Agapornis

Поздним воскресным утром взошло солнце. По-январски холодное, яркое и пустое, оно по-рабочему приподнялось над каскадом московских крыш и медленно поползло над туманящимся синеватой дымкой югом города. Там на юге белили открытый голубой космос заводские трубы и подпирали небеса черные остовы башен и зданий. Город был не топлен, наполнен толпой и одинок. Все города были такими. Тихими среди уличного шума, колющимися среди зимы, арестованными после войны. У Александра Белова не было планов на воскресенье. Не было и на будни, но они хотя бы были заполнены долгими походами на работу и с работы. Намеченного курса пути можно было отклониться в любую сторону. Пересчитать все скверы, оболгать жёлтые фонари и переплести перекрёстки. От себя самого никуда не деться. Утром запах пригоревшей овсяной каши, вечером — гречневой с молоком и подплесневевшей булкой. Воскресенье крадется в шуршании газеты, перемежающемся шелестом страниц книги с фотографиями полотен великих, давно мёртвых художников. На кухне на одной ноте бормочет радио. Из-за стены осыпается камневицей соседский кашель. Вниз по улице открыли станцию метро. За шторами сквозь сон мечется с треском и воем столица. На подоконнике замерзают в безвременье не заклеенных окон декабристы. Белов живёт в маленькой казённой квартире один. Беспрестанно переворачивает погорячевшие с верхней стороны подушки и подолгу сидит в ванной. Но в стоящей у стены клетке чиркнул горлышком попугайчик. Так грубовато и яростно, но ласково, по-воскресному. Не пение, а лишь наглое, но радостное напоминание о своём присутствии. Белов встал с душной не застеленной кровати и подошёл к просторной железной клетке. Нужно их покормить. Нужно вычистить им клетку. Это по крайней мере займёт несколько пустых, утекающих сахарным песком сквозь пальцы часов. Зачем они нужны здесь? В вечном нетерпении и торопливом гомоне взмётывая щёточку крыльев, перескакивали с одной изогнутой и сухой голой ветки, поставленной распоркой между прутьев, на другую двое попугайчиков неразлучников. Эти двое были с кремово-зелёными грудками, переходящими у светлых кожистых лапок в бархатно-изумрудный, а у шеи в подсолнечно-жёлтый, у них были румяно-розовые головы и чистые белые круги вокруг глаз, а сами глаза — чёрные круглые галочки, подергивающиеся сизой мутью век. Более храбрый и деятельный попугайчик наскочил на другого и с нахальной лаской стал вгрызаться своим тупым золотистым клювом другому в щёку. Белов ударил ладонью по прутьям, клетка вздрогнула, птицы разлетелись по разным углам. Белов очень любил этих попугайчиков. Как не любить единственных соседей по комнате? Но не в соседстве дело. Ведь они с Генрихом были когда-то такими же, как эти неразлучники. Были такими же, держались близко, соприкасались боками и рукавами, следом, не в силах вынести расставания, перелетали с одной ветки на другую, по очереди щебетали, сталкивались клювами, чистили друг другу матовые перья, а по ночам замирали рядышком, склонив головы. Всё это, конечно, натянутая неправдивая ассоциация, но тогда казалось порой, что и правда. Раздели, забери одного — будут тосковать оба. Погибни один под огнём и холодом — погибнет и другой от одиночества и разломанного сердца. А сейчас ничего. Сейчас Александр Белов накрывает клетку тонкой скатертью и выходит из дома затемно. Идёт к месту своей дислокации и работы. Заполняет там какие-то бланки, подписывает, говорит по телефону, запечатывает письма. Сполна отдавшему свой долг перед родиной разведчику была дана непыльная спокойная должность. Такая, чтоб без нервотрёпки, излишнего груза ответственности и разъездов. Пусть герой отдыхает. Пусть сидит в кабинете, имея доступ к окну во двор и кусочку неба. Пусть имеет средства к неподвижному существованию и занятие, чтобы не скучать. Он и не скучал. Много читал, много спал, вечно держал под рукой листок, на котором вырисовывал острым карандашом абстрактные узоры и кренделя, говорил тихо, улыбался скромно и всё время прислушивался, не ворвётся ли в вихрем голову давящая боль, которая иногда нападала на него с времён того случая небывалого психологического напряжения. Не то чтобы Белов сильно себя берёг, но боль и мелкие привязчивые болезни, словно дальние заботливые родственники, обязывали и вынуждали вести себя соответственно. Теплее одеваться, не стоять на сквозняках, не переутомляться и каждый час на работе только и ждать того, который разграничит рабочий день на до и после обеденного перерыва. Белов жил в Москве словно в больнице. Отказывал себе в развлечениях, соблюдал распорядок, делил людей на врачей и посетителей, знал только свою палату, избегал долгих разговоров и заранее по громыханию тележки узнавал час, когда день переливает за середину. В столовой он в высокомерном, никого не подпускающем к себе одиночестве сидел в своём подслеповатом углу, топил в овощном супе хлеб, крошил котлеты, выбирал подливу и долго-долго прокручивал в тонких пальцах ребристый край высокого гранённого стакана. Не имея в голове ни одной мысли. Посматривая в сизое окно или на висящий в простенке портрет Маркса. Но при этом по старой разведческой привычке зорко, по-соколиному следя за покатыми спинами спешащих людей, меняющих столики и грохочущих стульями. А после обеда день пройден. Возвращение в кабинет и запирание документов по ящикам. Уход раньше времени. Снисходительное прощание с несколькими избранными коллегами, их почтительные взгляды. До свидания. И снова неблизкий путь домой, обходя лужи и погибшие листья тополей. Маленькая ночная серенада. Можно подумать о былом. Об Иоганне Вайсе, Петере Краусе, подлом разведчике, отдавшем чужой родине слишком многое. Но все диверсии выполнены, предатели преданы, идеалы разрушены, дети спасены. Теперь тихая долгая жизнь, безбедная медленная старость на московских изогнутых улицах, степенное спокойствие чудесных, заслуженных послевоенных лет. Жениться что ли? Да, он так и сделает, только проспит ещё несколько лет. Может быть излечится и забудет? Зарекаться не стоит. Может быть всё будет хорошо. Даже после того, как мать, так долго и безропотно ждавшая сына, дождалась и умерла, счастливая и умиротворённая. Да, она умерла и в довоенное прошлое Белов возвращаться не хотел, потому что не помнил. А не помнил, потому что методично изгнал из своей немецкой памяти. А в этой вечной памяти, безраздельно подмяв под себя всё остальное, разделял и властвовал Генрих. Первые годы после войны Белов мужественно боролся с желанием написать ему. Этой борьбе помогала та травма головы, от которой он отходил очень долго, и, отходя, многое путал, страдал провалами в памяти, учился заново завязывать шнурки и ненавидел целый свет. Очень хотелось написать Генриху, но увидеть его хотелось сильнее. А раз что-то большое кажется невозможным, то и на мелкое размениваться нет желания. Да и без писем хватало кинолент в голове. Белов вваливался домой, не зажигал света и сползал по стене прихожей. И не замечал своих передвижений в сторону кухни, ванной, кровати. Замечал лишь минутную стрелку, которая дезертировала на территорию нового дня. И тогда засыпал, ровно на три часа. После этого взявшие на караул образы прошлого, лишь слегка подретушированные прошедшими годами, поднимали дикий вой и ветер в голове. Достаточно отдохнувший, словно негуленный пёс извертевшийся от безделья, мозг уверял хозяина, что готов как и раньше работать на износ, ворочать камни, ловить кометы, и вообще жаждет странствий. Через остеклённый тенью потолок, через красноватую рябь бегущих по шторам огней он вспоминал тот момент, когда «мне за линию фронта надо» превратилось в постоянное «мне надо к нему».