратно, а нам шиш! Типа – вы нас не предупредили заранее, что уезжаете. - Как так? – удивился Ажуолас. – Обратитесь в полицию! - Да толку? Они американцы, полиция на их стороне. - А что самое обидное, - всхлипнула вторая, надув полные щеки, - они все такие божьи одуванчики, в Бога верят, через каждое слово у них Иисус Христос, детей из России усыновляют! Вот как от таких подставы ожидать? Четвертая процедила сквозь рыдания: - Да тут ото всех одна сплошная подстава, привыкнуть уже пора! Ажуолас и Бартломей непонимающе глядели на них и не могли поверить, что кого-то могут преследовать такие неприятности, когда у них самих все лучше некуда. - Ой, да ладно, пусть на могилки себе копят! – чертыхнулась первая, она была самой бойкой и сильной из всех четверых. – Вы сами-то кто будете? А то подошли так, переживаете. Приятно. - Да тоже по этой программе, - с сочувствием улыбнулся Ажуолас. – Я из Литвы, друг вон, - постучал по макушке Бартломея, - из Польши. Вы из России, да? - Ага, из Питера. А вы тут работаете или как? – кокетливо спросила третья. - Ну да. Я официант, а Бартек татуировки рисует. - Сами искали или вам нашли? - Нам агенство нашло. - Блин, что ж мы такие невезучие? – в очередной раз ругнулась первая. – Нас и с этим нагнули. - Опять?! - Дали нам дутые джоб-офферы типа в Балтимор. Приезжаем на место, на остановке встречаем работодателя, он еще и русский – зашибись, вот свезло, думаем! А он на нас смотрит, как на НЛО. Говорит, че за подстава, я больше не заказывал студентов в свою гостиницу, к нему вот сейчас приехать должны те, кто надо, и вообще в суд на агенство подаст за то, что его подпись подделывают и левых к нему присылают. И нет ведь помочь чем! Говорит, снимайте номер в гостинице, идите искать работу и жилье, ниче не знаю, больше ничем помочь не могу. Мы пошли в агенство наше звонить, нам сказали, что сделают все, что в их силах, а пока живите, как хотите. Идем обратно, этот типа работодатель все на остановке тусуется. Нам такой – а вы не видели моих девочек? Они должны подъехать, а что-то не едут, я, мол, их встречаю, чтобы к ним черные не приставали. И все, ему по фиг! А эти девки вышли, по-моему, остановкой раньше, если это они были. Так им и надо! Мы в Нью-Йорк вернулись, переночевали там, там нам совет дали ехать в Оушен, вот мы приперлись, у этих старых хрычей неделю прожили, работу искали-искали, искали-искали – хрен там, ничего не нашли! Вот едем на другой конец города. Там, говорят, обломиться что-нибудь может. Если нет, вообще не знаем, что делать, деньги на исходе. - А если и там не обломится, что тогда? – спросил шокированный Ажуолас. - Стриптиз танцевать, - брякнула третья. По всей видимости, ее сложившаяся ситуация волновала меньше, чем всех остальных. – Да я шучу, шучу! – прыснула она, увидев реакцию парней. – Мы пока что надеемся, что все же там нам что-нибудь да светит. Если нет, то по ходу решим, что делать. - Но если все-таки нет? – недоумевал Ажуолас, их печальная история все никак не укладывалась в его голове. - Ну, явно не билеты менять и домой валить! – хмыкнула вторая высокомерно. – Вы представляете, как мы зад рвали, чтобы в Америку попасть? Над нами сокурсники прикалывались, типа это наедалово все, в Америке кризис, еще в прошлом году многих кинули, и вы туда же! Но мы же гордые, мы же всем решили показать кузькину мать! На заводах, в магазинах с матерями пахали, чтобы денег скопить, с сессией затрах, с визой затрах! И все зря? Все теперь бросить, вернуться через две недели – и такие с видом побитых собак: «Знаете, такое дело… Нас нагнули»? - Но ни крыши над головой, ни работы, ни денег, ни знакомых – вообще ничего! – настаивал Ажуолас. – Как вы жить-то собираетесь? - Слушай, раз вы такие заботливые, возьмите нас к себе или денег дайте! – вдруг набычилась первая. Как она ни старалась держаться молодцом, но у нее сдали нервы. - Ты чего? – испугался литовец. - Ну, не лезьте со своими советами! Мы взрослые люди, справимся! А то все такие добренькие и умненькие, а как помочь, так сразу «ты чего»! - Да без проблем. Заметив приближающуюся остановку, Ажуолас, всерьез обидевшись, позвал Бартломея к выходу. - Вели бы себя нормально, мы бы вам с вашими гробами помогли, - по-русски сказал девушкам поляк, с сарказмом подмигнув в сторону их громоздких чемоданов, один корпус которых весил в десять раз больше, чем их содержимое. - Ой, спасибо, сами уж как-нибудь! – шикнула на него первая. - Ксюш, ну чего ты? – дернула ее третья. – Ребят, спасибо! Правда, спасибо! – крикнула она в спину сошедших с автобуса парней, а после продолжила журить подругу: - Чего ты на них? Они нас пожалели, сами подошли, спросили, что случилось… - Не обращай внимания, они просто неблагодарные дуры, - сказал Бартломей, тревожно поглядывая на разгоряченного Ажуоласа, когда они шли домой вверх по улице. - Нет, у меня в голове не укладывается! – возмущался тот, размахивая руками. – Как так можно?! Им же жить негде! У них денег нет! Те, кто сунул им фальшивые джоб-офферы, наверняка же это предвидели! Им их не жалко было? - Ты знаешь, сколько к ним таких приперлось? – усмехнулся Бартломей. – На всех жалости не хватит, а бабла срубить никто не откажется. - Но у них ни денег, ни крыши над головой! Работу найти не могут, деньги заканчиваются, что им делать? В проститутки подаваться? - Искать лучше! Я не верю, что в такой большой стране нет работы. А если они гнут пальцы, когда им предлагают мыть полы, это их проблемы. - Ты так легко об этом говоришь, потому что у нас все нормально. - Вот и радуйся. - Представь, если бы нас так же кинули. Посмотрел бы я на тебя! - Это вряд ли. Я бы стал проституткой, а ты, как самый главный гомофоб, моим сутенером, некогда бы было смотреть. - Тьфу на тебя, дурак! С тобой невозможно разговаривать! - Ну ладно, если хочешь наоборот, я тоже согласен! Ажуолас провел в депрессии весь вечер. Литовец пропустил через себя рассказы Яны и русских девчонок из автобуса, примерно понял, каково им было, брошенным на произвол судьбы в чужой стране, и осознал, что вместе с Бартломеем он вполне мог оказаться на их месте. И это было безумно страшно: некуда пойти, не у кого попросить о помощи, вокруг совершенно чужие люди, у которых неизвестно, что на уме, родители не смогут перечислять деньги бесконечно, с работой, по-видимому, ситуация действительно напряженная. Пессимистичными мыслями и самыми жуткими фантазиями Ажуолас довел себя до головной боли. На следующий день он шел на работу, как на рождественскую елку. С благоговением и чувством благодарности он пережил очередные пять часов нелепых вопросов и пустой болтовни с парнями-поварами, изредка отвлекаясь на чистку овощей, мытье полов и вынос мусора. И ближе к вечеру, накупавшись в океане до посинения и затем лежа на горячем песке, Ажуолас с блаженством перематывал в голове пленку с мыслью, что ему с Бартломеем, который, притихший и впечатленный тем, что сегодня делал татуировку на роскошной женской попе, сидел рядом и играл с песком, баснословно повезло. Ажуолас был рубахой-парнем и имел черту характера принимать вещи близко к сердцу. Дома он пришел в себя. Бартломей жаловался на озноб, когда сам пылал, как в лихорадке. Самочувствие литовца и болгарских девчонок, которые как раз и пригласили их с собой на пляж, тоже ухудшилось. - Вы что, обгорели? – спросила Люда, оценив их обожженную кожу. - Да нет, - стучала зубами Живка, кутаясь в тонкую кофточку. – Мы на солнце недолго лежали. - Полчаса от силы, - уточнил Ажуолас. - Поздравляю, вы обгорели, - развела руками Люда. - Да почему? – возразил литовец. – Мало же! Я в Клайпеде на пляже засыпал на два часа и не обгорал! - Солнце-то разное. - Как разное? Оно одно, оно везде одинаковое. - Ошибаешься. В Клайпеде тебе мозги просто расплавило, а тут они у тебя в песок вытекли. - Причем здесь мои мозги? - Притом, что у тебя их нет! Тут солнце злогребучее, поэтому либо с кремами от загара надо ходить, либо не надо валяться по три часа. - Полчаса! Ажуолас не имел ни малейшего понятия, чем он сегодня успел насолить Люде и за что она его так. Но по поводу того, что они все обгорели, она была права. Ночью температура спала, но кожу жгло все сильнее. Причем болели практически все части тела, а не только спина и плечи, как случалось, когда Ажуоласу приходилось обгорать. Больше всех мучился бледнокожий Бартломей, плохо восприимчивый к загару. Боясь, что будет еще хуже, он не разрешал мазать себя сметаной, от боли не мог лежать, поэтому, скуля, всю ночь просидел на кухне и не давал соседям спать, Ажуоласу – в первую очередь. Утром он обнаружил пару волдырей на плечах и проклевывающийся ячмень на глазу. - Это что за твою мать? – произнес он убитым голосом, не веря зеркалу. - А это что за твою мать? – рядом протиснулся Ажуолас, разглядывая целое простудное созвездие на нижней губе. Брониславу постигла та же участь, что и литовца, а на носу у Живки выступили странные желтые прыщики, тугие, болезненные и не выдавливаемые. Из четверых ее лицо обгорело сильнее всех, кожа стянулась и огрубела. Один с заплывающим глазом, другая с носом в желтую крапинку, двое с разбарабаненными губами – все в ужасе смотрели друг на друга и собирались сорваться в истерику. - Обычное явление, - объяснял Слава с небольшой усмешкой и видом знатока. – Вы простыли, когда курялись, а кожа сильно обгорела и не может принимать на себя защитные функции, вот организм и выкидывает простуду через то, что осталось более-менее невредимым. - Не смотрите на нас, как на неудачников… - попросила Живка с робкой улыбкой, потому что русские парни и Яна с Людой действительно посматривали на несчастных именно так. - Считайте, что это акклиматизация, - сказала белоруска снисходительно. Ажуолас, пожалуй, впервые за время пребывания в Америке осознал, что сказочный сон не может длиться вечно. Им повезло с работой и местом жительства, совсем не пришлось привыкать к новому часовому поясу, потому что они, уставшие и изможденные, заснули без задних ног в первую же американскую ночь, они не подхватили никакой инфекции, не имели проблем со сном и аппетитом. И вот, чтобы обломать всю малину, судьба преподнесла им не только ожоги второй-третьей степени, но еще и болячки на самом видном месте. Бартломея бесила надменность русских парней и злорадство девиц из Украины и Белоруссии, которые предлагали намазать простудные пузыри зубной пастой – некоторым это помогает. Ажуолас считал, что вообще ничего не надо трогать, оно пройдет само, несмотря на то, что уже в первый день заболевания его нижняя губа напоминала бортик надувной лодки. Поляк настоял на аптеке. Так получилось, что у друзей на сегодня выпал выходной, и они стремглав выскочили из дома и сели в автобус, лишь бы не оставаться вместе с русскими в одном помещении, предоставив это удовольствие болгарским девочкам. - Чувствую себя отстоем, - бурчал Ажуолас, пряча рот ладонью. – Мне так перед ними стыдно! - Да забей ты на них! – так же отвечал Бартломей, прикрывая глаз, ему было больше обидно за свою внешность. - Мне как будто в глаз дали, а тебя всякая хрень волнует! - Это не хрень! Твой глаз пройдет через пару дней, а с ними нам жить три месяца! - Я не могу ждать пару дней, мне на работу завтра! Джэк подумает, что меня отметелили чуваки тех телок, которым я рисовал татушки на прелестях, и уволит! Ажуолас представил эту картину и засмеялся. Рядом сидели молоденькие девчонки и с интересом за ними наблюдали. - У вас простуда? – спросили они по-русски. - Ага, - ответил Ажуолас и улыбнулся им, да только зря – все равно прятал губы под рукой. – Обгорели. В аптеку едем. - А, - в ответ улыбнулись девочки. – А мы едем шампуни-полотенца покупать. Наши сумки потеряли в аэропорту, представляете? - Жесть! – вытаращили глаза парни. - Это не жесть еще. Вы тоже по Work and Travel? - Ага. - Работаете? - Ага. - С жильем нормально? - Ага. - А нас с тараканами поселили. Парни ничего не сказали, их вылупленные глаза говорили сами за себя. - Ни света, ни кроватей, - рассказывали девочки. – Не знаем, где телефон зарядить. Ни плиты, ни микроволновки, ничего. Комната обшарпанная, и тараканы бегают. Спим на матрацах. Еще и вещей нет. Работодатель еще маньяк какой-то. Злой. - И как же вы?.. – спросил Ажуолас нескладно. - Главное, работа есть, а жилье другое найдем, - улыбнулись девочки. – Нам еще номер дали в случае ущемления прав человека. Позвоним, если все будет так плохо. Ажуолас был в таком шоке, что забыл про свою губу и опустил руку. Он задумался, есть ли толк от всех этих номеров – от тех, что были в памятке, от того, что требовали на собеседовании, от того, который дали девочкам, - если так много студентов оказалось обманутыми? Парни вышли на нужной остановке и направились в аптеку. По-прежнему было жарко и душно. Кожа болела от открытых лучей солнца и соприкосновений с одеждой. Пузыри простуды пульсировали и, казалось, разрастались, и это донимало больше всего. Сначала друзья чуть не рассорились, когда зашли в аптеку. Спорили, по адресу ли они попали, потому что американская аптека выглядела, как обычный супермаркет: с едой, косметикой, игрушками и фармацевтическим отделом где-то в конце зала. Потом они не могли найти в словаре, как называются их заболевания. На ломаном английском Ажуолас объяснял кассиру, что их с другом беспокоит, в итоге его не поняли и вообще сказали, что назначать лекарства не в их компетенции, что парням нужно обратиться к врачу-консультанту непосредственно в самом отделе. Там на них нашел детский стыд, и парни долго отказывались показывать взрослому солидному дяде в белом халате свои болячки. Тот не без труда оценил ситуацию и почему-то сказал, что это аллергия, упаковал им ворох лекарств и мазей и, в свою очередь, посоветовал обратиться к местному домашнему доктору, который берет 200 долларов за прием. Когда он ушел к другим посетителям, Ажуолас и Бартломей потихоньку выложили таблетки от аллергии, взяли еще по тюбику с кремами для Живки и Бориславы, поспешили расплатиться и направиться домой, где каждые 15 минут наносили на больные места толстый слой мази. К вечеру опухоли действительно немного спали и больше не разрастались. Друзья повеселели и перестали чувствовать себя уязвленными. Слава, Андрей, Яна и Люда тоже привыкли и прекратили брезгливо воротить от них взгляды. Белоруска даже посоветовала не прикрывать лицо, потому что это сразу выдает, что с ним что-то не так. Слава стал