Agapornis

Но неизменно возвращался к тому дню, когда прибрежная Латвия туманила сиренью и дымила акациями. Тогда они впервые встретились. Там был яркий, лающий солнечный свет. Куцеватый рижский автодром. И разогнанный сотнями скоростных шин мелкий белый песок. Восьмёркообразная трасса. Мотоциклетная пустота в отворотах сапог и обшлагах рукавов кожаных курток. Генрих появился в ярко просвеченном крутящей пыли и рёве чаек. И тогда, в один из последних дней излетающих тридцатых, для Александра Белова, впрочем, тогда уже Иоганна Вайса, это видение почти ничего не значило. Вернее, значило конечно, но только с практической стороны. Долгоиграющей целью было втереться в глубокое доверие к инженеру Рудольфу Шварцкопфу. Зная об этом, Белов знал и о сыне инженера, мальчишке Генрихе. Знал мало и проформенно, как и подобает знать о молодом и ничего не совершившем. Знал только, что Генрих этот — ещё одна вроде бы приоткрытая дверь к Шварцкопфу, не больше. Но потом, просчитав варианты, посидев на краю ванны и поразмыслив, Белов решил, что именно эта дверь самая простая, близкая, верноподданная глуповатой молодости и оттого открывающаяся без тележного скрипа, как все остальные другие. Прийти к такому выводу Белову было не долго и не трудно. Талант делать быстрые верные заключения, предпринимать решительные поступательные шаги и пользоваться одним шансом из тысячи был у него в разведческой хитрой крови. Белов пошёл по этому пути, решив его проверить, предварительно заперев свои душу и сердце на большой немецкий амбарный замок и для верности этот замок подёргав. Замок не слетел бы с дужек даже от выстрела. Всё было надёжно и каменно: наше правое дело превыше всего, никаких привязанностей, никаких слабостей, ничего личного, ничего лишнего, ни любви, ни чести, ни жалости, броня крепка, а о быстроте наших танков и говорить не приходится. Однако, несмотря на все предосторожности и идеально отлаженную работу всех механизмов внутри, что-то хрупнуло в его замочном нутре. Какая-то спрятавшаяся среди благонадежных, оппортунистская пружина натянулась и зазвенела. Белов рывком вернул её на место, та испуганно тренькнула и затихла, отдавая системе власть и сердцу его неторопливый стук. Случилась эта пусть и первая с начала времён, но незначительная неполадка в тот самый момент, когда Генрих впервые возник из солнечной тени. По врождённой офицерской привычке Белов не сразу пошёл к нему, а сначала решил оглядеть, разобрать по одной все его составляющие и понять, в чём его наверняка бесхитростная суть. Могущественная защита от всего невозбранно прекрасного работала как часы. А потому Белов строго не подпустил к себе мысль о ластящейся, несколько преувеличенной, да и вообще откровенно слащавой красоте этого человека. Да и потом Иоганн Вайс сам был не хуже, а то и получше. Набросив на лицо шаль своего обычного, скучающе изучающего, отстранённого, немного уставшего выражения и прислонившись к ближайшему столбу, Вайс стал степенно делать вид, что собирается закурить. Так делают все великие автомобильные воры. Стоят поодаль и поблизости, по-грабительски изогнув тонкий позвоночник, треплют в изящных, замасленных гудроном пальцах исстрадавшуюся обёртку или неторопливо, будто для этого у них вся жизнь впереди, безрезультатно ищут спичек. Щурятся как новые машины, у которых в фарах по два огня. Пробуют с губ вкус надвигающейся с океана солёной морской пыли. Не считают секунд и будто бы раздумывают ни о чём, тем самым постепенно усыпляя возможности возникновения подозрений. И всё хорошо. Никто не заметил перемен и распылённых красноватых паучьих сетей советской разведки. А эта изящная часть столба в поношенной куртке и шофёрской фуражке всегда там стояла, разве нет? Прекрасный час для многообещающего знакомства. Субботний день стрекочет спицами, катится под откос и оседают на сапогах частички отмершей кожи и летучий пепел. Далеко разносятся весёлые окрики на блестящем немецком и карминовом латышском, что-то стучит в висках, свистят и лютуют шины, гремят моторы, взрываясь россыпями сухих кашляющих хлопков, взлетают с карнизов сотни рижских голубей. Оконные блики как дети играют на первой траве, которую среди этой мягкой приморской весны уже готова сменить вновь последняя. Ветер пахнет монетной медью и всем, чем пахнет рыбалка. А ещё пахнет выпечкой и патокой из распахнутых лавок на далёкой городской площади, но это иллюзия, как и то, что кто-то читает до боли хорошие книги… Белов решил, что достаточно выждал, прибавил походке угодливой робости и двинулся в сторону Генриха. Шварцкопф вместе с парой механиков раздумывал над жестяным брюхом своего цундапа. Белов идеально рассчитал свою скорость и траекторию, чтобы в тот момент, когда он проходил мимо, его фамильярно окликнули, настойчиво пригласив присоединиться к размышлениям. Белов ловко приземлился поближе к колену Генриха, при этом неуловимо оттерев другого механика, и тут же запустил пальцы к переплетению железных труб. «Да, я знаю эту марку. Хороший мотоцикл. Тут дело в разъеме инжектора…» Белов знал, что права на ошибку у него нет, и это придавало ему уверенности. А ещё придавало прямо-таки цирковой профессиональности. Потянувшись вперёд и заслонив собой, он сумел незаметно отвернуть одну деталь, чем обеспечил ещё несколько часов разборок с мотоциклом. Уже через десять минут говорил больше всех Белов, ровно, на немецком, спокойно и уверенно, очень вежливо и почтительно по отношению к Шварцкопфу, снисходительно и вообще никак — к остальным. Поэтому скоро (вечер едва решился заявить о себе) Белов полностью завладел вниманием Генриха, не надоедая, не переходя границ и подчёркивая, что помнит своё место, так уболтал его, что с автодрома они ушли вдвоём. Белов аккуратно вёл тяжёлый, окончательно сломанный мотоцикл и расписывал перспективы ремонта так сложно и подробно, что у Генриха, а у него на слегка расстроенной щенячьей физиономии всё было написано, не осталось сомнений, что починить цундап сможет только этот… Тебя как зовут? Ясно. А я Генрих Шварцкопф. Знаешь, я увлекаюсь гонками и я тут подумал, да, мне не помешал бы личный механик, да ещё и такой хороший как ты. Не хочешь? Ты работаешь в автомастерской? Да брось, я не займу много твоего времени и отлично заплачу. Мой отец не последний человек в городе, если тебе что-то понадобится… Ну соглашайся… — Хорошо, — Вайс отсчитал положенные несколько секунд для игры сомнений на своём лице и рассеяно улыбнулся. — Но только в свободное время, а не то мой хозяин меня рассчитает. Генрих тут стал убеждать его в чём-то, в чём именно, наверняка сам не знал. А Белов знал этих задиристых родовитых немцев, у которых верноподданничество, стяжательство и разумный эгоизм в крови, но пока они молоды и красивы и свободны как картины Айвазовского, они увлечённо стараются распушать павлиний хвост своей убежденности, силы и благородства. Вайс осторожно открепил милую улыбку от губ и стал смотреть вперёд, через равные промежутки времени бросая на Генриха полный достоинства и спокойной расположенности взгляд. Да, можно даже намести побольше холода и официальности под ресницы. По довольному лицу Шварцкопфа уже и так понятно, что он готов, бери его тёпленьким, становись приятелем, лучшим другом, напои, выведай тайны, возьми в оборот, манипулируй как угодно… Но это не то. Вайсу это не нужно. Нужно подобраться к инженеру, а потому с Генрихом лучше как можно дольше сохранять уважительную дистанцию и оставаться лишь наёмным рабочим. Рудольф Шварцкопф оценит такого человека больше, чем чёрте кого, с которым Генрих, стоит его как следует и под нужным углом потянуть на себя, начнёт обниматься. А Белов умеет управлять людьми, ох как умеет. А такими наивными и думающими, что мир добр и прост, можно просто играть в городки. Поэтому Вайс решил, что повременит немного, покажется на глаза инженеру, поотирается в их доме, станет своим, а после этого можно и с Генрихом сблизиться. Это не будет лишним, ведь всё можно устроить так, что Генрих будет рад, а может быть и счастлив этому сближению, и поэтому им потом можно будет пользоваться как союзником или защитником, если что-то пойдёт не так. От того, что всё так просто, у Белова становилось легко на душе. Генрих болтал, Вайс поддакивал, иногда в правильный момент беря слово и занимаясь короткой и интересной лекцией на тему какого-нибудь гоночного болида или устройства тормозного диска. Генрих был в восторге. Под конец он даже отобрал у Вайса мотоцикл и сам повёл, чтобы запыхавшийся рассказчик мог продолжать говорить. Расстались у дома. Белов одним взглядом окинул здание, сад, ограду, свет в окне второго этажа. Потом, рационально отмерив выказанную доброжелательность, пожал руку Генриху, обещал зайти завтра и отбыл. Белов убеждал себя не торопиться, но успех, пусть даже и такой малый, окрылял. На следующей день Генрих светился улыбкой, при встрече по-дружески забросил руку Вайсу на плечо, но как-то слишком поспешно, будто вспомнив что-то, убрал. Потом, правда, пригласил пить чай в кухне. Но Белов вёл себя настолько сдержанно, что стало ясно, что подобное откладывается как минимум недели на две. Шестерёнки завертелись. Белов стал через вечер заходить к Генриху, увиливать, но всё более нетвёрдо, от дружеских разговоров, бесконечно перебирать мотор его мотоцикла и выведывать всё, что может оказаться полезным. В одну удачную запоздавшую ночь, когда сидящий на инструментном столе Генрих забылся, клюнул носом и легонько пнул ногой Вайса в спину, после чего принялся активнейшим образом извиняться, Белову удалось наконец вывернуть рукав разговора в такое русло, которое подвело его к инженеру. На следующий день Рудольф пришёл по приглашению сына посмотреть на особое устройство цилиндра, который Вайс сам собрал. Всё и тут пошло как по маслу. Восторги Генриха передались и его отцу. Рудольф Шварцкопф стал расспрашивать Вайса о его работе. Белов чувствовал, что ходит по лезвию ножа, даже немного поволновался, поскольку понимал, что нужно одновременно играть роль увлечённого и не лишённого научного энтузиазма механика и роль простого рабочего, которому сложные технические идеи чужды и непонятны. Но и тут всё устроилось. Рудольфа тоже удалось очаровать, прикрыв своё скромное деловитое воркование смесью почтения, лести и услужливости. Дело выгорело. Вайс был приглашён в кабинет инженера. Там Рудольф показал ему некоторые чертежи и предложил сотрудничать. То есть выполнять в автомастерской некоторые сварочные, громоздкие и просто шумные работы, которые инженер не может выполнить сам. Конечно, за приличное вознаграждение и, желательно, в условиях некоторой секретности. Чтобы всё прошло гладко, Вайс несколько дней пораздумывал, пару раз высказал свои опасения, что с такими заданиями не справится, довел Рудольфа до того, что тот готов был отменить своё предложение, и только тогда согласился. Конечно, хлопот прибавилось, но Белов прекрасно знал, что в Латвии растут только нежные невинные цветы его миссии. А чем дальше вперёд, тем чаще будут попадаться горькие ягоды, а затем пойдут шипы и корни, а потом его и вовсе разоблачат, ведь сколь верёвочка ни вейся. Но ни шагу назад. Белов хотел бы, чтобы всё оставалось так как есть как можно дольше. Но ничто не стоит на месте. Всё меняется. Таков закон жизни. И те, кто смотрят только в прошлое или только на настоящее, бесспорно пропустят будущее. Будущее было темно, как февральская симбирская ночь, в которой действовать придётся по обстоятельствам. А пока же Белов чувствовал, что естественный ход вещей, словно непреодолимым течением, несёт его к Генриху. Генрих, как и положено, не замечая домашних слуг, своего механика очень даже замечал. Вайс понимал, что всё зависит от него. И пошёл по пути наименьшего сопротивления, сдавшись. Всё-таки Генрих нужен. А значит, нужно по крупице допускать теплоту в свой голос при разговорах с ним. Разговоры эти нужно отпускать, как коней в поле, чтобы шли куда вздумается: к погоде, к смешным историям, к девушкам — ко всему, о чём хотел говорить Генрих. Вайс любой разговор мог поддержать, но в любом разговоре умудрялся удерживать нейтральную позицию, и Генриху не противореча, и создавая видимость собственной точки зрения. За всеми этими разговорами, дружескими похлопываниями по плечу, улыбками и жестами, Белов, совершенно неожиданно для себя, обнаружил в титановой обшивке своего неприступного судна брешь. И эта трещина уже успела дать течь. Конечно, ещё не поздно было её заделать, но… Но эта брешь и оказалась тем самым «но». Нельзя допускать привязанности, но ведь Генрих так добр к нему, так искренен и доверчив. Нельзя идти у него на поводу, но если Генрих чего-то хочет, то он так загорается, так отрывисто говорит, так улыбается и так по-тигриному скачет, что-то каким-то кощунством выглядит отказ ему потакать. Да и вообще. «Да и вообще» было второй брешью, уже более опасной. Её исправить было бы ещё труднее. Потому что она образовалась физически, в ветре, рокоте и запахе его волос. Просто они поехали покататься на мотоцикле. Генрих упорно настаивал на проверке того, какую скорость цундап сможет развить с двумя пассажирами. Вайс упорно отказывался, чем только свой отказ ни мотивируя. Но потом Генрих поймал его на дороге и уговорами, которые привлекали взгляды прохожих, таки упросил сесть позади себя. Уже двинувшись с места, то есть лишив возможности к отступлению, Генрих обернулся и весело бросил «держись крепче». И что Вайсу оставалось? Только отодвинуться подальше, как можно более невесомо положить руки на оплетенную в чёрную кожу спину и отвернуть недовольное лицо в сторону. Генрих повёз его на край города, а потом и за его черту. Повёз так быстро, что замороженные и исхлёстанные ветром онемевшие ладони сдались и глубже и теплее зарылись в чужую куртку. И придвинуться всё-таки пришлось. Мотоцикл ведь был не так велик и на редких ухабах открывалась возможность с него свалиться. Вайс вынужден был приблизиться вплотную. И он очень хотел бы поверить, что всё в порядке, что сотни людей так ездят, но трепещущая близость чужой спины через все слои защиты; но горячая жизнь всё время вертящегося тела, которое приходиться обнимать, ощущая на своем животе каждое его движение… Вот он прибавляет газ — вертит запястьем. Это движение непонятным образом отдается затихшей инерцией у Белова в груди. А Генрих переставляет ногу. И Вайс так это осязает и чувствует, будто это его собственная нога. А вот Генрих в сотый раз поводит плечами. Это заставляет Белова чуть отвести голову назад. Но ведь никуда не денешься. После всё равно придется приблизить лицо к его плечу. Ведь вариант касаться носом его до тошноты белокурых, арийских, чистых, мягких, чёрт побери, немного кудрявящихся, пахнущих смородиновым листом волос… Нет, это не вариант. Но Генрих вновь оборачивается. Вновь делает это так резко, что Вайс едва-едва успевает избежать столкновения своих пересохших губ с его ухом. Вновь в его пустую голову взбрело сказать что-то веселое, разудалое и бестолковое. Смотрел бы лучше на дорогу… Вайс целомудренным кивком соглашается, хмурит брови и кивает ему вперёд. Генрих отворачивается, но ненадолго. А потом останавливается по среди полевого простора. Слезает с мотоцикла, чтобы размяться. Вайс проклинает всё на свете, явственно предчувствуя, что ещё немножко и что-то пойдёт не так. Что-то на всех парусах идёт не так. Генрих улыбается в розовом свете закатывающегося за далёкий лес солнца. Улыбается. Сверкают охотничьим блеском его проницательные барсучьи глаза. Какие глаза у него… У кого ещё видел Вайс, чтобы глаза были такими до непристойности выразительными? Каждый взгляд из-под аристократично и несколько небережливо и неровно разбросанных бровей — как откровение, как маленькое приглашение на казнь и пытка, как «поверь, я знаю, все твои секреты, но у меня их ещё больше». Вроде бы нет у старшего Шварцкопфа такого разлёта глаз. В мать что ли пошёл, подлец? И ведь нет в его морде хвалёной арийской точности линий. Ведь нет же! У него всё как-то непропорционально и беспорядочно раскинуто, словно деревья в лесу. И брови у него одна изогнутая, а другая прямая, и глаза у него на разном уровне, и нос у него никак не немецкий, и само лицо грубовато… Так как же умудряется вся эта чуть ли не крестьянская сеновальная расхлябанность в сумме давать такую непостижимую коварную загадочность, доблесть и неповторимость, которые пишутся на избранных лицах раз в тысячу лет? Да ну к чёрту! Вайс отвернулся и пошёл к придорожной канаве. Генрих след в след последовал за ним и, когда Белов не резко, ожидаемо остановился, Шварцкопф предпочёл совершенно невежливо натолкнуться на его плечо. Конечно, это можно извинить и объяснить тем, что Генрих увлечён болтовнёй и ноги его плохо слушаются, но ведь так нельзя… Вайс выругался про себя и отошёл ещё на шаг. А Генрих следом не приблизился. И это невероятным, необъяснимым образом задело. Даже обидело. Даже до глубины души. Окончательно возмутившись, Вайс вернулся к мотоциклу и решительно развернул его фарватером к городу. А потом выяснилось, что идея настоять на том, чтобы ехать впереди, оказалась фатальной. Генрих удивлённо вскинул и так неровную, золотую в сетях заката бровь, но промолчал и согласился сесть позади. И Белов, ещё даже не тронувшись с места, уже горько пожалел о такой расстановке. Во-первых, Вайс был в своей лёгкой куртке и скоро замёрз, но не это было самым трудным. Генрих тут же обхватил его руками, и если это нельзя было назвать «обнимает», то подошло бы слово «вешается». Белов просил его не держаться так крепко. Генрих просьбы проигнорировал, а потом и вовсе прижался ещё теснее. А потом Вайс ощутил каменный вес пустой безалаберной головы на своём плече. С каждой минутой было всё тяжелее. Попытки стряхнуть голову приводили ко временным отступлениям, но потом она возвращалась. И иногда радостно кричала что-то в самое ухо, но Вайс не слышал. Иногда опаляла таким близким, что даже на ветру чувствовалось, дыханием шею. А иногда просто засыпала со своим тянущим давлением. После этой поездки болели и спина, и плечи, и руки, и что-то в лёгких. Вайс даже позволил себе целую неделю не появляться у Шварцкопфов. Но потом прийти всё-таки пришлось и возмущению Генриха его долгим отсутствием не было предела. Идти на попятный и пытаться остановить возникновение дружбы было поздно. Тем более что Генрих, похоже, на уровне подсознания уязвлённой чьей-то недоступностью, будто специально добивался возникновения товарищеских отношений. Вайс уже давно бросил пытаться ему понравиться. Больше никаких восхищенно-лукавых взглядов, которые удавались Белову так хорошо. Больше никаких смотрящих снизу вверх лазурно-синих глаз, никаких скромных очаровательных улыбок, никакого кошачьего шёлка в ластящемся голосе. Белов даже попытался вести себя отталкивающе и как-нибудь по-дурацки, но это была одна из тех немногих вещей, которые у Вайса не получались. Отпираться тоже не получалось. Подобрать слова, чтобы вежливо вырваться из обнимающих рук, было всё труднее, а повторять одни и те же было бы неестественным. При этом Белову приходилось вести себя по-лакейски: открывать перед Генрихом двери, заводить с одного ловкого движения его мотоцикл, подавать ему куртку, внимательно его слушать и всегда при ходьбе незаметно отставать от него на четверть шага. А Генрих этого то ли не замечал, то ли воспринимал как должное. Сохранить равновесие между гордой холодностью и собачьей услужливостью было непросто, но Вайс с этим бы справился. Не знал он только как справится с тем, что Генрих, так же естественно, как проходил через открытую для него дверь, так же непринуждённо задерживал руку на шее Вайса, когда для приветствия притягивал к себе. А еще эта дурацкая склонность нарушать чужое личное пространство… Орать в ухо и по-хозяйски смотреть, не отводя плутоватого взгляда. Всё это можно было бы списать на невоспитанность и врождённое хамоватое отношение к людям, стоящим ниже на социальной лестнице. Но вместе с тем Белов видел, а уж он-то, разведчик, не мог не видеть, что Генрих не смотрит на него, а засматривается. При этом с таким спокойным, мягким и ласковым выражением лица, что трудно сомневаться в том, что ему нравится то, что он видит. Да, Белов отрешённо знал о себе, что красивый, знал, что при желании сможет расположить к себе любую девушку. Да и без желания тоже. Это происходило автоматически. Ведь он такой картинный, такой высокий, изящный и грациозный, спешит как летает, улыбается как отворяет в сердце кровь. Со знаменитым сочетанием синих глаз, тёмных волос и аристократичной бледности. И кто бы поверил, что он родом из подмосковной деревни, с такой-то идеально выверенной строгостью лица. Той самой строгостью, которая идеальна для разведчика. Ведь его лишённая недостатков внешность лишена и особых примет. Такого увидишь на улице раз и в следующий раз не узнаешь. Красивый, но умеющий не запоминаться, умеющий прятать от любопытной памяти свои приметы. Белов был совершенным шпионом. Его хорошо подготовили, да он и сам отлично умел преподносить себя. Умел нравиться людям, умел им не надоедать умел быть незаметным и в нужный момент появляться из ниоткуда. Но никогда раньше Белову не приходилось общаться с кем-либо так тесно, как с Генрихом. И дело даже не в том, что Вайс опасался разоблачения, нет. Белов видел, что Генрих целиком и полностью у него в руках и доверяет каждому слову. Да вот только каким-то подлым образом выходило и наоборот: Белов чувствовал себя в зависимости от Генриха. Конечно, Вайс знал, что ему в будущем ещё не раз придётся находиться в полной власти какого-нибудь влиятельного немца, иначе ему не пробиться наверх. Но власть Генриха была совсем иного рода. Генрих, с брусничным влажным блеском своих глаз, смотрел, и Белов чувствовал себя под этим взглядом облачённым в горностай. Вроде бы богато, красиво и по-королевски, но как же жарко, как неудобно и неправильно связаны руки. Это можно и нужно стерпеть. Даже то, что Генрих полез его целовать. Случилось это в один чёрный, замшевый и душный вечер, когда Генрих вернулся с институтской попойки сильно нетрезвым и застал Вайса спускающимся по лестнице из кабинета инженера. Сначала Белов пытался защитить свёрнутые в трубочки чертежи, которые легко могли помяться, а потому и пропустил тот момент, когда имеющие вкус и запах пивной пены губы Генриха стали беспорядочно касаться его лица, щёк и подбородка. Вайс отключил звук у своих движений: боялся, что инженер может услышать, и стал безмолвно бороться с Генрихом, судорожно решая, можно ли и будет ли оправданным его ударить. «Нет. Подымется шум, этот дурак ещё заорёт. Из кухни выскочит служанка. Инженер так или иначе узнает. У Генриха будут проблемы, но они ничто по сравнению с тем, что мне в этот дом больше будет не попасть…» Ну ладно. Вайс попытался отогнать от своего сердца зардевшийся учащающийся стук. