Как тогда

Стук в дверь в полвторого ночи не самый приятный способ вырваться из страны грез, однако стук такой силы и мертвого разбудит. Толком не осознавая происходящее вокруг, открываю дверь, пытаясь разглядеть стоящего напротив человека, но пелена перед глазами раскачивает его волнами. Моргание не приносит больших успехов, - бессонные ночи дают о себе знать, - но его голос заставляет встрепенуться: - Хосок-а, ты что, не рад меня видеть? Грубоватый голос, наполненный то ли похотью, то ли тремя бутылками соджу, льется в мои уши, передавая первые намеки мозгу, чтоб тот наконец проснулся. Вижу, как впереди стоящая фигура прислоняется к дверному проему, и после того, как тру болезненные веки, первое, что замечаю это дьявольскую улыбку. - Хён… Ты недобро посмеиваешься, вперевалочку, без всякого на это разрешения, вваливаешься в квартиру, едва покачиваясь. А я незаметно щипаю себя за бедро, чтобы доказать себе, что это на самом деле ты, а не мои таблетки от бессонницы играют со мной злую шутку. Облегченно выдыхаешь легкими воздух, будто после выматывающей, тяжелой работы, раскидываешь ноги-руки во все стороны - чувствуешь себя, как дома, одним словом. - Зачем пришел? Мой нервный голос сдает себя с потрохами. Закрыв дверь, не отрываю взгляд от дверной ручки. Не хочу оборачиваться, видеть тебя. Я только привык жить, просыпаясь без единой мысли о тебе. - Хосок-а... То, как ты произносишь мое имя, сжимает мое сердце в тисках. Облизываю губы, до сих пор разглядывая стальную дверь перед собой. Лучше бы ничего не вылетало из твоего проклятого рта. - Разве ты не скучал по мне? Слабо оборачиваюсь, подвергая под сомнение собственный слух. Неужели ты смеешь говорить подобное после всего? Ты уже сидишь, наклонив на бок голову. Ухмыляешься, как черт из преисподней. В очередной раз замечаю, как тебе идет черное, как оно противоречиво сочетается с твоей бледной кожей. Дергаешь бровями, и у меня внутри все подскакивает, возвращая назад все спрятанные с таким усилием к тебе чувства. То, как ты облокачиваешься на колени, то, как прожигаешь меня взглядом. Зачем? Я так старался всё забыть. Подзываешь меня к себе, как собачонку, после чего улыбаешься, довольствуясь тем, что я повинуюсь тебе. Не понимаю, зачем. Как. Думаю, у меня просто выработанный рефлекс. Как тогда ты звал меня и я приходил по первому зову. Рефлекс и не больше. Так было всегда, и, наверное, так и будет: на мне будет ошейник, у тебя будет поводок. Стою перед тобой, избегая взгляда. Находиться снова так близко к тебе – я уже и не помню, каково это. Нервно сглатываю, когда ты руками обвиваешь мою талию, зарываясь лицом в живот. Частичкой души надеюсь на то, что ты - всего лишь воображение или плод моих бессонных ночей. Стараюсь не дышать; твои прикосновения обжигают, как раскаленный металл. Молчишь, слышу лишь твое ровное дыхание, согревающее ткань на подоле моей футболки. - Юнги… Твои пальцы проскальзывают под мою безразмерную футболку, как только я произношу твое имя; их холод заставляет податься вперед. Озорные коготки перебирают друг друга на пояснице, спирая мое дыхание. Краем глаза замечаю, что ты смотришь на меня. Помнишь мою слабость перед твоими глазами. Чувствую, как мои ноги оказываются зажатыми между твоими, а твои пальцы пробегают по изгибам талии, переходя вперед. - Ты не ответил. Твой голос переходит на шепот, а руки ненамного поднимают мою футболку, обнажая пресс. Из-под штанов выглядывает резинка боксеров и мне становится неловко. - Юнги, зачем… Жадный глоток воздуха, когда твой язык соприкасается с моей кожей. Искусно игнорируешь, оставляя за собой огненные дорожки, поднимаясь по мышцам моего живота, закрепив руками футболку на моих ребрах. Вздрагиваю от холода твоих ладоней. - Юнги…хватит… Жалобно прошу, но ты делаешь вид, что не слышишь; это всегда выходит у тебя лучше всего. Кусая верхнюю губу, чувствую, как ты идешь вниз к дорожке. - Хватит! В попытке собрать все силы, отталкиваю тебя за плечи, освобождаясь из твоих ног. Футболка падает на прежнее место; чувствую, как ты смотришь на меня. Может ты удивлен, может ты разозлен, может разочарован. Не знаю. Смотреть на тебя и видеть наше прошлое – последнее, что мне хотелось бы делать. Пара шагов назад, глядя в пол. Слышу, как ты встаешь. После минуты сомнения, которая длилась будто вечность, начинаешь движение. Но не к двери, как я бы хотел. Вижу перед собой узкие черные брюки. Твои худые ноги в них смотрятся идеально. Взгляд чуть выше – твои пальцы играются с цепочкой, свисающей на бедре. Еще выше – беспорядочный, помятый низ белой рубашки, покрывающий начало брюк. - Скажи мне уйти, глядя в глаза, и я уйду. В который раз твой низкий, пропитанный алкоголем голос доводит меня до мурашек. В который раз твое знание меня оказывается моей слабостью. Ну же, Чон Хосок, ты сможешь. Просто посмотри и скажи. Ты ведь не хочешь, чтобы все было как тогда. Поднимаю глаза, останавливаясь на твоей тонкой талии. В противовес черному пиджаку кажется, что рубашка её в разы уменьшает. Наполовину распущенный галстук беспорядочно свисает посередине; твоя обнаженная шея, дразнящий кадык, твой маленький подбородок. Мои когда-то любимые кошачьи губы, уголки которых ты и сейчас поднимаешь, ухмыляясь. Да, ты слишком хорошо меня знаешь. Все уловки, все слабости. И как мне победить тебя? Ты, с множеством тузов в рукаве, а я, словно обнаженный пред тобой. Все рычаги на меня в твоих руках, а у меня дырявые карманы и не единой кнопочки, чтобы сломить тебя. На что я надеюсь? Я могу обмануть многих, даже самого себя, но только не твои глаза. Только не тогда, когда ты так смотришь на меня. В ожидании. В желании. Тот взгляд победителя, который заранее знает, что жертва повержена. Ненавижу. -Ты же хочешь, Хосок? Тысячи. Тысячи маленьких звездочек пестрят перед глазами, как только твоя рука проворной змеей хватается за мой член сквозь пижамные штаны. - Можешь не отвечать, - твои пальцы непонятными движениями, словно по клавишам фортепиано, скачут по нему, - смотри, что сделал один лишь мой язык. Приказываю мозгу убрать твою руку, но какой-то механизм сломался, и мои сигналы не доходят. Пытаюсь еще раз. Еще раз. Тщетно. Словно все тело в бетоне. Ты внезапно убираешь руку, когда я уже готов продать душу дьяволу, лишь бы не повторять прошлых ошибок. Начинаешь напевать под нос какую-то мелодию. Понятия не имею, что в твоей голове. Что ты собираешься делать. Что ты вообще забыл в этом городе, в этом доме, в этой квартире. После стольких месяцев. Продолжаешь напевать, скорее всего, на ходу придумывая. Вижу, что твои веки слегка прикрыты. Ты становишься на сантиметры ближе, поворачиваешься в такт своей мелодии. Поворачиваешься, но продолжаешь идти на меня. Твои бедра покачиваются из стороны в сторону. Не помню, чтобы ты когда-нибудь танцевал подобные танцы. Ты прижимаешься вплотную ко мне, а я продолжаю стоять, как вкопанный. Поднимаешь руки, зацепляя их у меня на шее, продолжая извиваться своим телом об мое. - Чувствуешь, как