рассказывать, как однажды заснул в солнцепек на чьей-то шикарной яхте, картина была точно такой же: температура и волдыри на груди. Таким образом, в мини-СССР снова воцарился мир и спокойствие, если не считать, что через неделю по неосторожности обгорела Люда – зачиталась на заднем дворике – и срывала свое негодование на литовца с поляком, когда те проявляли поползновения помочь. В пятницу работающие обитатели уютного подвала получили первую американскую зарплату. - Что за наедалово? – ругалась Яна, пересчитывая честным трудом заработанные 92 доллара и 75 центов. – 70 я Миранде отдаю, а на 22,75 я неделю жить должна? Ажуолас смотрел на свой чек, который еще не успел обналичить, и понимал, что его положение немногим лучше, а у Бартломея совсем худо: его заработок на этой неделе составил всего 75 долларов 19 центов. Но поляка это, по-видимому, не беспокоило: перед отъездом родители сделали приличный перевод на его банковскую карту. Литовец, материальная обеспеченность которого была намного скромнее, припомнил обещания баснословных заработков в буклетах по программе и впервые в них усомнился. - А на что вы рассчитывали? – усмехнулся всезнающий Слава. – Думаете, американцам за счастье платить сотни баксов студентам-гастарбайтерам, когда самим жителям не хватает работы, да кругом еще куча мексиканцев? Оклады тут почасовые, соответственно часов дают мало. Чисто для поддержания программы. Кризис. Хотите нормально зарабатывать – ищите вторую работу. На пить-есть, купить пару шмоток и зайти в ночной клуб должно хватить. Один мой кореш третью работу нашел, на водопады копит. Ну, эти… которые между США и Канадой. - Вот еще! – возмутилась Люда. – Я сюда как будто вкалывать на десяти работах приехала! Я с таким же успехом могла в Минске остаться. Русский парень пожал плечами. На секунду у Ажуоласа проскочила мысль: Слава вместо того, чтобы искать работу, только и делает, что заводит себе «корешей» и от них узнает, какое сплошное разочарование эта программа. Затем литовец переглянулся с Бартломеем, совершенно безразличным к его переживаниям. Поляк был занят, он снимал с костлявых плеч литовца тонкую пленку обгоревшей кожи. Замок из песка рассыпался с громким шорохом. У Ажуоласа было достаточно денег для того, чтобы прожить 4 месяца в США скромно, но никак иначе. Низкий заработок – 100 долларов в неделю, 70 из которых уходят на аренду жилья, - исключает всякую возможность путешествовать по стране и весело проводить время, не говоря уже об окупаемости потраченных на программу средств. Литовец подумал о второй работе, и ему стало горько, ведь действительно в Америку он ехал не за тем, чтобы в силу материальной стесненности оказаться запертым в провинциальном городишке, заполоненном русскими студентами, и портить свои законные каникулы собачьим трудом. Затем Бартломей включил противного чихуа-хуа и попросился на улицу. Ажуолас пошел его выгуливать. Он, покусывая на губе кровавую коросту от простуды, был хмур и молчалив. - Ты чего такой? – насторожился Бартломей. - Дело дрянь, Бартек. У нас проблемы с деньгами. - Это с чего бы? - С того, что у нас мало часов, и мы мало зарабатываем. Нужно искать вторую работу. Бартломей фыркнул. - Пошутил? Ажуолас посмотрел на него и пристыжено опустил глаза. - Мне придется, иначе я не смогу накопить на сентябрь. - У предков попросишь. - Ни за что! Папа и так лишний кредит из-за меня взял. А мама собиралась заменить сантехнику, так не стала. В ресторане ремонт отложили, потому что выручку на меня стали откладывать. Ты знаешь, как я их уговаривал? Я клялся, что все окупится, что я денег с собой привезу! А тут я заявляю: мама-папа, я ни шиша не заработал, дайте денег Америку посмотреть! Ты знаешь, куда они меня пошлют? - Никуда не пошлют, денег дадут. - Где они их возьмут? - Из-под земли. Чувак, тебе 21 год, у тебя самого скоро дети будут, а ты до сих пор не знаешь психологию родителей! - Кто бы говорил! Бартломей метнул в Ажуоласа злостный взгляд. Это была больная для него тема, потом он сменил гнев на милость и сказал: - Расслабься. Вот когда нас выпрут из подвала за неуплату и мы будем лазить по мусоркам в поисках еды, тогда можно будет побеспокоиться, а сейчас без толку, ты только тоску на меня нагоняешь. Ажуолас упрямо поджал изуродованные губы и не нашел ничего, чтобы возразить. - Подумай о более важных вещах! – продолжал Бартломей. - Я не смотрел сегодня нашу кобру. Она уже должна вырасти. Позавчера Бартломей вспомнил о силиконовой змее, которую купил в долларовом магазине с отвратительным запахом, и нетерпеливо поместил ее в ведро с водой, чтобы она разбухла и приобрела размеры, приближенные к настоящим, как обещалось в инструкции. Он не знал, что в этом ведре Яна мыла полы, и сегодня разозленная маленькой зарплатой девушка, решив снять напряжение уборкой, не могла его найти. - Куда оно могло деться? – ругалась юная украинка, грозно хлопая дверцами нижних кухонных шкафов, которые обыскивала уже в пятидесятый раз. - Во дворе нет, - отчиталась Борислава, забежав на кухню. – Ты в ванной смотрела? - Смотрела. Черт, ну кто опять чай в шкаф для посуды запихал? Молодые люди, вы точно не брали? - Не брали, - ответил Андрей. - Кажется, оно у горячих эстонских парней под кроватью стоит. Или откуда они там… - сказал Слава таким тоном, будто знал об этом все время и только ждал момента, когда его спросят. Яна не поверила и секунду поколебалась прежде, чем заглянуть под койку поляка. Там-то она и обнаружила драгоценную пропажу, новенькое синее пластмассовое ведерко. - Что оно у них там делает? – произнесла девушка нехорошим голосом, так и застыв, согнувшись, с поднятым покрывалом в руке. Воцарилась гробовая тишина. Борислава, глядя большими глазами, полными непонимающего ужаса, приложила к лицу ладони. - Ну, собственно, - ехидно усмехнулся Слава, делая важный вид увлеченности телефоном, - люди ставят под кровать тазики и ведра по двум причинам. Следи за мыслью… Прибалты вчера точно не напивались. Дернувшаяся бровь оживила застывшее лицо Яны. - Я их убью… - прошептала девушка мертвецким голосом, подушечкой пальца ухватилась за ободок ведра и потянула сей предмет домашнего обихода, в высшей степени отвращения предвкушая увидеть то, ЧТО в нем могло находиться. Однако ее ожиданиям суждено было не оправдаться, причем это был поворот не в лучшую сторону. Сначала Яна с минуту молчала, пытаясь понять, что за непонятный предмет лежит в ведре, затем, узнав зверя и подумав, что он настоящий, она звонко завизжала, и от страха у нее началась истерика. - Что такое? – переполошились Борислава и русские парни, соскочившие с мест. - Там змея! - Какая змея? - Дохлая! Ребята подбежали к рыдающей украинке, парни обступили ведро. - Зачем им держать дохлую змею? – недоумевала Борислава, пытаясь успокоить Яну. - Да не дохлая она, - возразил Андрей, склоняясь и брезгливо заталкивая в воду руку. - Живая?! – в голос взвизгнули девушки. - И не живая. Это игрушка. Есть такие хрени из какого-то геля, держишь их в воде, и они расти начинают. - Детский садик «Педалька», честное слово! – не удержался от комментария Слава. Андрей попытался выудить змею, однако она оказалась скользкой, парень выронил ее, едва вытащив на свет Божий, и разбухшая безобразная зелено-коричневая колбаса с нарисованными чешуйками плюхнулась у ног Яны, испортив пол водяными кляксами, на что фанатка чистоты и порядка даже не обратила внимания, потому что была до смерти перепугана. Кроме того, она в панике задела ногой ведро и благополучно его опрокинула. Вечером, когда все вернулись, в подвале разразился большой скандал, и непонятно, кто был возмущен сильнее: Яна, пережившая огромный стресс, или Бартломей, чью игрушку без спросу вынули из воды и тем самым испортили весь эксперимент. - Кто тебе разрешал брать ведро? – кричала украинка. - А кто тебе разрешал лазить под моей кроватью и трогать мои вещи? – ответствовал ей поляк. Это были представители двух наций, связанных друг с другом насыщенными историческими событиями и сложными отношениями, до сих пор до конца не распутанными и не урегулированными. Из-за обуревавших их эмоций они ругались на своих языках и в силу этой исторической и культурной связанности прекрасно друг друга понимали. Их также понимали все остальные и с удовольствием слушали непривычную родственную речь. - Это не твое ведро! – кричала Яна. - И не твое, - упорствовал Бартломей - Вот именно, оно общее! - Вот и не возмущайся, раз общее! Я имею на него такое же право, как и все остальные. - Вот и не ставь его себе под кровать! И не смей больше класть в него свою мондулу! - Договорились. Буду класть в кастрюлю с твоим борщом, его все равно уже ничем не испортишь. - Это я борщ готовила! – заорала Люда. - А твой не лучше, - махнул поляк рукой, лишь бы та отвязалась, и даже не догадывался, к чему это приведет. Боевая девушка в ярости стиснула зубы и шагнула назад, чтобы наброситься на нахала с кулаками, и случайно натолкнулась на Ажуоласа, которому посчастливилось оказаться ближе и попасть под горячую руку белоруски. Точнее, под ее острый локоток, пребольно пришедшийся ему, ни в чем не повинному, в солнечное сплетение. - Дура! – не смог сдержать негодования литовец, за что вдобавок получил хлесткую пощечину. Увидев, что дело дошло до рукоприкладства, Бартломей заглох, демонстративно забрал ведро и ушел в ванную наполнить его. - Поставь ведро на место! – закричала Яна, чуть ли не брызгая пеной изо рта. Поляк вернулся, посмотрел на нее высокомерно, поставил ведро под свою кровать и вышел из дома. Украинка гневно уставилась на литовца, будто это он был виновен в плохом воспитании этого несусветного польского хамла. - У него все с головой в порядке, нет? - Да все в порядке! – ответил опешивший Ажуолас. - А вот что-то не похоже! Парень не стал ни оправдываться, ни отвечать девушке грубостью, а спокойно развернулся и вышел на веранду. Девочки-болгарки стали кудахтать и умолять соседей не ссориться. Русские ребята сидели на своих местах у стойки и, делая вид, что их ноутбуки намного интереснее, чем происходящее вокруг, украдкой провожали литовца взглядами. Как и Люда, которая осталась совершенно безнаказанной за то, как несправедливо выместила на нем свою обиду. Только что имевшая место быть сцена действительно расстроила Ажуоласа. И почти не из-за того, что он ни за что, ни про что получил на орехи от Людмилы. Все началось в лучших традициях зачина крепкой ругани. Сначала Яна высказала свои претензии в адрес поляка. Литовец всей душой хотел обойтись без конфликтов, попытался извиниться за Бартломея, несмотря на то, что тот запретил за него заступаться, и пообещать, что впредь такого не повторится, но девица была неумолима. Таким образом, змей-искуситель не только навлек гнев Господа на Еву, но и спровоцировал серьезную размолвку между некоторыми обитателями этого дома. Причем, не сам змей, а всего лишь дешевое синее ведерко, в которое он был помещен. Ажуолас не понимал, к чему Яне понадобилось раздувать из мухи слона. Когда его извинения и покаяния не подействовали, в позу встал сам обвиняемый, и ссора приобрела черты процесса гниения – разрастающаяся, необратимая и пагубная. Потому что больше никто не хотел вмешиваться. Только болгарские девчонки делали робкие попытки успокоить противников. Люда, казалось, наслаждалась тем, как ее подруга обрушивала свое недовольство на поляка, и явно была готова ее поддержать. Русские парни важно уткнулись в свои ноутбуки, наверняка даже не подозревая, что они могли здорово помочь и пресечь конфликт, превратив инцидент с ведром в шутку. Ажуолас с самого начала замечал, что их с Бартломеем принимают не особенно дружелюбно. Подвал разделился на четыре группировки – каждая сама по себе: две враждуют, причем одной приходится это делать поневоле и в целях самозащиты, болгарские девочки – нейтралитет, а русские парни – просто скромные боги из поднебесья. Литовец отчаянно вспоминал и пытался понять, чем все-таки они с поляком успели прогневить фурий из Украины и Белоруссии, когда такое неприятельское отношение началось еще с того самого момента, когда они едва переступили порог этого дома. И как на концерте по заявкам, на веранду выглянула Людмила. Ажуолас не заметил, что в глубокой задумчивости и в расстроенных чувствах простоял на крыльце час с лишним. - Ужин готов, пошли есть, - сказала девушка после недолгой паузы несколько приглушенным голосом. - Спасибо, не хочу. Люда опять помолчала пару секунд, затем неуверенно спросила: - А где твой друг? - Без понятия. Девушка вздохнула, поколебалась еще немного и прикрыла дверь. Ажуолас хрустнул затекшими руками, которыми весь этот час упирался в перила, и переместился на задний двор, чтобы его больше не беспокоили. До сих пор он был настолько зол, что даже не сообразил, что Бартломей куда-то пропал, иначе Люда не стала бы о нем спрашивать. Уже давно стемнело. Стрекотали сверчки, по-прежнему было жарко и душно. Ажуолас все еще сидел на заднем дворе и смотрел в небо. Он не мог понять, то ли оно было затянуто тучами, то ли американская экология была настолько испорчена, что даже в небольшом провинциальном городке, промышляющем пляжным отдыхом и рыбалкой, по ночам не виднелись звезды. В окнах близлежащих домов горел свет, и порой там можно было уловить промелькнувшую с тарелками домохозяйку или веселящихся молодых людей с бутылками. В подвале, где жил Ажуолас, тоже ужинали и непринужденно болтали, и довольно громко, потому что отрывки их разговора доносились до него вполне отчетливо. Ничего важного или интересного не прозвучало. Сейчас голос Андрея повествовал о его коротком пребывании в Нью-Йорке. - Значит, я прибыл где-то в три часа ночи. Беру такси, говорю, куда ехать. Водитель на меня так смотрит, типа – ну, парень, ты отчаянный. Едем, все нормально. Доехали, я расплатился, вылезаю из машины, а этот таксист так быстро-быстро раз – и слинял. Ну, я значения не придаю, пошел. Вокруг – одни черные! Мало того, что ночь, так еще и черные вокруг, я отвечаю! Тут-то до меня доходит, что я в Гарлем попал. Я тогда вспомнил, что мне отец говорил, когда в Америку отправлял. Ну, он тоже просто часто ездил. Говорил – никогда не ходи в Гарлем, это самое страшное место в Америке. Вот почему тот таксист и смотался по-быстрому. Эти ниггеры боятся только две вещи: полицию и русскую мафию, остальное им все фиолетово. Поэтому если попадешь в Гарлем, говори на русском. Ну, иду я, значит, меня хоп - чуваков пять окружают, че-то начали втирать, права качать, типа ты знаешь, на чью территорию зашел? А я помню-то, что отец говорил, как выдал им наш трехэтажный! Типа, вы че, суки, попутали? Ну, не так цензурно, конечно. Они так посмотрели на меня, так раз - извини, и отвалили. Ну, я такой – морда кирпичом – иду дальше, никто больше не тронул. - Жесть! – в голос произнесли девушки, восхищенно уставившись на героя сегодняшнего вечера. - Это реально была жесть! – сказал Андрей с наибольшей экспрессией. – Белый парень! В Гарлеме! Ночью! Это значит, либо он дурак, либо он… - русский юноша запнулся, подбирая подходящее слово, и закончил с некой гордостью в голосе. – Реально суров. Ажуолас фыркнул, закатив глаза и тихо засмеявшись. Посмотрел бы он на этого реально сурового парня в ночном Каунасе! За спиной раздался родной голос Бартломея: - Какой… суровый Андрюшка! Увидев полное безразличие вместо предполагаемой реакции, поляк понял, что его друг сильно сердится, и впал в замешательство. - Привет… - сказал он неловко. Ажуолас поднял на него тяжелый взгляд. - Привет, - ответил он низким хрипловатым голосом, весьма жутким на фоне темноты и безлюдности. - Давно не виделись… - Бартломей заискивающе улыбнулся. Как таблицу умножения и литовский алфавит, Ажуолас знал, что сейчас будет. Он сорвется на друга, начнет тыкать носом во все его оплошности, обзывать спесивым пшеком, упрекать в невозможности польского характера, припомнит все несчастья, сотворенные его нацией, пообещает не разговаривать с ним до тех пор, пока тот не научится по-человечески себя вести, распсихуется, отвернется и надуется. А Бартломей удивленно вылупит свои глазища, будто он к этому непричастен, а потом будет подлизываться до тех пор, пока Ажуолас не встанет и не уйдет от него в другое место. Там поляк его догонит и снова начнет ластиться, пустит в ход наглую лесть, поклянется, что у него никогда не было такого понимающего и терпеливого друга. И так будет продолжаться до тех пор, пока литовец его не простит – примерно минут пятнадцать. За шесть лет крепкой дружбы парни прошли через эту математически точную операцию не одну сотню раз, даже не две и не три – словом, достаточно много, чтобы она успела поднадоесть. Поэтому Ажуолас просто улыбнулся и вытянул вперед руки, чтобы обняться с Бартломеем. Несмотря на то, что по его милости литовца избила девчонка, Ажуолас был искренне рад его видеть. Он знал наверняка, как то, что за днем наступит ночь, что они навсегда останутся друзьями и будут терпеть недостатки друг друга, поступаясь собственными интересами. Под своими кулаками сквозь ткань футболки он ощущал ребра Бартломея и по странной дрожи этих ребер понимал, что с поляком что-то не так. - Все нормально? – спросил Ажуолас, выпустив его. - Вроде, д-да, - ответил тот, нервно дернув плечами. – Ко мне мужик пристал. - Чего? – обалдел литовец. - Ничего! Я шел, никого не трогал, он подкатил и увязался за мной! Начал что-то базарить, а я его в упор не понимаю! Шли-шли, он базарил-базарил, все лапы ко мне тянул – у тебя такие волосы, у тебя такие руки, - потом что-то типа «мне пора» и обниматься полез! Я его послал и побежал лесом! Как страшно жить-то! Ажуолас взбесился в стократ сильнее, чем полтора часа назад. Он орал, собрался идти искать этого маньяка, клялся, что без его сопровождения Бартломей на улицу больше не выйдет, натявкал на выскочивших соседей, которые шикали на него, что уже поздно, шуметь нельзя, - в общем, инцидент с ведром, так сильно его поразивший, как-то быстро забылся. Ночью поднялся ветер и пошел проливной дождь. Утро выдалось не только мокрым, но и холодным, о чем поляк с литовцем узнали, только когда вышли из дома в легких футболках и направились на работу. Городок опустел, все попрятались по уютным, теплым домикам, и ни одна душа не заходила в убогую пиццерию мистера Гаррисона, который примерно в полдень навестил своих подчиненных и отпустил Ажуоласа домой, сказав, что Барри и Джузеппо справятся сами. Литовец, недовольный тем, что ему урезали и без того малые часы, пошел к Бартломею в тату-салон на пляже. Океан бушевал и со всей силы хлестал мокрый песок огромными пенистыми волнами. Кроме чаек, не было ни души, и пляж Оушен Сити, где яблоку негде было упасть в жаркий день, не походил на себя самое. Кафе, рестораны, магазинчики сувениров, бары и развлекательные центры томились без посетителей. Их хозяева негодовали от того, что не было прибыли. Джэк, начальник Бартломея, сказал, что на сегодня синоптики не обещают ничего хорошего, и отпустил поляка незадолго после того, как его навестил Ажуолас. Друзья, скучая, прогулялись по пляжу, затем побрели в глубь улицы, на которой жили. Нетрудно было догадаться, что они пойдут куда угодно, только не в свой подвал, где сегодня остались все девчонки, потому что у них был выходной. Но погода была иного мнения: очередной холодный ливень застал их недалеко от дома. Промокнув до нитки за ничтожную минуту, ребята рассудили, что лучше вернуться туда. В подвале тоже стало холодно. Обогревателей не было, только каменный камин, но молодые постояльцы не рискнули его зажигать, поэтому сидели, нахохлившись, в теплых кофтах за столом и пили какао с печеньем. - Все, что ли? Вы сегодня рано, - сказала Живка, когда промокшие и продрогшие литовец с поляком зашли в дом. - Посетителей нет, отпустили, - ответил Ажуолас, стуча зубами. - Мы какао пьем. Будете? – спросила Яна неохотно, потом обменялась ненавидящим взглядом с Бартломеем и совсем скривилась. - Нет-нет, спасибо. - Вы же замерзли, - настаивала Борислава. - Да не очень. Литовец упрямо отнекивался и отмахивался побледневшей от холода рукой. Бартломей отодрал от ребер прилипшую футболку, стащил ее, комком бросил на кровать и взял полотенце. - А я очень, я в душ, - сказал он другу по-польски. Ажуолас с досадой стиснул зубы: поляк пойдет себе греться, а его оставит дрожать от холода, да еще и в не особо приятном окружении. Когда Бартломей с непроницаемым лицом, будто вокруг никого не было, заперся в ванной комнате, Яна обратилась к литовцу, кивнув на захлопнувшуюся дверь: - Полный игнор, как я понимаю? - Не знаю, вполне возможно, - пожал тот тощими плечами, на которые налипла мокрая футболка, затем Ажуолас снял ее и надел толстовку поляка. Девушки не стали поднимать тему вчерашнего конфликта и понуро проследили, как он подобрал мокрую одежду и вынес сушиться на веранду. Когда Ажуолас приоткрыл дверь, в подвал ворвался шум мощного ливня, и можно было увидеть, как с крыши обрушивается самый настоящий водопад. - М-да, обломался нынче Синиор-вик, - громко вздохнула Живка, чтобы нарушить эту неуютную тишину и по возможности привлечь внимание вернувшегося литовца. И ей это удалось, потому что Ажуолас вспомнил, что где-то слышал это слово раньше, и спросил: - А что это? И так как дурным тоном было вести разговор, лежа на кровати, парень перебрался к девушкам поближе, скромно устроившись на высоком стуле у барной стойки. Они бы попросили его сесть с ними, но знали заранее, что он откажется. - Это веселуха у местных выпускников, - объяснила Живка. – После окончания школы им дается неделя отрыва. «Неделя взрослой жизни» переводится. Когда они могут безнаказанно пуститься во все тяжкие, типа вкусить прелести будущей жизни в колледже. Травка, теплое пиво, просроченная водка, голышом по улице побегать, ну и так далее. - А, ну как у нас выпускной, - засмеялся Ажуолас, теплее кутаясь в толстовку. - Да, только у них это неделю длится. - Если наши неделю будут так бухать, кони двинут! – фыркнула с улыбкой Яна. - О, не дай Боже так бухать! – захохотал Ажуолас, с ужасом и позором вспоминая собственный выпускной. В то время, пока ребята увлеченно обсуждали тему Синиор-вик, Люда, еще более мрачная и суровая сегодня, вышла из-за стола и налила чашку горячего какао, которое молча поставила на барную стойку перед литовцем вместе с горкой печенья в тарелочке. - Спасибо, - поблагодарил Ажуолас, смущенно улыбнувшись, и обхватил горячую кружку заледеневшими пальцами. Люда не подняла на парня глаз и отвернулась, возвращаясь на свое место. - Да не за что, - ответила она тихо и громыхнула стулом, чтобы отвлечь всеобщее внимание от своего поступка. Пожалуй, в жизни Ажуоласа это было самое оригинальное извинение. И, разумеется, литовец его принял, если не считать, что он перестал обижаться на Люду еще вчера. Девушки тоже были довольны: с одним удалось помириться. Они обсуждали это утром, когда мужская половина дома разошлась по делам. Поступило предложение оставить литовца и поляка в покое, особняком: они производили впечатление, что друг кроме друга ни в ком не нуждаются. Однако очень быстро девушки пришли к выводу, что если жить с кем-то под одной крышей, то желательно это делать в мире и согласии. Что касалось литовца, с ним проблем не было, потому что таких простых и мирных парней днем с фонарем не сыскать. Чего совсем нельзя было сказать о его гордом польском товарище. Но девушки не теряли надежды и считали, что к нему тоже есть подход. И шанс наладить с ним отношения выпал на следующий же день. Погода не улучшалась, дождь не прекращался, отдыхающие не высовывали носа из своих уютных норок, потому кафе и магазины по-прежнему скучали без посетителей. Всем было тоскливо и почти грустно, но Бартломея невероятно сильно развеселило следующее происшествие. Они с Джэком без дела крутились у прилавка, перебирали пирсинг, перелистывали наброски татуировок, пытались разговаривать, насколько позволял ужасный английский поляка. - Это была такая малышка! – рассказывал американец, сопровождая свою речь эмоциональными жестами и красноречивыми телодвижениями. – Ты проживешь жизнь зря, парень, если не потрогаешь этот зад! Это не зад, это два воздушных шарика, налитых гелем! Такие упругие, мягкие, я готов был уткнуться физиономией в этот зад, но я уже был занят другим, ты понимаешь. Бартломей улыбнулся ему и снова вернулся к пирсингу, который вертел в руках. Он ничего не понимал, но вежливо делал вид, что слушает. Джэк прекрасно это знал, поэтому не стеснялся в выражениях и рассказывал всякие непристойности. Сначала это было забавно, но так как его работник разговора не поддерживал, скоро наскучило. - У тебя самого-то телка есть? – спросил американец. - А? - Расскажи о цыпочке своей, говорю! - А, о цыпочке. Да, я люблю курицу. Но больше я люблю свинью и рыбу, - без особого интереса ответил Бартломей на ломаном английском. Джэк, со скукой закатив глаза, махнул рукой и оставил безнадежного поляка наедине с пирсингом для пупка. Скоро брякнул дверной звоночек, и к ним в салон зашел неопрятный толстый парень с охапкой баллончиков и испачканных футболок. - Эй, Стив! – радостно заорал Джэк, помахав ему мускулистой волосатой рукой. – Как ты, чувак? Где пропадал? Я думал, ты сдох! - Да работы было туева хуча, чувак, - улыбнулся толстяк, скинув свои принадлежности на прилавок с пирсингом. – Привет, шкед, - отвлекся он на Бартломея и снова вернулся к своему другу: - Как твои дела, чел? - Да никак, этот гребаный дождь разогнал мне всех клиентов! - Да, да, я тебя чертовски понимаю! Та же фигня, да еще и эта чертова русская девка футболки мне испоганила. Линию ровно начертить не может, чувак! Не надо было объявление подавать, работал бы один, бабло бы зашибал! А то и клиентов нет, и от этой прошмандовки одни убытки! - Гони ее в шею, и все проблемы! - Так и сделаю, чел. А твой как? Стив кивнул в сторону Бартломея, который уже давно увлеченно копался в футболках и вертел баллончики, а в тот самый момент тестировал приглянувшуюся краску на чистом клочке ткани. - Эй, Брайан! – окрикнул его Джэк. – Не трогай чужие шмотки, чувак! Пацан зверь, рисует здоровски, только фриковатый какой-то. Поляк не привык к тому, что начальник до сих пор не мог запомнить его имени, поэтому никак не отозвался. - Расслабься, - махнул рукой Стив. – Эту дрянь все равно пора выкинуть. А если парень интересуется, пусть играется. - Ты уверен? - Конечно. Эй, шкед! – крикнул толстяк Бартломею. – Тебе нравится? Поляк поднял голову и непонимающе нахмурился. - Тебе нравится эта хренотень? – переспросил Стив. – Хочешь взять? - Он по-английски ни в зуб ногой, - пояснил Джэк растерянную реакцию своего подчиненного. - А, понятно. Ну, будем считать, что он бы сказал да, если б понял. Забирай их, шкед. Бартломей все таращился на него большими голубыми глазами и не понимал, что от него хотят. - Че ты вылупился на меня? Забирай все это, оно твое! - Что? - Бери это, бери! – решившись вмешаться, раздельно произнес Джэк и указал пальцем на краски. Бартломей сгреб баллончики и футболки и жестом спросил, должен ли он принести их ему. - Нет, чувак, бери себе! Себе бери, себе! - Я могу это брать? – недоверчиво переспросил поляк. - Да, да, забирай! – в голос стали вопить и отмахиваться руками американцы. Парнишка глядел на них, как попугай на динозавра. Стив и Джэк сделали ему очень щедрый подарок, несмотря на то, что футболки были испорченны, а у красок истек срок годности. Бартломей еще раз взглянул на приобретенное нежданно-негаданно богатство, потом поднял благодарные глаза на двух растрепанных щетинистых американцев и с чувством выдал на чистом, как ему казалось, английском: - Спасибо, пожалуйста! На этой приятной для него и жутко смешной для Джэка и Стива ноты Бартломея отпустили домой. Пробив на карточке окончание рабочего дня, довольный поляк пошел восвояси. Его прекрасное настроение не испортил ни холодный дождь, ни Яна, у которой снова выпал выходной. Девушка неизменно занималась уборкой. В эту минуту она мыла полы из нового красного ведра: синее Бартломей безоговорочно отвоевал и до сих пор держал там свою змею, о которой уже забыл. - Привет, - поздоровалась украинка напряженно, с трудом сдерживая желание отчитать поляка за то, что он наследил на пороге, когда вернулся. Не проронив ни слова, Бартломей двинулся к диванчику, сбросил на него сегодняшний трофей, удобно расселся, расстелил одну из футболок и стал испытывать на ней краски. - Ты не мог бы заниматься этим на веранде? – возмутилась Яна, но реакции не дождалась, поэтому продолжила: - Ты испачкаешь обивку, с нас это вычтут! И вонь будет стоять по всему дому! Бартломей подумал, что не шляхетское это дело - объяснять ей, что краска безвредна и без запаха, потому что ею рисуют на футболках, ткань которых будет напрямую соприкасаться с человеческой кожей; и