твое тело отзывается на мое? После этих слов начинаешь еще сильнее льнуть своей пятой точкой к тому, к чему не следует. Но я не смею оспаривать твои слова. Так было всегда. И только с тобой это работало именно так. - Не хочешь ничего с этим сделать? А? Хосок? Твои ядовитые речи мне противны, что аж тошно. Сейчас ты похож на какую-то недотраханную шлюху. Словно играешь в порнофильме. Отвратительно. Отвратительно стоять с тобой рядом. Отвратительно чувствовать тебя. Отвратительно вкушать твой запах. Но самое отвратительное – иметь к тебе все те же чувства, что и тогда... - Уходи, Юнги. Не рассчитываю силу, и от моего толчка ты падаешь обратно в сторону дивана. Откуда эти силы вообще? От злости? От ненависти? От мерзости? Смеешься своим низким голосом, откидывая голову на спинку дивана, раскинув руки по обе его стороны, выпячивая свой острый кадык. - Упс, кажется, у меня та же проблемка, Хосок, - лепечешь что-то мне непонятное и продолжаешь, - что-то больно узкие скинни. Наивно опускаю взгляд, но после, успев три раза пожалеть об этом решении, стремительно задираю голову в потолок, сглатывая не ком, а целый валун. В голове ни одной адекватной мысли. Внизу живота словно вода кипит. Бурлит, ноет, и куда-то вниз тянет. Нет, это не я его так возбудил. Я не мог. Я его даже не касался. Тишину в комнате нарушает звук расстегивающейся пуговицы. Смотрю на тебя, а ты, сволочь, облизываешься. Облизываешься, пока твои пальцы тянут собачку на ширинке все ниже и ниже по бугорку черных скинни. - Прошло много времени, не так ли? Кусаю губу, чувствуя, как после твоих слов ребра все сильнее сжимают легкие. Снова слух будто издевается. Как ты смеешь напоминать? Как ты смеешь ворошить то, что я так тщательно прятал? - Уверен, пока меня не было, ты меня во всех позах отымел. Не так ли? Глаза кровью наливаются и самопроизвольно сжимаются кулаки. Смеешь злить. Смеешь провоцировать. Чего ты добиваешься, Юнги? - В мечтах? Хосок, не срывайся. Как бы не было больно и обидно, держись. - Фантазиях? Хосок, прошу. - Может даже во сне? Хосок... - Чтобы хоть как-то отомстить? Ну все. Мулета пролетает, старт дан. Пропускаю момент, в который преодолел то небольшое расстояние между нами, и в который я приподнял тебя, держа за грудки. Дыхание сбилось, сердцебиение сбилось. От злости трясет. От обиды трясет. От прошлого трясет. Трясет так, что хоть себя в окно не выкидывай, хоть тебя не выкидывай, хоть обоим не падай. - Отомстить?! – кричу, не боясь разбудить близ живущих соседей. – Как?! Оттрахать тебя прямо здесь и сейчас? Какая это месть? Тебе будет ни жарко, ни холодно, после того, что сделал ты. Тебе не будет больно так, как мне. Ты вообще ничего не почувствуешь, бесчувственная ты сволочь, – тихонько опускаю и без того помятый воротник рубашки, дыша, как бык на корриде. Ты мякнешь, меняясь в лице. Удивлен? Страшно? Не видел меня таким? Веришь, я тоже. Но зато теперь будешь знать, как опасно приходить к тому, кого бросил, толком ничего не объяснив. Бросил, как ненужную половую тряпку. Думаешь, я до сих пор люблю тебя? Да. И что с того? Это не мешает моему желанию врезать тебе. Невооруженным взглядом вижу, как сильно ты хочешь отвести глаза, но я слишком крепко держу твой взгляд. - Так, скажи же мне, Юнги, - наклоняю на бок голову; словно маску, надеваю на себя дьявольскую ухмылку, которую «любезно» одалживаю у тебя. Сменим позиции, Юнги? Чувствую, как бесы вселяются; наверное, ты уже недостаточно хорош для них. А вот у меня им уютнее, знаешь. У меня память, которая все помнит, как будто это было вчера. Каждый момент. Которая любит показывать те или иные отрывки тогда, когда я начинаю забывать. Да, я – идеальный сосуд для них, кто вечно живет в подобных муках, кто не может спокойно жить дальше, кто носит эту чертову ношу и не может её сбросить, потому что прикован к ней цепями. Твой запах вблизи напоминает мне все то, что было. Все, чего я лишился из-за тебя. Мой любимый запах, который я продолжал чувствовать на протяжении всего времени, после того, как ты кинул меня. Запах, который я сейчас вдыхаю. По которому схожу с ума. Он словно усыпляет мое сознание. Я теряюсь где-то между двумя реальностями, между двумя «я», - если я брошу тебя так же, как ты меня тогда. Уйду. Как ты. Разве ты будешь страдать, как страдал я? А? Юнги? - неосознанно оголяю клыки в недоброй улыбке, когда ты не выдерживаешь и отворачиваешься от моего взгляда. - Как мне отомстить так, чтобы ты прочувствовал все то, что чувствовал я? Мой голос хрипит и я, наконец, отпускаю твою рубашку. Стыдно смотреть на меня? Что ж ладно. Мне на тебя тоже тошно. Оборачиваюсь, после делаю пару шагов, как снова до ушей доносится твой голос. - Я пришел сюда, чтобы ты смог отомстить. И я даю тебе шанс это сделать. Если ты отказываешься от моего предложения, я уйду. Снова. Как тогда. Не знаю, почему желание сделать тебе боль все нарастает. Все, что я понимаю, это то, какой я, должно быть, дурак, что полюбил такую сволочь, как ты. Вдарить бы тебе разок. Да так, чтобы челюсть вышибло. Чтобы ты не мог говорить подобные вещи, режущие уши и меня заодно. Зря ты пришел сюда. Зря вообще открыл рот. Зря напомнил все то, что я отказался бы просматривать, если бы вся жизнь проходила перед глазами. Очень зря.

***

Твоя тушка, благодаря моим не самым гостеприимным усилиям, падает на диван. Да так, что ты чуть не ударяешься головой об подлокотник. Но знаешь. Я бы даже не потревожился. Нависаю сверху твоего маленького тельца и продолжаю улыбаться так, будто сам Сатана в меня вселился. - Пришел сюда? Ради меня? Ради моего блага? Ради моего душевного равновесия? - горько смеюсь от того, как саркастично это звучит из моих уст. Благодаря твоим пьяным выходкам, моя рука с легкостью находит твой миниатюрный член, пугливо прячущийся в трусах, но удобно выпирающий из-под открытой ширинки, и после пары слабых поглаживаний дико сжимает его. Кто б знал, как хочется оторвать его от воспламеняющей меня злости или стиснуть так, чтобы твои крики доносились до самой Эйфелевой башни. Твой громкий вздох ломает мне нервы. Он ломает меня самого. Как по-новому склеенное стеклышко, я снова распадаюсь по кусочкам. - Как заботливо, - сжимаю еще сильнее; так, что твои легкие отказываются принимать воздух. - Почему же? – часть меня умоляет этого не делать, но это становится сильнее меня. Это желание овладеть. Показать. Отомстить. - Совесть проснулась? Вину почувствовал? Душу решил почистить? – с каждым моим словом будто хочешь закопать себя подальше. На удивление я себя тоже. Как и тогда. Смотришь на спинку дивана, избегая моего звериного взгляда. Смотришь, и обнажаешь свою шею. Специально ли? Но думать и я сейчас не в состоянии. В особенности, когда зубы уже вкушают молочную кожу на ней. Ту, к которой я всегда относился с каким-то трепетом. На шее сразу же остаются следы укусов, но выглядят они не так страшно, как я представлял себе раньше. Наоборот. Хочется искусать её всю. Нет, всего тебя. Чтобы не осталось ни одного кусочка твоего тела, которого бы я не касался. Пометить. Заклеймить. Мое и всегда было моим. Пусть сейчас «мое» и не «мое» вовсе. Ты слабо хныкаешь от того, как сильно я кусаю вкусное местечко возле кадыка. Что же сейчас ты молчишь? Где твои отвратительные речи? Где тот человек, который нагло ввалился в мою квартиру? Смотрю на слабого тебя и понимаю, что один рычаг все-таки у меня есть. Что я могу победить. Я могу выиграть у тебя. И это осознание, как никогда кстати, приходит довольно поздновато. Не могу сдержать улыбки, глядя на то, как расстояние между твоими губами становится шире, как твои веки плотно сжимаются каждый раз, когда я потягиваю твой маленький член вперед на себя. Чувство триумфа переходит ко мне. И я решаю не сдерживаться. - Шанс? – шепчу тебе на ухо. - Мне? Нет, Юнги. Это я даю его тебе, - отпускаю твой член и, ты с облегчением выдыхаешь. Не расстегивая рубашки, пробираюсь, спасибо длинным пальцам, сквозь пространство между пуговицами до твоего левого соска. Ты издаешь немужеподобный звук при его сжатии, но мне это и нравится. Я этого и добиваюсь. Словно котенок, которому случайно наступили на хвост. Но лишь с одной поправочкой - я наступаю не случайно. - Сейчас я даю тебе шанс. Сбежать отсюда. Давай. Уходи. Как тогда. – Понимаю, как сильно усугубляю ситуацию, наваливаясь на твой член своей нижней частью тела. Меня трясет от тебя. От твоего протяжного и молебного стона. От того, что я чувствую тебя. Чувствую так, будто сам их переживаю. От того, что продолжаю возбуждаться тобой. От того, что неумолимо хочу тебя. Снова и снова. Сильнее и сильнее. Тот факт, который я не хочу признавать даже самому себе, но, к сожалению, тот факт, что отрицать бесполезно и в какой-то мере бессмысленно. - Чего же ты не идешь? Нравится? – сжимаю между большим и указательным пальцами маленький шарик под рубашкой, приправляя интенсивной фрикцией между своим стояком в штанах и твоим, от которого плавки уже стали влажными. Ты выгибаешься, стараясь держаться одной за край дивана, чтобы сжимать хоть что-то. – Даже не пытаешься отрицать? Ты реагируешь точно так же, как тогда, – до сих пор не понимаю, как еще способен говорить, когда у самого от подобного возбуждения коленки трясутся и в глазах давно темнеет. - И знаешь, ты прав, - двигаю тазом еще раз, прекрасно чувствуя, как охотно ты подстраиваешься снизу, - наши тела откликаются так только друг на друга, - ты стонешь, и, Господи, как я хочу сделать тоже самое. Хочу слушать тебя. Хочу стонать с тобой в унисон. Хочу. - Но ты отказался, хён. И я не вижу у тебя никаких причин, лежать сейчас вот так, подо мной, – останавливаюсь, потому что понимаю, что готов кончить прямо так. Прямо в штаны. От одних лишь прикосновений. От одного лишь взгляда на тебя и твое тело. От одних твоих стонов. Никому не удавалось сделать со мной такое. Никому, кроме тебя. И после всего что было, ничего не изменилось. Ни на йоту. Мои руки по обе стороны твоей головы, корпус все так же свисает. Я смотрю на то, как тяжело тебе дается открыть глаза и вздохнуть полной грудью. Смотрю и не понимаю. Не понимаю ровным счетом ничего. - Все же кончено, не так ли? Так смысл был приходить? Чего же ты не уходишь? Ком в твоем горле чуть ли не с грохотом падает вниз, пока глаза так и остаются прикованным к спинке дивана. - М? Хён? Молчание. Идут секунды, а мое дыхание все такое же ломанное. Ты лежишь, боясь шевельнуться. Так, будто я только что тебя изнасиловал, хоть не было и намека. При всем желании навредить тебе, ранить, я понимаю, что не смог бы. И, сдается мне, ты прекрасно это знаешь. Я жду ответа на свой вопрос, а ты продолжаешь молчать, прятать глаза в согнутый локоть. Жду, что сейчас, вот сейчас, ты, наконец, встанешь, застегнешь свои проклятые скинни и уйдешь. Снова. Как тогда. Но проходит минута, и твоя обездвиженность действует мне на нервы. Почему нельзя просто ответить? Ведь ответ будет такой же, как тогда. Итог будет такой же. Так почему же ты молчишь и не уходишь? - Слышишь меня, - вконец не выдерживаю и хватаюсь за твой маленький подбородок, силой разворачивая к себе. Чтобы ты смотрел. На меня. В мои глаза. Но ты не смотришь. Снова. Скрываешь лицо за предплечьем. И этим бесишь до невозможности. Я не могу тебя понять. Чего ты хочешь? Что ты хочешь от меня? Для чего весь этот концерт? – Я отказываюсь от твоего шанса. Слышишь? – голос срывается. - Можешь уходить. Да, как тогда. На месяц, на год. Можешь вообще уходить и не возвращаться, и не предлагать мне свои гребанные шан... - Хосок. – в какой-то момент моей маленькой истерики твои ладони оказываются на моих щеках. – Войди...прошу, - ты с трудом взираешь на меня, поджав губы. А я всматриваюсь в твои глаза, что вот уже почти на мокром месте, и впервые вижу в них то, что обычные люди называют искренностью. Я крайне слаб перед твоими глазами, это правда. Но я не имел представления, что ты можешь слабеть перед моими.

***

Вжимаю тебя в спинку своего же дивана, придерживая за тончайшую талию, которую мне только посчастливилось поддерживать в своей жизни. Я вхожу резко, сильно и быстро. Так, что твои тонкие ноги, сцепившиеся у меня на спине, дрожат при каждом толчке. Ты кричишь от боли и, стыдно признаться, мне продолжает это нравиться. Где-то глубоко в душе я хочу сделать тебе больно. Очень больно. Просто, чтобы стать квитами. Но чувствуя твою гладкую кожу на спине, твои маленькие робкие ручонки на своих плечах, отдаю себе отчет в том, что не смогу. Штаны лишь немного приспущены, что у меня, что у тебя. Минимум удобств ради секса, который может стать второй самой большой ошибкой в моей жизни. Иногда я приподнимаюсь сам, иногда насаживаю тебя. Иногда одновременно, и в этом случае комната наполняется истошными криками, разбавляется после тихими стонами; по углам эхом отдаются слабые поскуливания, пока в самом центре гостиной звучит лишь мое неконтролируемое рычанье. Пуговица на твоей рубашке отлетает от частых и беспорядочных прикосновений с моей футболкой. Уже смело держишься за шею, и я щекой чувствую, как тебя жарит. Ты слишком близко, и эпизоды из прошлого кинолентой проигрываются в памяти, показывая, как все было тогда. Когда ты был рядом. Когда я еще не был разбитым вдребезги. От подобного руки сами берутся за верхушку дивана, отпуская талию, и я не могу контролировать то, как часто я вхожу в тебя. От злости. От обиды. От того, до чего это все дошло. В каждый из таких моментов, с каждым быстрым толчком, ты наполняешь мои уши частыми, отрывистыми стонами. Чем сильнее я прижимаю тебя к дивану, тем более цепко ты пытаешься схватиться за футболку на моей спине. Но она растягивается, поэтому я схожу с ума и издаю львиный рёв тебе в шею, когда твои мелкие ручонки проскальзывают в её рукава и когда твои коготки цепляются за и без того потную кожу спины, царапая меня, как когтеточку. И снова желание искусать тебя всего, когда мои губы случайно попадают на твое плечо. Запах, вкус твоего тела. Все возвращается в мою дурную голову. Будто одурманенный я целую твою выпирающую кость в плече. Все такой же худой. Все такой же костлявый. Целую еще раз и при тщательных усилиях я мог бы подумать, что ничего не поменялось. Что сейчас все, как тогда. Когда я мог целовать твои плечи, как сейчас, не боясь за то, что произойдет в будущем. Я хочу, чтобы ты молил меня отпустить тебя. Хочу, чтобы ты просил не делать тебе больно. Хочу, чтобы ты пожалел о своем решении остаться. Но, к сожалению, я хочу всего этого так же сильно, как хочу, чтобы ты, достигая оргазма, кричал мое имя. Как тогда. Поэтому, крепко обнимая тебя за талию и снизив темп, я продолжаю целовать тебя, прокладывая дорожку от плеча до шеи. Как тогда. На удивление ты делаешь то же самое. Как тогда. Я целую твой подбородок, слушая твое дыхание, пока твои пальцы гуляют в моих полумокрых волосах. Темп мучительно медленный, но мне такой нравится. Он спокойный и приятный. Хотя для тебя это, наверное, пытка, судя по тем беспомощным звукам, что ты издаешь, когда мой член входит в тебя. Непроизвольно улыбаюсь, целуя линию челюсти, и думаю, что внутри у тебя все также узко, как было в первый раз. Узко, не по-человечески жарко, но как будто для меня, под мой средний размер. Больший, как я всегда шутил, разорвал бы твою маленькую, тощую задницу. Замечаю, что ты смотришь на меня из-под век, на то, как я целую тебя, и по мне, как кирпичом по голове, прилетает. Придурок. Ностальгируешь тут. «Все по-старому», да? Идиот. Чертова память, чертово тело, чертова любовь. - Хосок-а... Произносишь мое имя, но не так. Уже не так. Нет той издевки. Нет той пошлости. А даже наоборот. Отвечаю тебе немым, вопрошающим взглядом. Глазенки бегают за занавесом прилипшей ко лбу челки. - Поцелуй меня... Мои брови поднимаются так же быстро, как расширяются от изумления собственные глаза. Серьезно? Мне не послышалось? - Ты действительно думаешь, что я тебя поцелую? – смотрю на твои обсохшие губы и смеяться хочется от абсурдности. - После всего? После стольких месяцев? Да я не имею ни малейшего представления, кто тебя целовал, после того, как... - Никто, - твой ответ затыкает меня на полуслове. – Я никого не целовал после. Мой мозг медленно переворачивается с ног на голову. Вопрос. Еще один. Они, маленькими букашками, заползают мне в голову. Но где ответы? Где? В том человеке, что передо мной? Что гладит меня по шее? Что смотрит на меня так, как ему совсем не свойственно? - Хосок-а, - ты неловко и боязно наклоняешься ко мне, и твое дыхание щекочет мне губы, - ты ненавидишь меня? Твои губы настолько близко, что я уже и забыл, как это – нервничать при выборе: двинуться вперед или же попятиться назад. Те тонкие притягивающие кошачьи губы, которые я желаю и по сей день, не смотря на то, что было. Губы, при поцелуе которых мои внутренности подскакивали от радости. Которые поднимали меня на седьмое небо. Губы, из-за которых я не хочу целовать других. - Ненавижу, хён. Откровенно. Хотя и ты не дурак, знаешь, что у меня достаточно причин для этого. Ты закусываешь нижнюю губу, как всегда любил делать, и я, откровенно говоря, запутался в этом театре одного актера. - Тогда у меня нет права просить... Опускаешь глаза, и я впервые вижу тебя таким. Подавленным. Опустошенным. Я хочу задать тебе миллион и сто три вопроса, пока ты убираешь руку с моей шеи. Но я всего лишь наступаю дважды на одни и те же грабли, пока притягиваю тебя обратно, прижимаясь сильнее к влекущим меня губам. Почему? Потому что я хочу «как тогда»