напоминать, что он платит за этот подвал наравне со всеми остальными, поэтому только ему решать, где рисовать, на диване или на веранде, тоже было ниже его достоинства. Парень сидел, скрестив ноги, проводил по белому стрейчу яркие разноцветные полоски и виртуозно делал вид, что он здесь совершенно один. - Послушай! – взвизгнула взбешенная девушка и остервенело бросила тряпку на пол. – Может быть, закончим этот детский сад, а? Как и до этого, внимание поляка привлечь не удалось. - Ты ведешь себя, как избалованный ребенок! Твой игнор всех напрягает. Да, мы с тобой повздорили, но это не значит, что надо портить настроение абсолютно всем! Давай простим друг друга и все забудем, ладно? Бартломей потряс баночку, прислушиваясь, осталась ли в ней краска. - Да ты издеваешься?! – закричала Яна. – Я помириться хочу, чтобы всем было хорошо, а ты ведешь себя, как свинья! Ты, видимо, не понимаешь, что тебе с нами жить еще фиг знает сколько. И друга своего туда же! - Почему бы тебе не оставить меня с моим другом в покое? – невнятно отозвался поляк, с увлечением откручивая неисправную аэрозоль от баллончика. - Да потому что мне его жалко! Он нормальный парень, а ему приходится со всеми ссориться, чтобы тебе угодить! Да что ты за друг, если так поступаешь? - Не тебе решать, как нам дружить. - Не понтуйся тут! Знаешь, почему мы тебя до сих пор терпим? Как раз из-за твоего друга. Если бы не он, мы бы тебя в первый же день в шею выгнали, и по фиг, что Миранда тебе койку сдала! - Раз я вам так не нравлюсь, почему бы вам самим куда-нибудь не свалить? - Потому что мы нормальные люди, а не эгоисты! Мы думаем о других, в отличие от некоторых! Мы не хотим, чтобы кто-то отсюда сваливал, даже ты. Так что будь добр, уважай остальных и держи свои выкрутасы при себе! Бартломей отложил баллончик, закрыл глаза и набрал полные легкие воздуха. Сказать, что эта хохлушка его раздражала, - ничего не сказать. Но он был благородным парнем, любил девушек и был к ним добр, поэтому старался их не обижать ни при каких обстоятельствах. Поляк глубоко вздохнул несколько раз, успокоился, ничего не ответил и с тем же видом, будто никого вокруг не было, подобрал баллончик, от которого его отвлекли, и проверил, заработала ли аэрозоль. Струя краски неожиданно брызнула вверх. - Нет, у меня просто слов нет! – у Яны чуть пена изо рта не пошла. – У тебя все с головой нормально? Я попросила тебя заниматься этим на веранде! Ты все здесь сейчас забрызгаешь! Я иду тебе навстречу, я согласна терпеть твоих тараканов, я даже ведро тебе отдала! Так что сделай одолжение и мне! Я ненавижу, когда в доме беспорядок, поэтому, пожалуйста, будь аккуратнее! Ты думаешь, так легко тут все мыть и протирать? Что же ты тогда все на друга сваливаешь, когда приходит твоя очередь убирать? За все время, пока ты тут, ты палец об палец не ударил! От тебя никакой пользы, один бардак! Еще игноры тут устраивает, видите ли, мы его обидели! Вот сейчас быстро встал и помог мне с уборкой! Может быть, что-нибудь в твоей башке да прояснится! Бартломей, сердце которого зашлось из-за непредвиденного поведения краски, схватился за виски от Яниного визга. - Видит Бог, я этого не хотел! Сейчас я тебе помогу! – гаркнул он, выходя из себя. – Сейчас я тебе так помогу! Соскочил с дивана, схватил красное ведро и окатил девушку грязной водой. Когда Ажуолас и Люда, отпущенные с работы пораньше и встретившиеся по дороге домой, открыли двери, перед ними предстала очень любопытная картина: на полу лужа, повсюду мука, крупа, стулья перевернуты, безделушки для интерьера разбросаны, посуда валяется по всей кухне, мокрая Яна со взрывом на макаронной фабрике вместо головы и веником в руках носится за Бартломеем. - Иди, успокаивай, - холодно приказала Люда литовцу. Тому, собственно, ничего не оставалось делать. Ажуолас перехватил Бартломея посреди кухни, чуть было не оказав большую услугу Яне, которая замахнулась, чтобы ударить пойманного на месте поляка. Тот ловко юркнул за спину друга, который едва успел удержать руку украинки, чтобы самому не попасть под раздачу. - Что вы тут устроили? – спросил литовец растерянно, чуть повысив голос. - Этот… этот педераст! – Яна кричала и плакала в истерике. – Ты говорил, у него все с головой в порядке! Ни фига не в порядке, он долбанутый на всю голову! Сваливайте отсюда куда-нибудь в другое место, или я его убью!!! - Он к тебе приставал? – поинтересовалась Люда заинтригованно, и Яна, разрыдавшись, стала изливать поток нецензурной брани, пытаясь достать поляка веником в обессиленной руке. - Что у вас случилось? – спросил Ажуолас, обернувшись в сторону Бартломея, потому что понял, что от украинки не дождется ничего членораздельного. - Она сумасшедшая! – ответил тот решительно. - Да что тут произошло? - Не знаю! Я пришел, тут так и было! Ажуолас закатил глаза. - Ну конечно! Как бы предвзято он к Бартломею ни относился, тут и козе было понятно, что это шкодливого поляка рук дело. И до украинки он точно не домогался, на грубые приставания Бартек был не способен. Ажуолас метал взгляд с одного на другую и со скрипом извилин пытался составить собственную версию устроенного в доме бардака. Не пришел ни к чему логичному и разозлился не на шутку. - Да вы достали! Разбирайтесь сами, раз друг на друга неровно дышите! Сурово, несмотря на возмущения, сопротивления и протесты, литовец схватил обоих за шкирку, затолкал в ванную комнату и закрыл там, накрепко подперев дверь тяжелым стулом. - Ян, не волнуйся, мы тут все уберем! – крикнула напоследок Люда и, не в силах больше сдерживаться, расхохоталась. Очень скоро заключенные утомились кричать и стучаться в дверь, чтобы их выпустили, и затихли. Молча и спокойно они просидели там добрых два часа, а когда оказались на свободе, вели себя, как нашкодившие дети после хорошей взбучки. Впредь Бартломей и Яна общались очень неохотно, но открыто конфликтовать перестали. Со всеми остальными у поляка были более-менее ровные отношения. Он был хорошим парнем, когда к нему относились хорошо, и с ним никогда не бывало скучно, а для обитателей подвала это было очень важно, потому что, кроме вечеринки, случившейся пару дней спустя, ничего из ряда вон выходящего в их американских каникулах больше не случилось. В пятницу вечером литовец, поляк, две болгарки, украинка и белоруска отдыхали после пляжа, похода по магазинам и просто приятной прогулки, когда в дом ворвались счастливые Андрей со Славой и начали всех тормошить. - Народ, у наших корешей соседи сверху, американцы, устраивают дикую вечеринку в честь Синиор-вик! Всех приглашают! Будет пьянка, танцульки, травка, халявные чипсы, табун американских телок и ребят! Собирайтесь! Предложение приняли на ура, и только русские ребята схватили в охапку литовского и польского соседей и собрались бежать, девчонки потребовали подождать, пока они наведут марафет. Пришлось сесть на лавочку и покорно ждать добрых двадцать минут. Попав на вечеринку в комфортабельный трехэтажный домик, друзья словно наяву очутились в американской молодежной комедии: всюду смех, непринужденная болтовня, громкая музыка, звон бутылок, дымная завеса, полуголые девицы и парни. Ажуолас никогда в жизни не подозревал, что когда-нибудь с ним это случится: он на птичьих правах завалится в дом к незнакомым людям, ему в руку без церемоний вложат бутылку пива, а вокруг набегут девушки без комплексов, охочие до смазливых кавалеров. Литовец не углядел, куда разошлись русские парни, болгарки и Люда с Яной, не успел перекинуться словом с Бартломеем, как его утащили три юные американские бестии в купальниках и парео вокруг шикарных бедер. Девчонки громко смеялись и верещали наперебой, пытаясь узнать, как зовут пойманного ими красавчика и где его подружка, из какой он школы и куда будет поступать, а когда Ажуолас объяснил, что он студент из Европы, их охватил истерический восторг. Веселье началось. Литовцу вкладывали новую бутылку со спиртным, едва он приканчивал старую, не нужно было искать подхода к прекрасному полу, чтобы познакомиться, - худой и угловатый парень, который стыдился своей костлявой невзрачной внешности, вдруг стал нарасхват. Он очень быстро проникся духом американской подростковой вечеринки, расслабился, не стеснялся своего акцента и небезупречного знания английского, легко общался, смеялся и был дружелюбен со всеми. Бартломею повезло меньше. Первым ударом стало то, что его разлучили с лучшим другом, за которым он чувствовал себя, как за каменной стеной. Вторым – он не мог говорить и понимать по-английски, и этот комплекс мешал налаживать контакты. Как и Ажуоласа, его окружили девушки. - Чертовски больно было? – спрашивала одна, подмечая кровавую простудную коросту на его веке и осторожно трогая пирсинг на брови. – Я хочу проколоть себе соски, тебе бы понравилось? Она обхватила пальчиками свои симпатичные грудки в треугольничках купальника и приблизила их к лицу вспыхнувшего поляка. - Почему ты такой застенчивый? – засмеялась другая, подвигаясь к нему поближе и обнимая за руку. - Почему я такой тупой? – спросил Бартломей сам себя по-польски. - О, да он иностранец! – завизжали девчонки, затискали бедного парня и стали засыпать его вопросами, на которые он отвечал худо-бедно. Круг знакомых Ажуоласа все расширялся. Девушки познакомили его с американскими парнями, а те, в свою очередь, стали таскать литовца по своим друзьям. - Я не могу понять, чел, откуда ты? – спросил подвыпивший чернокожий. - Я из Литвы! – громко ответил Ажуолас, чтобы перекричать музыку и ор веселящейся молодежи. - Это я понял, а где это? - Это что-то в Средней Азии, - ответил вместо него другой нетрезвый юноша. - Нет, это в Европе! – возразил литовец. - В Европе Франция, Великобритания, Германия, а Литвы никакой нет, чувак! У меня пятерка по истории! - Да как нет? Эстония рядом, Латвия, Польша. Не знаю. Россия! Россию знаешь? - Россию знаю! Все, понял, чел, Литва – это где Россия! Расскажи, как вы там живете! Вы пьете водку, потому что там жутко холодно? И у вас там медведи по улицам ходят, да? Ажуолас пьяно расхохотался, и, не растерявшись, ответил: - Да, гребаные медведи повсюду! Надо в универ идти, а под окном медведь! Вот что делать? Пишешь записку декану и отправляешь почтового голубя, через три часа ответ приходит, типа твои проблемы, если не придешь, убирайся к черту из универа! Американцы взвыли от ужаса. - А не проще мессагу по Интернету, мать его, отправить? – спросил один из них. - У нас Интернета нет, это в Москву надо ехать, там есть один провайдер! Но это сложно, кони от холода дохнут! - Пипец!!! Американцы обменивались шокированными возгласами, а Ажуолас откровенно ржал. Потом его утянули в другой кружок, где все желающие сосали из воронки гремучую алкогольную смесь. - Чуваки, я всю жизнь мечтал попробовать эту штуку! – заголосил литовец, всех расталкивая, и дружелюбные американцы сию же минуту воплотили в реальность его заветную мечту. Бартломею выпоили пару бутылок пива и алкогольного коктейля, дали выкурить какую-то сладковатую сигарету. В общем, он смутно припоминал, как перед его глазами мелькала цветомузыка и полуобнаженные женские формы, как на журнальном столе выплясывал парень в белых трусах и с комичной рогатой шляпой на голове, как горячие губы нашептывали ему на ухо непонятные слова и целовали в скорпиона на шее, а нежные руки с длинными наращенными когтями тискали его ватные ноги. Поляк пришел в себя, когда его толкнули на мягкую постель в незнакомой полутемной комнате, а гибкое смуглое тело в откровенном купальнике нависло над ним. Проворный острый язычок скользнул по кромке чувствительного уха, горячий шепот произнес что-то непонятное, и пухлые губы страстно припали к скорпиону, оставляя на татуировке крупный засос. Бартломей машинально, не совсем чувствуя, что делает, провел рукой по шелковистым каштановым волосам, скользнул ватной ладонью на стройную спинку, затем на упругую ягодицу, онемевшими губами неловко поцеловал свою инициативную спутницу в ароматную бархатную кожу скулы, но девушка вдруг выскользнула из его рук и, хитро улыбаясь, грациозно скрылась за дверью. Поляк прикрыл глаза, тихонько полежал пару секунд. - Приснится же… - сказал он себе, затем с усилием поднялся на локтях и оценил незнакомую обстановку. – Где это я? Какого черта я тут делаю? Недовольно сплюнул, выполз из кровати и, шатаясь, вышел вон из комнаты, а ровно через секунду в спальню из ванной возвратилась его разгоряченная спутница в одном полотенце, которое она распахнула, явив свое роскошное обнаженное тело пустой кровати. Впрочем, если бы она застала своего кавалера из Европы на месте, тот бы уже спал, потому что Бартломею было настолько плохо, что он едва держался на слабых ногах и брел по стеночке, жалобно зовя своего друга: - Ажуолас, пошли домой. Где ты, пьянь? Отзови-и-ись! Но литовца и след простыл. По крайней мере, на втором этаже, поэтому поляк решил спуститься вниз, где творилось основное веселье. По-прежнему шатаясь, теряя координацию, передвигаясь от стенки к стенке, он дошел до лестницы, схватился за перила и едва не полетел, как каскадер, вниз по ступенькам. Чьи-то руки вовремя удержали его за плечи. Бартломей рано обрадовался. Это был не Ажуолас, а какой-то молодой американец с пирсингом, татуировками, дредами и футболкой с группой AC/DC. - Аккуратнее, чувак! Ты обдолбанный и передолбанный, сверзишься и свернешь себе на фиг шею! - Где Ажуолас? – отмахиваясь от него, по-польски спросил Бартломей пьяным голосом. - О, ты не местный. Пойдем в безопасное место, пока ты ничего себе не сломал. - Где Ажуолас? – повторил поляк раздраженно, но его, не слушая, затащили в очередную темную комнату и заботливо усадили на диван. - Да, я слышал, что в Оушен Сити очень много студентов-иностранцев. Так ты один из них? Откуда ты? – начал болтать парень, подсев рядом и открыв Бартломею бутылку. - Где эта литовщина шляется?! - Ты из Германии, да? У тебя швабский акцент, я узнал, – не унимался парень, пристально и даже чуть заворожено вглядываясь в светлое славянское лицо с ярким пьяным румянцем на скулах. – Я знаю немного по-немецки. Если хочешь, вир кённен шпрехен Дойч. Вас шприхьст ду? - Отвали! – взвыл Бартломей горестно и сделал пару больших глотков пива. - Я все равно не понимаю, что ты говоришь. Но ты четкий. Немногословный такой. Настоящий немец! – парень придвинулся ближе и провел пальцами по светлым волосам поляка. – Я сначала подумал, что ты из Балтимора, ты тусил с девчонками оттуда, но такой симпатичный парень не может быть из этой шушары. Потом я подумал, что ты из Делавэра. А ты вон, оказывается, вообще немец. Американские парни не бывают такими красивыми. У тебя такие светлые волосы. И настоящее арийское лицо. Я обожаю немецкие лица! Они напоминают мне греческих богов. Почувствовав, как чужая холодная ладонь прошлась по щеке, причем по-славянски полной и розовой, как кровь с молоком, без единого намека на арийскую резкость и скуластость, Бартломей пьяно дернулся и рявкнул: - Отвали или я тебе башку проломлю! Не поняв польской речи, парень провел подушечками пальцев по полюбившимся светло-русым кудрям и перешел на доверительный шепот: - Эй-эй, расслабься, я не хочу тебя обидеть. Ты мне очень нравишься, и я хочу, чтобы мы подружились. Мне просто хочется тебя обнять. Настойчивые американские руки жарко обвили узкий пояс Бартломея и притянули его обкуренное податливое тело, однако поляк размахнулся и разбил не только сердце бедолаги, но и почти полную бутылку с пивом аккурат о его макушку. - Отвали, сказал, не дам я тебе! И той же пьяной походкой вышел в коридор. А тем временем, пока Бартломей мужественно отбивался от всевозможных сексуальных поползновений, пьяный в стельку Ажуолас ехал со своими новыми американскими друзьями в переполненном автобусе на другой конец города на очередную вечеринку. Наконец-то Синиор-вик набрал обороты: беспечные подвыпившие школьники в пляжной одежде веселыми толпами бродили по улицам и кричали свои лозунги, девчонки с визгами и сигналами проносились по дороге на громоздких джипах с надписью “The bitches” на заднем стекле, полуголые парни раскатывали на мотоциклах, кричали и махали футболками, бросая их прохожим. В автобусе стоял невыносимый шум и гам. Пьяная молодая девушка в купальнике кричала во все горло, протискивалась между парнями, садилась к ним на колени, знакомилась и предлагала номер телефона, а потом ее вырвало всем на посмешище, и она перестала быть звездой сегодняшнего вечера. Ажуолас, потягивая пиво в интервалах между приступами дикого и бессмысленного американского смеха, заметил, как по тротуару двигалась кучка красивых девушек, сверкая блестками на теле и короткими узкими шортиками на аппетитных задницах. Литовец пробрался поближе к шоферу и заорал пьяным голосом: - Водитель, тормози, подбери их, подбери! И американские парни с удовольствием поддержали его инициативу. Вполне естественно было ожидать, что Бартломей обшарил все этажи гостеприимного содома, где все так и норовили покуситься на его честь, и не смог найти своего литовского товарища. Рассудив, что тот, скорее всего, уже дома, поляк, качаясь, шатаясь и спотыкаясь, направил свои трезвеющие стопы туда. Но в подвале оказались только девушки, не ставшие задерживаться на вечеринке и собиравшиеся спать, как подобает приличию. - Где Ажуолас? – пьяно разрыдался Бартломей и тем самым до смерти перепугал соседок. - Не знаем, не видели. А что? - Его нигде нет! - Да по-любому тусуется где-нибудь, не переживай. - А что, если с ним что-нибудь случилось? - Ничего с ним не случилось! - Не случилось, так случится! Подцепит себе какую-нибудь деваху! Полуголую, беззубую и косолапую. Вот это будет атас! - Чего и тебе желаем! Вали отсюда и дай нам спать! - Куда ему в таком состоянии? – заступилась Борислава. – Он же в хлам! - Тем более он нам покоя не даст! Давайте в душ его, что ли? Четыре девицы без труда справились с ослабевшим поляком и запихали его под холодную воду. Он отмахивался от душевой насадки и плакал, умоляя его отпустить, иначе литовца «кто-то там ухайдокает». Полночи девушки занимались тем, что пытались угомонить безутешного Бартломея, он действительно не давал им спать. Потом действие наркотиков значительно ослабло, он успокоился, свернулся клубочком на диване и жалостливо бредил своим «солнышком Ажуоласом», пока совсем не затих. Он не знал, что как раз в это время его солнышко Ажуолас проснулся на другом конце города и обнаружил себя на кровати в обнимку с незнакомыми девицами. В первую очередь литовца возмутило то, что по обе стороны от него лежат прекрасные полуголые дамы, а он одет, безукоризненно застегнут, и даже кеды на ногах зашнурованы! Затем его обеспокоила незнакомая обстановка, а он возьми да вспомни, что сегодня у него рабочий день. Переступая через пьяные тела, спящие на полу и на ступеньках лестницы, спотыкаясь, падая, отборно матерясь на чистейшем русском, он добрался-таки до улицы, где снова не узнал своего местонахождения. Тогда литовец разбудил спящего на крыльце подростка в безразмерной заблеванной, пыльной футболке и точно таких же джинсах. - Чел, где я? – спросил Ажуолас пьяным голосом и потряс беднягу. - Прингстон рулит! – завопил тот в полусне: видимо, давешняя попойка все никак его не отпускала. - Чувак, мне на работу надо, где я? - В Соединенных Штатах Америки, йо-у! - А-а-а, вспомнил! Спасибо тебе, чувак! Пьяно икнув, Ажуолас понес свои заплетающиеся ноги в выбранном направлении, то есть туда, куда глаза глядели. Но он не заблудился и до рассвета был уже в своем подвале. Бартломей проснулся и поднял крик, перебудив заснувших с таким трудом девушек. - Где ты, кобель литовский, шлялся?! – закатил истерику поляк, схватив друга за грудки и нещадно встряхивая. – С тобой же могло что-нибудь случиться, я же переживал! - Оставь его в покое! Не видишь, ему тяжко?! – Живка отцепила его от Ажуоласа, а Люда схватила Бартломея за горло и начала душить. - Убью, зараза! Как же ты меня достал! - Тихо все, мне на работу рано вставать! – крикнул Ажуолас пьяно, попытался стащить обувь, не смог, махнул рукой на это гиблое дело и забрался в постель друга, укрывшись одеялом с головой. - Эй! – заорал Бартломей. – Напился – веди себя прилично! Вылезай из моей кровати! Люда снова тряхнула его за горло. - Послушай, Бармалей… Баламут… Обормот, или как там тебя! Литературным языком говоря, ты затрахал! Пришел твой ненаглядный, жив и здоров, так что успокойся, Христа ради, спи! И нам заодно дай! - Куда я лягу? Он на моей кровати развалился! - На его кровать залезь! - Я боюсь спать наверху! Вдруг я упаду? - Надеюсь, ты расшибешься вдребезги! На диван тогда ложись! Или с ним рядышком, мы все равно уже давно сомневаемся в вашей ориентации! - Нет, как так? Я протестую! Все тут бухали, неизвестно где шлялись, развратом занимались, кренделя ногами вырисовывали, а я крайний! До утра никто так и не смог выспаться, но вялое самочувствие не помешало праведному Бартломею устроить блудному другу разнос. При этом поляк не постеснялся поставить себя в пример, утверждая, что он вернулся домой засветло и трезвый, как стеклышко, и что на шее у него не засосы, а «клопы покусали». Потом к бедному литовцу, пытающемуся побриться в состоянии жестокого похмелья, пристали вернувшиеся от друзей русские парни и стали спрашивать, не знает ли кто случайно, что напротив их подвала, прямо на лужайке, капотом в дверь, делает чужой джип… Весь свой рабочий день Ажуолас был в центре внимания. Впрочем, кроме него, Барри, Джузеппо и какого-то пробегавшего мимо американского мальчика лет 5-ти, в кафе мистера Гаррисона больше никто не появлялся. - Эй, Айзек, хорошо Синиор-Вик провел? – подтрунивали Ажуоласа повара, наблюдая, как тот криво и вяло водит шваброй по полу. - Ага, - отозвался литовец сонно. - В твоей Ливии, поди, такого не бывает? - Я не из Ливии, я из Литвы. - Это где? За эти пару недель Ажуолас объяснял им не раз и не два, где находится Литва, но сегодня он был в таком веселом состоянии, что американцы не могли удержаться, чтобы не помучить его. - То есть это в Белоруссии? – нарочно цеплялись они к его словам. - Да нет, Белоруссия – это соседи. - А, значит, это в Польше. Ажуолас возил шваброй по одному и тому же месту, с видом засыпающего пропойцы мотал неопрятной головой и с трудом ворочал языком. - Когда-то давно было в Польше, а теперь не в Польше. - А где? - Барри, хорош, давай оставим его в покое, - остановил товарища Джузеппо. Вымыв пол, Ажуолас уснул за барной стойкой и не просыпался до тех пор, пока за ним не пришел освободившийся Бартломей. Невыспавшийся поляк был зол и раздражен после вчерашней попойки и ее позорных последствий и без конца костерил литовца, величая его несусветной пьянью, к которой у него больше нет доверия. - А сам-то, святоша чертов! – огрызнулся Ажуолас. – Какого размера у тех клопов была грудь? Бартломей вспыхнул, залившись краской, и со злостью стиснул зубы. - У него не было груди, у него была футболка AC/DC… - пробормотал он, притихнув и опустив глаза, его ноздри яростно раздувались. Ажуолас насторожился и внимательно присмотрелся к поникшему другу. - Только не говори мне, что это был парень! - Ладно, я не скажу тебе, что это был парень. Ажуолас замолчал. Подкатывающий гнев перехватил дыхание. Сердце застучало с такой силой, что его удары стали видны даже поверх футболки. - Нет-нет, ничего не было, он меня просто облапал, – поторопился Бартломей, едва заметив, что литовец не на шутку заволновался. – Я был в зюзю, у меня голова кругом шла. Так бы я ему сразу промеж глаз дал! Еще и немцем меня обозвал, представляешь? Урод! Обезьяна! Ну, а когда он целоваться полез, это уж было выше моих сил! Как вмазал ему бутылкой по башке – он, наверное, и Москву увидел, и День ВДВ! До Ажуоласа все дошло еще с первых слов, однако разгоряченное сердце успокаиваться не хотело. - Что-то зачастили к тебе мужики приставать. - И не говори, самого бесит! Особенно тот, первый. Старый, толстый. Говорю ему, что не хочу с ним разговаривать, а тот все равно за мной прется: «Ну вот из ё нэйм? Ну вэр а ю фром? О, ё хэр, со софт, со блонд!» Этому тоже говорю – отвали! – а он только сильнее лапы распускает! Еще по-немецки что-то втирать начал! Скажи мне честно, я так сильно на немца похож, что ли? Ажуолас все еще злился. Несмотря на свою доброту и дружелюбие к людям всех рас и социальных слоев населения, к одной категории людей он относился крайне отрицательно, и это были сексуальные меньшинства, причем мужеского пола: к личному выбору женщин Ажуолас относился как-то более лояльно (м-да, культура Древней Греции ему бы точно не понравилась). Поэтому такого рода поползновения в сторону лучшего друга вызывали у него глубокий шок и ступор, а участившиеся случаи их повторения – подозрения в том, что Бартломей сам их провоцирует. Так что пусть себе думает, что он похож на немца! Так ему и надо! - Да у американцев с географией, видимо, так же, как у меня с историей, – резко сменил Ажуолас тему. – Я лично уже устал объяснять, что я не из России, не из Средней Азии и не из Северной Африки. Бартломей покосился на него, все понял и обиделся. Доказывать, что он не верблюд, поляк не намеревался – много чести! Молча и надуто они продолжили свой путь. - Извините, ребят… У одинокой остановки, которую они проходили в данный момент, к ним обратились два молодых парня арабской внешности. - А вы не знаете, в какую сторону идет этот автобус? А то мы здесь недавно, еще не освоились. - Он идет вверх по улице, - ответил Ажуолас не особенно приветливо. - Ох, спасибо! Нам туда и надо, - парней, кажется, не смущало его невеселое расположение духа, и они настроились хорошенько почесать языками. – А вы давно здесь? - Несколько недель. - Понятно. Извините за нескромный вопрос. А у Вашего друга это из-за пирсинга? – вдруг спросил один, указывая на коросту под проколотой бровью Бартломея. – Я просто тоже хотел сделать себе пирсинг. Вот думаю, опасно ли это. - Нет, - сказал Ажуолас, - это из-за ожога. Мы здорово обгорели на солнце, и теперь у нас болячки на лице. - Да, здесь очень горячее солнце, прямо как наше. Мы сами из Турции, поэтому нам не привыкать. А вам бы я посоветовал всегда носить с собой солнцезащитный крем. Вы из Европы? - Да. - Из какой страны? Ажуолас пожал худыми плечами. Он был не в том настроении, чтобы распинаться перед очередным любопытным, что Литва и Польша – это не Россия, не Германия и даже не Белоруссия. - Ладно, мы сами угадаем, - продолжили незнакомцы с энтузиазмом. – Франция? - Нет. - Голландия? - Нет! – вспылил Ажуолас: опять ему соли на рану насыпали. – Мы не из Голландии! И мы просто друзья! - Нет-нет, что ты, мы совсем не это имели в виду! Мы просто много где бывали, много кого повидали, вот и смотрим чисто по внешности. Ничего такого, чувак, ладно? Ты, кстати, слегонца на испанца смахиваешь, но вы точно не из Испании. Испанцы все такие из себя темпераментные, беззаботные, а вы парни серьезные. - Верно, мы не из Испании. Молодой турок отвлекся от Ажуоласа и окинул взглядом Бартломея, вдруг его осенило, и он ткнул пальцем в поляка. - Ну, точно же! Как я сразу не догадался? Германия! Бартломей в шоке вытаращил глаза, а Ажуоласа так развеселило сказанное, что он сменил, наконец, гнев на милость и расхохотался. - Ну, как же я так! – смеялся турок, одновременно хватаясь за голову от разобравшей его досады. – Бьюсь об заклад, вы из Дрездена! У меня там бабушка с дедушкой живут. У вас внешность – вот типично дрезденская. Ажуолас натянул на свою хитрую физиономию подобие маски серьезного немца и ответил суровым немецким тоном: - Я-я, Дрезден, я. - Супер! А я, дурак, растерялся. Немцев же ни с кем не спутаешь! Я так обожаю немецкий язык! Все хочу взяться и выучить, да руки не доходят! - Вирклихь ? – вспомнил Ажуолас слово из немецкого разговорника, который время от времени перелистывал интереса ради или чтобы подразнить Бартломея. - Суперский язык! А ваша поэзия! Гёте! - Натюрлихь, я-я, Гёте, фантастиш, я! - Чуваки, как я рад встретить немцев в этом городе! Здесь так много русских, я скоро повешусь! - Я-я, руссиш таун , я. - Они такие противные! Хитрые, скользкие, и на уме у них только одно: деньги-деньги-деньги! Они помешаны на деньгах, они готовы убить ради денег! - Ой, да из-за них вообще дети в Африке голодают! - Да-да, точно! Так что, ребят, я просто счастлив! А вот и наш автобус, мы поедем. Хороших вам каникул! Надеюсь, еще увидимся и поболтаем по-немецки! - Я-я! Ауф видерзейн! Когда турки скрылись в автобусе, Ажуолас заржал, как жеребец, подхвативший вирус бешенства, и стал дергать поляка. - Нет, ты видел? По ходу, скоро и в Дрездене появится турецкий район, как в Берлине. А представь, если бы он подумал, что мы русские! Наверняка бы сказал: «Ах, эти фашисты! Житья нам в своей Германии не дают! Всего одну четвертую Берлина нам отдали, жадные арши !» Бартломей, стиснув зубы, еле сдержался, чтобы не пихнуть друга или не наступить ему на ногу, и, в конце концов, впервые рассмеялся над немецкой темой. - Ах ты, швуль литовская! Вот теперь только попробуй мне что-нибудь против сказать, когда ко мне очередной мужик пристанет! И они, веселые и довольные, направились домой. Больше ничего особенного в жизни молодых людей не происходило. Летние каникулы в Америке обернулись в обычные рабочие будни, и единственным удовольствием были пляж и океан. Ажуоласу невероятно полюбилось купание в задорных атлантических волнах, которые были намного выше и злее тех, какие он привык видеть в Балтийском море. Литовец, с детства обожающий плавать, наловчился нырять в основание волны, поднимался на ней с хохотом и воплями: «Я русалочка!», затем его со всей силы швыряло в песок на острые ракушечные осколки. Он не успевал подняться и удержать купальные трусы (или убедиться, что они вообще на месте), как накатывала вторая пузыристая, горячая волна, била его об берег, а третья выносила его тело на песок, как тушу скончавшегося кита. Было немного больно, соленая вода разъедала глаза, бьющие физиономией в песок волны мешали дышать, но это было жутко весело. Бартломей сидел в стороне, с беззлобным смехом наблюдая, как волны таскают его непоседливого друга по всему берегу, и прислушивался к голосам Люды и Яны, загоравшими неподалеку и пытавшимися расшифровать знаки спасателя на вышке. - Я сегодня ел, пил, но не трахался, - перевела Яна, когда он поочередно махнул обоими флажками в сторону и затем накрыл ими причинное место. - Я сегодня не ел, не пил, зато потрахался, - сказала Люда, когда он приложил оба флажка к лицу, а потом развел руки в стороны и опустил их вниз, по телесной инерции выпячивая вперед тазовую область. - А я думал, он просто чаек отгоняет… - вставил слово смущенный Бартломей. Девушки заговорщицки захихикали, и тут прибежал мокрый Ажуолас, всласть наигравшийся с волнами, схватил поляка за руки, а когда тот стал сопротивляться, - за ноги и потащил его в воду. - Стой, подожди, пусть волна пройдет! – протестовал Бартломей, видя, как отступающая от берега вода собирается в гигантскую волну. - Купаться-купаться-купаться! – настаивал Ажуолас и швырнул его плашмя прямо в столп соленой океанской воды. – Холодно-холодно-холодно! – голосил он секундой позже, удирая от обрушивающейся волны быстрыми босыми ногами по мокрому песку. Вернувшись-таки в воду, Ажуолас отыскал Бартломея и принялся безбожно его топить. Когда к купанию присоединились соседки по подвалу, он не пожалел даже их. Девушки в долгу не остались и придумали забаву нырять в воду с плеч парней, оставляя своим красивым педикюром не менее красивые царапины на их скользкой мокрой коже. Потом Бартломей потерял Ажуоласа из виду и обнаружил его десять минут спустя играющим в пляжный волейбол с незнакомыми американцами. Когда он снова от него отвлекся, чтобы погреться на зловещем американском солнышке, литовец опять вернулся в воду и уплыл далеко за ограждения. Нанежившийся вдоволь и забеспокоившийся о его пропаже Бартломей без труда отыскал беспутного литовца, потому что с самого начала знал, что это произойдет рано или поздно, и очень этого опасался. - Пан спасатель, пан спасатель! – бросился поляк к спасательной вышке и принялся ее трясти. – Вытащите моего друга из открытого океана, а то акула какая-нибудь сожрет, подавится и сдохнет, а вдруг она в Красную Книгу занесена!!! На пляже было весело, а в целом, день тянулся за днем и монотонная работа вскоре наскучила. Приветствовать, дружелюбно улыбаясь, незнакомцев на улице вошло в привычку и больше не вызывало былого восторга. Ассортимент магазинов не менялся и везде был одним и тем же, только по разным ценам. Письма домой становились все реже и короче. Зарплата по-прежнему оставалась мизерной, на нее почти ничего нельзя было себе позволить. Помимо американских отдыхающих в Оушен Сити съезжалось все больше русских студентов, получивших фальшивые джоб-офферы или бросивших работу ради развлечений. Ажуолас поймал себя на мысли, что у него еще никогда не было таких до смерти скучных каникул, но молчал. Бартломей больше не дичился обнаженных женских форм, на которых ему приходилось делать татуировки, а однообразие рисунков и технологии их нанесения утомляли его до такой степени, что он стал ходить на работу, как на каторгу. Однажды Миранда наведалась к ним в подвал в очередной раз и почему-то решила, что пора навести порядок в садике и на верхнем этаже коттеджа. Разумеется, приезжие студенты постеснялись противиться любезным просьбам хитрой американки и ее обещаниям сводить их задарма в «Макдоналдс». Слава в предвкушении вкусного угощения схватился за пылесос и старательно вычистил верхний этаж до последней соринки. Бартломей, соскучившийся по своему огороду, вызвался выкорчевать разросшиеся кустарники. По натуре своей поляк был ленив, как кот, еще и горделив до невозможности и на каких-то несуществующих основаниях уверенный в своем шляхетском происхождении, как в том, что нет на свете лучше и благороднее народа, чем польский. Однако он настолько любил заниматься землей, что снисходил до грядок, клумб, парников и с удовольствием копался в них своими холеными шляхетскими руками. К работе он приступил с запалом и чуть ли не страстью, взмок и распалился под дневным американским пеклом, Миранда все глядела на его облепленный потной майкой торс, крепкую вздымающуюся грудь и поблескивающие на солнце загоревшие плечи, да делала женской половине этого дома шутливые неоднозначные намеки. Яна скептически фыркнула и поделилась своими соображениями по поводу его нетрадиционной сексуальной ориентации, а потом ей вовсе надоел восторг арендодательницы, и она крикнула Бартломею: - Бармалей, хватит там своими прелестями сверкать, у Миранды от твоего вида тепловой удар! Парень злобно на нее зыркнул, ничего не ответил и вернулся к работе. - Вот потом не удивляйся, что он грубит и все назло тебе делает, - сказал ей Ажуолас. Он был обижен и недоволен: мало того, что его лучший друг был ладнее и привлекательнее, так его еще и оскорбляли! - Сама вечно его драконишь, - продолжал литовец, смотря на украинку серьезно и осуждающе. – Чего ты к нему прицепилась? Он тебя вообще не трогает. Яна метнула в него убийственный взгляд, смотрела пару секунд молча, исподлобья, потом вдруг опустила глаза, грустно вздохнула и сказала: - Знаю, это прозвучит глупо. Лично он мне ничего не сделал, я просто поляков ненавижу. При таком заявлении опешил не только Ажуолас и миролюбивые болгарки, но даже суровая Люда. - За что? – последовал вполне логичный вопрос. - Да не знаю, - помялась Яна, пожимая плечами, - какие-то… Вредные и наглые. И придурковатые какие-то. - Поляки-то? – удивился литовец. – Да они прикольные! Ну, с придурью немного, но хорошие! У меня целое войско польско на роверах в скайпе, все классные, ни одного гада нет! - Да что ты мне рассказываешь? Я сама полька! – вспыхнула украинка, пристыжено зажалась, посмотрела на вопросительные лица собеседников и неуверенно продолжила: - Ну, на треть. У меня дед поляк был. Его в деревне свои же, поляки, лопатами забили. Девочки-болгарки вылупили глаза, Ажуолас переспросил: - Лопатами?.. Яна кивнула, но Ажуолас все равно не верил. Только он начинал представлять себе эту ужасную картину, как к нему подкрадывался приступ непонятного идиотского смеха, а так как смеяться в данной ситуации было неприлично, он переставал представлять и снова переспрашивал: - Лопатами?! Поляки?! Его губы дергались и норовили улыбнуться, он сдерживался ожесточенно, но услышал хихикающую украдкой Люду и прыснул сам. - Да почему все ржут, когда я об этом рассказываю?! – разозлилась обиженная Яна. - Прости, прости! – смеялась Люда, тоже заставляя себя успокоиться сию же минуту. – Это ужасно! Правда! Я ничего против твоего дедушки не имею. Мне очень жаль. Представляю, как он, бедненький, мучился. Но блин! Поляки! Лопатами! Ажуолас тоже пытался извиниться, но перестать ржать у него не получалось. Он даже дал себе кулаком под дых, чтобы замолкнуть. - За что забили-то? - Не знаю. Хватит ржать! Ничего смешного! Люда и Ажуолас все же взяли себя в руки и успокоились. - Ужасно, - сказал литовец, уже без дураков. – Они мирные, на самом деле. Ну, могут взбрыкнуть ни с того, ни с сего, бывает, но в большинстве-то своем… - Мирные?! – с ненавистью вперилась в него Яна. – А ты знаешь, что они у нас попов с моста скидывают? Зря Ажуолас успокаивался. Он представил себе и эту картину, почти не менее ужасную, чем предыдущая: поляки на Украине, еще и скидывают с моста попов, - и захохотал безудержно. Еще и Бартломей, интересуясь, надо ли выкапывать те засохшие коряги у забора, внезапно нарисовался в подвале с лопатой и вогнал всех, кроме Яны, в смеховую истерию… На следующий день Миранда привезла едва распускающиеся кустики гортензии, чтобы украсить двор, и Бартек снова вызвался добровольцем их рассадить. Ажуолас пошел с ним от «делать нечего» – настоящего литовца-то в огород и палкой не загонишь, - мешал, путался под ногами, отвлекал болтовней. Бартломей ворчал и вспоминал Францишка, который имел привычку выползать из своего эмо-угла, когда сосед выходил в сад, и обкидывать его яблоками. Слушая об этом малолетнем соседе, Ажуолас обдумывал слова Яны и пришел к выводу, что поляки действительно иногда бывают странноватыми, как вдруг заметил, что к его собственному поляку, беззаботно закапывающему кустик, вероломно ползет самая настоящая змея, тоненькая, злобненькая, с белыми, черными и красными полосочками. - Бартек! Змея! – подорвался он с места, но испугался, что зверь среагирует на резкие движения и бросится на его друга, и замер. - Какая змея? – обернулся тот и посмотрел на литовца с подозрением. - А я откуда знаю? Ты только осторожнее! Бартек полностью развернулся в его сторону – а стоял на коленях, - и для равновесия машинально положил руку на траву. - Гребаный ты лось, я же сказал тебе осторожнее! – запаниковал Ажуолас. Бартломей посмотрел возле себя, да не в той стороне, и никого не увидел. - Ты мою змею из ведра достал, что ли? – спросил он, прищурившись. – Я совсем о ней забыл. - Да какое ведро?! Змея сбоку! Не двигайся, пусть она уползет! - Да какая змея? Видя, что грозный зверь оказался в опасной близости от его лучшего друга, Ажуолас не вытерпел, рванулся к нему и схватил рептилию за шею. Плотный жгут обвил его руку ярким полосатым браслетом, холодная колючая чешуя скользнула по покрывшейся мурашками коже. Бартломей увидел, наконец, о какой змее голосил Ажуолас и сам испугался, как бы его товарищ не пострадал. - Выбрось ее! – трясущимися от страха пальцами он стал разматывать кольца рептилии. – Вот что за дикая нация?! Кто просил тебя ее хватать?! - Она укусить тебя хотела! - Ничего она не хотела! Змеи ничем от твоего народа не отличаются! Если дать им ползти своей дорогой, они не тронут! Бартломей распутывал змею, она запутывалась опять, объятый ужасом и паникой Ажуолас все никак не мог разжать пальцы, перепуганная рептилия шипела и извивалась. В конце концов, она укусила поляка за руку, тот дернулся, сорвал ее с литовского запястья, несчастный зверь упал на траву и мгновенно сдох. Бледный Ажуолас переводил дикий взгляд то на друга, которого так отчаянно берег, да не уберег, то на давшее дуба животное, подставившее солнцу бледное чешуйчатое брюшко. - Ты убил бедного зверика! – всхлипнул литовец. - Вообще-то это она меня укусила, а не я ее! – надулся поляк, обиженный на всех и за все: и на змею, и на Ажуоласа, и на племя диких ятвягов, из которого он произошел, и на Кревскую Унию, и на судьбу, которая уготовала ему умереть так рано и так глупо из-за этой несносной литовской нации. - Она тебя укусила и отравилась! – плакал потрясенный Ажуолас. Древняя литовская память, что бурлила в его венах, не давала забыть, что когда-то его предки считали змей священными животными. На крик сбежались соседи и снизу, и сверху. В числе последних были новые постояльцы, мирное американское семейство, приехавшее отдохнуть недельку на пляже. На обрывистый и несвязный рассказ о какой-то дохлой змее Яна отреагировала категорическим отказом отдавать под игрушки Бартломея новые предметы домашнего обихода. Когда молодые люди увидели на траве извернувшуюся рептилию, да еще и сообразили, что она укусила поляка, они подняли страшный хай. Однако оказалось, что это была утерянная дрессированная змея дочки новых постояльцев. Животное живо, здорово и совершенно не ядовито, и чтобы загладить свою вину перед пострадавшим, любители экзотических животных презентовали Бартломею торт диаметром без малого в полметра. Счастливый за всех Ажуолас проревелся на плече товарища, которого уже приготовился потерять навсегда, и ходил за ним по пятам весь оставшийся вечер. От столь сильного потрясения ночью Бартломей спал беспокойно и часто просыпался, а если уважающий себя поляк не спит, он не даст спать никому, а в первую очередь тем, кто хочет спать. Проснувшись в очередной раз, он обнаружил, что его укушенная рука занемела, и пнул Ажуоласа снизу через матрац. - Друг мой милый, я что-то засомневался, что эта тварь была неядовитой. У меня что-то с рукой стало, - сказал Бартломей тихим умирающим голосом. Литовец с грохотом соскочил с верхней койки, будто и не спал, включил свет, не заботясь о том, что все остальные вообще-то смотрят десятый сон, увидел синюю руку поляка и перепугался сильнее, чем сам пострадавший. Ажуолас снова захлопнул лицо руками и разрыдался. - Что случилось? – повыскакивали из постелей остальные. - Змея была ядовитая, он умирает! – крикнул Ажуолас сквозь слезы и снова вверг в панику весь подвал. Живка судорожно стала искать телефон, чтобы набрать номер скорой помощи. - Да ничего она не ядовитая, он просто вошкался всю ночь, вот и отлежал! – гаркнула злая Люда. - А почему у него рука синяя? – возражал безутешный Ажуолас. Не соображающий, что с ним происходит, Бартломей ударил занемевшей рукой железный ободок кровати, ничего не почувствовал и вдруг засмеялся - скорее всего, от психоза: - Блин, как колбаса! - Растирай давай свою колбасу! – заорала Люда сначала на него, потом на Ажуоласа: - Ты тоже помогай, хватит ныть! А литовец уже перестал ныть – сразу после того, как провел всякие непристойные ассоциации с колбасой. - Не буду я его колбасе помогать! Мы просто друзья, хватит нас стебать! В общем, Люде, вконец разочаровавшейся в своих соседях, самой пришлось спасать отлежанную руку Бартломея. - Ничего личного, - сказала она. - Если бы не торт, я б тебя камнями закидала. Когда рука поляка, наконец, стала приобретать более здоровый оттенок, онемение прошло, а первым ощущением стало невыносимое жжение и покалывания, он завопил благим матом. - Так, все, - лопнуло терпение Люды. – Вы двое здесь больше не спите! - С какой это стати? – вякнул было Ажуолас, но Люда на пару с Яной всучили им с Бартломеем по подушке и одеялу и выставили на веранду. Поляк, всецело поглощенный болью в ожившей руке, даже не попытался воспротивиться. Друзья пошли на задний дворик и устроились на шезлонгах под открытым американским небом без единой звездочки. - Я напугался за тебя, - признался Ажуолас, когда Бартломей успокоился. – Когда меня змея укусила, у меня точно так же рука посинела. Я даже сознание потерял. - Тебя кусала змея? - Да. - Когда? - Ну, лет девять мне, наверное, было. На хуторе, у родителей папы. Змеи же там кишмя кишат. - Да уж, - передернуло поляка, - жуткое место. Никогда не забуду, как одна по бревнам дома ползла. А я ведь сперва подумал, что это шланг или провод. - Ну, тебе ж не просто так сказали, чтобы смотрел под ноги и не трогал все подряд! Так вот, бабушка с дядей тогда поймали маленькую гадюку, положили в банку, ушли, а я ее достал, за пазуху – и в лес драть. Пока нес, она меня в руку укусила. - Милый Боже, зачем ты ее вообще трогал?! - Ее заспиртовать хотели живьем! Я, конечно, понимаю, что спирт – вещь хорошая, но захлебнуться в нем мне бы не хотелось. - Но гадюка же ядовитая! Что потом было? - Ничего. Выпустил зверика в лесу, прибежал домой, как ни в чем не бывало. А там уже шухер! Меня схватили, на печку посадили. Вниз, мол, не спускайся, по дому змея ползает. А я довольный, что зверя спас да обманул всех. Смотрю, как они по всем углам с палками ползают, радуюсь. Смотрю, смотрю, чувствую – что-то мне вдруг спать захотелось. Сворачиваюсь клубочком на печке, ручки такой под щечку кладу, смотрю краем глаза – одна у меня немножечко синенькая. Ну, думаю, снится уже. Дедушка ко мне подходит. «Чего это ты средь бела дня спать улегся?» - спрашивает. А мне так спать хочется, так лень отвечать! Слышу потом: «А-а-а, кажется, я знаю, куда змея подевалась». Потом кричат: «Не давай ему засыпать!» А потом ничего не помню. Проснулся уже где-то под вечер в дедовой кровати. Рука перебинтована. Мне потом рассказали, что в больницу меня на дядином «бобике» возили, в ближайшую деревню, она в десяти километрах. А дедушка по дороге мне яд из руки высасывал. Пока Ажуолас и Бартломей увлеченно беседовали о змеях на неудобных шезлонгах во дворе, обитатели подвала беспокойно крутились в своих мягких постелях. Несмотря на то, что причина всех их ночных бед была устранена, сон ни к кому не шел. - Девочки, это было жестко! – вдруг решительно сказала Борислава. – Какое право вы имеете их выгонять? Они за свои койки, между прочим, деньги платят. - Вот именно, что они платят за койки, а не за весь подвал, - возразила Люда, - поэтому должны считаться с интересами всех остальных, а все остальные по ночам хотят спать. - Ну, а если бы реально змея была ядовитой? Он мог умереть, если бы не поднял шум. - Ну ладно, сегодня простительно. А во все остальные дни? Вечно у них что-то случается, и вечно по ночам! Из темноты загородки, за которой располагалась двуспальная кровать, раздалось приглушенное хихиканье Славы. - Девушки, вы радуйтесь, что они по ночам из-за всякой фигни шумят, - сказал он. – Я думаю, вы бы не обрадовались, если бы они были парой и шумели сами знаете, из-за чего. - Фу! Не говори мерзостей! - Реально, давайте запустим их обратно, чтобы проблем не было! – вдруг предложила Яна. – Просто скажем, что хотели их проучить. А то они ведь, правда, могут нажаловаться, что мы их незаконно выперли и заставили спать на улице. Никто не стал возражать. Напротив, все вздохнули с облегчением. Яна спустилась с верхнего яруса и двинулась на веранду. Там она вгляделась в темноту, чтобы рассмотреть шезлонги с белеющими краями одеял, и собралась позвать парней, но уловила обрывки их разговора и, повинуясь женскому инстинкту любопытства, стала подслушивать. - А когда в первый раз потрогал? – спрашивал Бартломей. - В шесть лет или даже раньше, - отвечал Ажуолас. - Ого, какой ты у нас ранний мальчик! Почему ты мне об этом никогда не рассказывал? - Джентльмены такими вещами не хвастаются, знаешь ли. - Ой, не хвастаются, посмотрите на него! И как первые ощущения? - Противно было. Мокро, грязно, липко, колюче. Еще воняло так. Яну передернуло от отвращения, и она пулей бросилась обратно в подвал. - Ну что, позвала? – поинтересовалась Борислава. - Да ну их на фиг! Извращенцы! - Что они там делают?! – живо поинтересовались все разом, подскочив в своих постелях. И Яна пересказала им все, что слышала. В конце концов, молодые люди так и не сомкнули глаз до самого утра, возмущенно обсуждая, с какими гнусными и развратными особями живут по соседству. А Бартломей через секунду после того, как Яна перестала их подслушивать, сказал Ажуоласу, что сам змей не трогал и не собирается и никогда не пойдет на болота, чтобы, не дай Бог, с ними встретиться, и друзья сладко заснули на свежем воздухе. Со следующего дня жизнь снова вернулась в русло тривиальных будней. Работа, студенческий центр, пляж, подвал, поездки во Фреш и закупка продуктов на неделю, уборка вместе с Яной, готовка вместе с Людой, иногда американские вкусности, довольно-таки дорогие по меркам скромных зарплат приезжих студентов. Со скуки молодые люди стали баловаться пивом и алкогольными коктейлями, встречали утро с ватной головой и каким-то душевным опустошением и снова шли на работу, в студенческий центр, на пляж, затем в магазин за продуктами и спиртным. Как-то на вечерней прогулке Бартломей сознался, что ему здесь донельзя надоело. - Мне тоже, - неловко похлопал его по спине Ажуолас и обреченно вздохнул, ведь ничем другим помочь больше не мог. За месяц пребывания в Оушен Сити они обошли весь город вдоль и поперек. Настал день, который обозначался четвертым июля, Днем независимости США и днем кардинальных перемен в тоскливых каникулах литовца и поляка. И американские горки в парке аттракционов, куда парней затащили силой, были не при чем, хотя тоже заслуживали пару слов о себе. У Бартломея еще в детстве выработался непонятный панический страх перед всякого рода горками, с которых нужно было съезжать, падать или спускаться. Возможно, что он даже побаивался высоты. Поэтому все друзья Бартломея проклинали те дни, когда катались с ним на роликах, лыжах, велосипеде, и не любили ходить с ним по паркам развлечений. Ажуолас же, напротив, был уверен, что никогда не вырастет из возраста каруселей и сахарной ваты и на роликах носился, как бес. Падал, рвал одежду, сдирал кожу, ломал кости, ронял прохожих и своих спутников, а все равно носился, как угорелый. На американскую горку его удалось уговорить проще простого. Ему страсть как хотелось узнать, что же такого особенного в этих мертвых петлях и полете по рельсам вниз головой, - Люда даже расстроилась, что его не пришлось брать на банальное «слабо». Бартломей пошел за компанию, чего бы лучше не делал, потому что у него началась настоящая истерика, когда сооружение мучительно медленно поднимали на высокий крутой спуск для хорошего разгона. Для полного счастья друзья умудрились устроиться на последних сидениях, вид с которых был особенно устрашающим. Впереди сидели девочки болгарки, болтали, смеялись и даже не выглядели взволнованными. По крайней мере, не такими взволнованными, как вцепившийся обеими руками в нательный крестик и шепчущий «Отче наш» Бартломей. - А вы знаете, почему в США американские горки называют русскими горками? – спросила Борислава, обернувшись на парней. - Русскими? – переспросил Ажуолас. – Впервые слышу. Почему? Прозвенел звонок и, кажется, он нашел ответ на этот любопытный вопрос: когда сооружение круто, на огромной скорости ухнуло вниз, американских писков “Oh my god!” и “Jesus Christ!” почти не было слышно на фоне дружного, протяжного, раскатистого, крепкого, басистого русского мата. Мертвой петли и положения вниз головой литовец почти не почувствовал из-за высокой скорости, его просто изрядно потрясло. Затем вагон снова подняли и пустили пассажиров в обратный путь спиной вперед. Это было совсем не страшно. Бедный Бартломей вжался в сидение, вцепился в удерживающие поручни мертвой хваткой и не разлеплял зажмуренных ресниц до самой остановки. Эти полторы минуты страха чуть не стоили ему обморока и обеспечили нервный тик на час или два. Жестокие Люда с Яной тут же предложили впечатлительному поляку испытать аттракцион в виде шара, который, как пружина, взмывает ввысь на несколько десятков метров и на бешеной скорости летит обратно. Тому хватило одного вида этого скачущего развлекательного монстра, в котором были заточены живые люди, вопящие от страха и ужаса, чтобы закатить истерику, как маленькому перепуганному ребенку. Покинув этот парк американских орудий пыток, все вместе сходили в магазин, взяли кто по пиву, кто по коктейлю, немного погуляли, дождались фейерверка, который оказался не таким грандиозным, как ожидалось, и так получилось, что разошлись в разные стороны. Несмотря на то, что Слава утверждал, что День независимости – «праздник такой жестокий», все было тихо и мирно: большинство народа сидело дома в семейном кругу и за вкусным ужином, а молодежь, предпочетшая остаться на улице и распить бутылку-другую пива, была не такой шумной и пьяной, как на Синиор-вик. Ажуолас и Бартломей молча плелись вверх по улице и понуро потягивали коктейли из алюминиевых баночек. Было очень скучно и в высшей степени тоскливо. Молчание было задумчивым и угрюмым, когда неуютно и слова сказать, не говоря уже о том, чтобы поднимать друг другу настроение. Ажуоласу было неприятно, ему бы хотелось ткнуть друга в бок, получить сдачи, поиграть, подраться, успокоиться, но поляк словно выбрасывал электрические разряды, и оставалось только гадать, какова будет его реакция на физический контакт. К счастью, по пути нежданно-негаданно повстречались старые знакомые – рыдающие питерские девушки из автобуса. Ажуолас, сразу узнав их, был приятно удивлен и обрадован. Дамы были в сопровождении толпы кавалеров арабской внешности, которые вели себя, мягко говоря, очень странно: двое в обнимку скакали по тротуару и распевали знакомый мотив, напоминающий «Потолок ледяной, дверь скрипучая», один все время падал в кусты и другим приходилось его поднимать, еще один бегал с раскинутыми руками, обнимался с друзьями и кричал: “I love you, everybody!”. Девушки выглядели озадаченными и немного раздраженными. По всему было видно, что они хорошо знакомы с этими парнями, но вряд ли с ними встречаются, потому что горячие ревнивые азиаты были слишком заняты собой и не протестовали против явившихся бледнокожих соперников, без церемоний подошедших к их подругам. - Эй, привет! – девчонки тоже узнали двух посочувствовавших им субъектов из автобуса. - Таки устроились, я смотрю? – спросил Ажуолас добродушно. - Да, хаускиперами в отеле на 118-той. - Кем-кем? - Уборщицами. - Ну и отлично! Нравится? - Ну, так, нормально. Платят, правда, мало, но в целом ничего. А вы где живете? Вас что-то не видно. - Мы на 10-той. - Ну, понятно, мы там почти не бываем. Даже несмотря на то, что девушки вели себя куда дружелюбнее, чем тогда в автобусе, все же общались они не особенно охотно, но в этом не было их вины: пьяные арабские сопроводители все время их отвлекали. - Они из Турции, с нами работают, прикольные ребята, - пояснила первая. - А чего они такие…невменяемые? – поинтересовался Ажуолас. Девушка взглядом указала на баночку коктейля в его руке. - Да по половинке вылакали, и начался концерт по заявкам. И поляк с литовцем проследили, как один из турков, который беспрестанно валился с ног, в очередной раз упал на газон, и его дико вырвало. Ажуоласа и Бартломея разобрал дружный громкий хохот, и в этот момент между ними протиснулась третья девчонка, та самая маленькая кокетка, которая заступалась за них перед подругой, и подхватила парней под локти. - А вы чего это без подружек, а? Ажуолас со смехом закатил глаза и ответил: - Такое дело, Бартек тут популярен среди мужчин, а я в трезвом виде не популярен вообще. - Да ладно? – подмигнула ему девчонка. – Ты очень даже! Затем она заговорщицки осмотрелась, убедилась, поискала взглядом кого-то среди ее подруг и турков, довольно ухмыльнулась и заговорила приглушенным голосом: - Подыграйте мне! Я тут немножко замутила с Мустафой, пусть поревнует. Ажуолас поперхнулся коктейлем и осторожно поинтересовался: - А твой Мустафа нас не прибьет? А потом тебя для ровного счета? - Хм, пусть только попробует! Да ничего серьезного, просто легкий курортный роман. У меня парень в Питере есть, я сразу Мустафе сказала, так что он даже ни на что не рассчитывает. Надо же хоть как-нибудь повеселиться, а то здесь так скучно! Тут одни русские, я с таким же успехом могла в Питере остаться. Ничего интересного! Спасает только пьянка и развод американских мужиков - так, поприкалываться. Тут прицепился ко мне один, когда по пляжу гуляла. Ну, мы с ним «ля-ля-ля», он меня мороженым угостил. Говорит такой: «Я хочу увидеть тебя в бикини, давай сходим на пляж». Я: «Давай!» Назначила ему время, назначила место – и не пришла! Нет, ну а как еще развлекаться? Мы думали тут на Ниагарские водопады съездить или в Нью-Йорк на выходные, но нам так мало платят, что денег хватает только на оплату жилья, на поесть и на бухло! А жилье! Вы бы видели наше жилье! Поселили нас на каком-то недостроенном этаже с шершавым полом. Такое ощущение, что вот его залили, так он и остался. Вместо стен там какие-то бумажные перегородки, которые даже до потолка не достают! В комнате живем вчетвером, кровати у нас двухъярусные. Я еще как раз наверху сплю. В первую ночь смотрю – длинные черные пальцы нависают над перегородкой и снимают с нее пластиковый стаканчик. Я так перепугалась, думаю, что за монстр? А это оказался Мустафа! - Так вы еще и живете вместе? – перебил Ажуолас. - Ну да. В разных комнатах, правда. Туалет, душ у нас общие. И, е-мое, то туалет засорится, то вода перестанет бежать! Кухня у нас в коридоре. Ни плиты, ни микроволновки, холодильник только. Диван какой-то допотопный-допотопный стоит, стол-стулья пластиковые. И, представьте себе, за всю эту роскошь мы платим всего 75 долларов в неделю! - 75? – взвыл Ажуолас. – Мы живем в настоящем дворце, по сравнению с вашим, и то 70 платим! - А зарплату мы вообще шикарную получаем – 90 баксов! Самая большая один раз у Ксюши была – 105. Где же те золотые горы, которые нам обещали, когда мы подписывались на это наедалово, ау? - Да уж, зарплата и правда оставляет желать лучшего, - солидарно вздохнул Ажуолас. - Да и в целом… - пожала голенькими худенькими плечами девчонка. – Не того я от Америки ожидала, совсем не того. Ну ладно, не будем о грустном. Меня Катя зовут. - Я Ажуолас, а он Бартломей. - Э… Очень приятно, - девчонка широко и растерянно улыбнулась. - Нормальные у нас имена! – сказал вдруг поляк по-русски, угадав ее мысли. - Да я ничего такого не имела в виду! И Катя кокетливо посмеялась, чтобы задобрить ребят. На самом деле, в ее голове, действительно, проскочила мысль: «Какие дурацкие имена!», и девушка была рада, что ей не понадобится их запоминать, потому что после сегодняшнего вечера она вряд ли еще увидится с этими парнями, а если и увидится, то мельком и случайно. Недолго разговаривали о всяких мелочах, из которых выяснилось, что Катя вместе с подругами - студентка театрального училища и мечтает сняться в американском сериале, раз уж приехала в США, именно поэтому она так сильно разочарована нынешним раскладом дел. Затем она захотела вернуться к своему Мустафе и ушла. Ажуолас и Бартломей, снова заскучав, забрели на пустынный пляж и сели на холодный песок. - Что-то все, я смотрю, в Америке разочаровались, - сказал поляк после долгой паузы. Литовец покосился на друга и задумчиво проследил, как из его сжатой ладони сыплется струйка поблескивающего в темноте песка. - С чего ты взял? Его голоса почти не было слышно из-за бушующего прибоя. - Ну, зарплата никому не нравится, русские не нравятся. Хотят Америку посмотреть, а не на что. Ажуолас подтянул к себе коленки и обнял их, уставился перед собой и долго молчал, слушая океан и набираясь смелости. - У меня еще есть деньги… - наконец, сказал он несмело. – Вместо того, чтобы тратить их здесь на жратву и пиво, мы можем куда-нибудь уехать, поискать работу в другом месте. - И где, например? – усмехнулся Бартломей скептически. - В Нью-Йорке, например. Поляк закатил глаза, а потом взглянул на Ажуоласа. Литовец заискивающе улыбался ему от уха до уха. - Там все дорого, деньги быстро закончатся, - Бартломей отвернулся, понурив светлую голову. – Работу не найдем, и что будем делать? - Как это не найдем? Нью-Йорк – такой большой город! Неужели там нет работы? - А как ты думаешь? Съехалась бы сюда половина России, если бы в Нью-Йорке была работа? Ажуолас сник и отступился. Бартломей, чтобы побыстрее отвлечь его от шальных мыслей, молча кивнул на проезжающую невдалеке уборочную машину, вытряхивающую мусор из корзин. Вилы подхватывали контейнер, переворачивали его и высыпали содержимое в кузов, напоследок встряхивая тремя энергичными махами и ставя на место. Ни дать, ни взять – как человек. Парни дружно расхохотались, начали передразнивать машину и пихаться локтями. Вполне естественно их возня переросла в приятельскую драку, и в какой-то момент Ажуолас изловчился, локтем придавил Бартломею горло и навис над ним. - Я все же думаю, что нам стоит попытаться… – сказал литовец несмело. - О чем ты? – усмехнулся поляк, попытавшись оттолкнуть Ажуоласа, но тот не поддался. – Забудь о Нью-Йорке! Мы съездим туда как-нибудь на выходных. А бросить все и сорваться туда – нет, даже не думай об этом! И слезь с меня, пожалуйста. - Чего ты боишься? Не получится – вернемся обратно. - Когда мы вернемся обратно, наши места уже будут заняты, и не факт, что мы найдем другие. Ты сам видел, какой наплыв был за последнюю неделю. Все, хватит дурью маяться, пусти меня! Бартломей еще раз попытался скинуть руку Ажуоласа и оттолкнуть его, но литовец вдруг резко сдавил ему горло, и поляк закашлялся. - Что ты делаешь?! – с усилием прохрипел он и попытался вывернуться, но вероломный друг занял какую-то хитрую позицию, и поляк был практически обездвижен. - Это называется блок горла, - объяснил Ажуолас. – Мантас научил. Мы с ним так же баловались, я так же ему под руку попался, а он мне такой: «А ничего, что я тебе сейчас горло блокирую?» Не бойся, это не смертельно. Но приятного мало. Так что будем вот так лежать, пока ты не согласишься. - Ах ты, змей подколодный! – сумел прохрипеть Бартломей, неудачно мотнул головой и не только оказался в еще более крепком капкане из несчастной костлявой руки своего тщедушного друга, но и наглотался песку. – Пусти, я задохнусь! - По мне уж лучше задохнуться, чем провести здесь целое лето! Неужели ты издевался надо мной весь год, чтобы я четыре месяца торчал в этом унылом городе? Бартломей дико кашлял и отплевывался от песка, но не сдавался. - В этом городе у нас есть хоть что-то! А кому мы нужны в твоем Нью-Йорке? - Слушай, а какая разница? Что тут мы ничего не видим, что там не увидим! Зато хоть мир посмотрим! Не так обидно будет, что в Америку приехали, согласись же! - Ты дебил или как?! Пусти, я задыхаюсь!!! - Друг мой, что-то мне все-таки подсказывает, что ты не сможешь устоять перед моим обаянием… На следующий день Ажуолас позвонил домой и объявил об их «совместном» с Бартломеем решении. - Мы уезжаем в Нью-Йорк. - На выходные? – спросил господин Драздаускас после короткой паузы. - Нет, насовсем. Снова пауза. - Вы там работу нашли? - Нет. - Денег, что ли, много накопили? - Ни цента. - А где вы будете жить? - Не знаю. - Ажуолас, с вами там все нормально? - Что? - Все нормально с вами, спрашиваю? - Что-что? Тебя плохо слышно! - Не обманывай меня! Вас там по головам никто не огрел? Прежде, чем все бросить и поехать в такой большой город, нужно заранее там хоть что-то найти. Парни, вы уж совсем с ума не сходите! - Ой, пап, тебя совсем не слышно! Но я знал, что ты одобришь, спасибо тебе! Все, связь теряется! Маме и сестре привет! Положив трубку, Ажуолас облегченно выдохнул и с чувством неземного блаженства приземлился на стул. Они находились в болгарском студенческом центре. Бартломей должен был сидеть за компьютером и искать жилье в Нью-Йорке, но почему-то оказался за спиной. - Папик дал добро. Кое-как уговорил! – сказал Ажуолас с видом победителя и повернулся к другу, являя самодовольную улыбку до ушей. - Теперь век твоим родителям в глаза смотреть не смогу! – ответил ему уязвленный поляк. – Как я вообще на это согласился? Ажуолас цыкнул. - Как будто сам не хочешь поехать! О, если бы Бартломей не хотел, он бы не согласился, даже если бы Ажуолас придушил его по-настоящему! Друзья уговорились сообщить своим начальникам об отъезде сразу после получения страхового свидетельства, которое, по сути, обеспечивало им пожизненное право на работу в США. - Жаль только. Мистер Гаррисон был так добр ко мне! - расчувствовался Ажуолас. - Джэк тоже типа расстроился, что я увольняюсь. - Мистер Гаррисон сказал, чтобы мы были осторожны в Нью-Йорке и что это будет большой жизненный опыт. - А я забыл кофту, вернулся через пять минут – там уже другой чувак сидит, а Джэк объясняет ему, как правильно смешивать краску. Глянул на меня, махнул рукой – типа забирай свое барахло и вали уже отсюда. - Быстро же… С заменой парням, действительно, тянуть не стали: к работодателям всего Оушен Сити иностранные студенты приходили каждые 15 минут и уверяли, что только они достойны этой работы. То же самое коснулось и арендодателей. Бартломей и Ажуолас не стали огорчать своих соседей по подвалу новостями о своем скором отбытии. Им не хотелось слушать нотаций о том, какое рискованное мероприятие они затеяли, отнекиваться от просьб остаться, глядеть в жалостливые глаза девочек-болгарок - словом, соблюдать все ритуалы неприятной процедуры трогательного прощания. За этот месяц они ввосьмером прошли через многое: ругались и мирились, делили стол, ванную комнату и злосчастное синее ведро вместе с домашними обязанностями, враждовали и недопонимали друг друга, однако все равно оказывали помощь и поддержку и сами того не заметили, как сдружились. Даже с русскими парнями, всегда такими далекими и надменными, Ажуоласу и Бартломею, в конце концов, удалось сблизиться. Это случилось за пару дней до отъезда, а именно седьмого июля. По обыкновению, очередное утро в маленьком курортном городке Оушен Сити выдалось солнечным и жарким. Девушки уже отправились на работу, поляк только собирался, у литовца выпал выходной, а русские юноши пребывали в активных поисках стоящего местечка, как они сами утверждали, лениво развалившись на стульях. Было душно и жутко хотелось пить. Ажуолас доставал из холодильника пачку сока, Слава маячил у раковины, пил холодную воду из огромной кружки и все никак не мог утолить жажду. Находившийся в том же радиусе Бартломей ворчал, что русский мешает ему вымыть чашку: за месяц, под непрестанным контролем Яны, поляк приучился незамедлительно убирать за собой. Не подозревая ни о чем дурном, сонный Ажуолас наполнял свой стакан оранжевым соком, как вдруг Слава, стоявший к нему спиной, промахнулся и пронес кружку мимо рта, выплескивая на литовца добрый остаток ледяной воды. - Эй! Ты что творишь? – оценив намеренность произошедшей оплошности со всей справедливостью, Ажуолас сразу же пришел в бешенство. Русский парень засмеялся, примирительно помахав рукой. - Спокойно! Сегодня Иван Купала! Оскорбленный Ажуолас уже собрался было высказаться, что всякие языческие традиции - еще не повод исподтишка обливать людей ледяной водой, но Бартломей опередил его, задав вопрос: - Он у вас так поздно? - Седьмого июля, - кивнул Слава. - А у нас вообще весной, когда еще холодно. Дети бегают с водяными пистолетами и спрашивают: «Можно Вас облить?» Я один раз проекты на зачет нес, думал, брызнет на меня пару капель, разрешил – а меня второй из ведра вместе с проектами хлобысь! Слава захохотал. - Ну нет, спрашивать неинтересно. - Ага. Бартломей переключил смеситель, вытянул из раковины душ-ополаскиватель и, не спрашивая, от души окатил мощной струей воды сначала Славу, а затем Ажуоласа. Те со смехом стали отбиваться от его водной атаки. Увы, ответить достойно было нечем: вероломный поляк занял главную боевую позицию у раковины, а обливать его соком, молоком или минералкой было жалко, все-таки продукты питания стоили денег. Вдруг из ванной комнаты выскочило неожиданное подкрепление: Андрей с воинственным кличем и драгоценным синим ведром, полным воды, которая тут же оказалась на агрессоре, выбила душ-ополаскиватель из его рук, и теперь все трое смогли уронить поляка на пол и отомстить всему польскому народу за его исторические промахи. Веселясь от всей души и ржа во все горло, молодые люди в тяжком и честном бою заполучали водный пулемет в свои руки и безбожно мочили друг дружку в прямом смысле этого слова. Падая и ударяясь о кафель костлявыми коленками и локтями, они совершенно не ощущали боли, поднимались и снова бросались в шуточную драку. Бартломей додумался воспользоваться остатками воды в чайнике, и на этом развлечение подошло бы к концу за неимением дополнительных снарядов, однако русские парни, оправдывая всеобщее мнение, что у этой нации щедрая душа, пустили в ход и молоко, и сок, и минералку из холодильника, которые поначалу так трепетно берег Ажуолас. Не поведя бровью, они одним хлопком крепких ладоней взрывали пятилитровые галлоны и изливали на себя и на противников грузную массу холодных разноцветных субстанций, которые с хлопками ударялись об пол и сливались с уже образовавшимися лужами. Результат получился вполне очевидным: мокрая кухня, разбухшие хлеба и печенья, оставшиеся с завтрака, пустой холодильник, разбросанная посуда, раскиданные стулья, синяки по всему телу, холодные мурашки на коже и баснословно счастливые улыбки под шмыгающими носами. А когда Андрей попытался подняться на ноги, он поскользнулся и упал на обеденный стол, развалив его к чертовой бабушке. Не зря, значит, Люда как-то пожаловалась, что эти деревянные ножки слегка неустойчивы. Потом все четверо ладно и дружно, будто были товарищами с самого детства, наводили порядок, пополняли загубленные запасы провизии и в голос отчитывались перед Яной, что их затопили соседи сверху. Итак, щадя чувства соседей и наивно веря, что те непременно к ним привязались, Ажуолас и Бартломей сообщили ребятам об отъезде только в самый последний день, когда Миранда, чтобы рассчитаться с отбывающими постояльцами, заодно привела двух новеньких студентов из Монголии, парня и девушку. Однако бывшие члены распавшегося мини-СССР вовсе не выглядели расстроенными. Они сканировали взглядом вновь прибывших соседей, и на лицах их читался тот же немой вопрос, который встретил Ажуоласа и Бартломея, когда те впервые переступили порог этого подвала: «Что за уродов к нам подселили?» И в солнечную июльскую пятницу два друга в хорошем настроении, не испорченном слезливым расставанием, сердечным обменом телефонами и электронными адресами, шли вниз по улице на автобусную остановку и в последний раз пробегали взглядом по жаркому гостеприимному городку, приютившему их на месяц. «Прощай, подвал, - думал Ажуолас, улыбаясь себе под нос печальной улыбкой. – Прощай, веранда. Прощай, задний дворик. Прощай, странная колючая пальма перед дверью. Прощай, студенческий центр. Прощай, американская горка, на которой Бартек чуть не откинул копыта…» Парни в последний раз сели на автобус с дружелюбным водителем и разноцветными билетиками, который повез их на автовокзал. Мелькавшие за окном пейзажи навевали воспоминания о самом первом дне в Оушен Сити, когда так сильно пахло водой. Ажуолас не знал, куда дальше идти, потерянный Бартломей несмело плелся рядом, а мистер Гаррисон на своем Хаммере подобрал обоих и пристроил в уютном подвальчике. «Прощай, пляж. Прощайте, волны. Прощай, песок. Прощайте, гребаные колючие ракушки. Прощай, океан. Прощай, Оушен Сити». Ах, Оушен Сити, как они будут по тебе скучать! Как они будут жалеть, что покинули тебя! Но прощаться с городом было еще рано. Друзьям предстояло купить билеты до Нью-Йорка, если таковые имелись в наличии на сегодняшний день, и дождаться своего рейса. На автовокзале Бартломей первый вышел из автобуса, сделал пару шагов, резко остановился и крякнул. Ажуолас заинтригованно проследил за его взглядом. Из-за столбика боязливо выглядывало знакомое лицо - Катя.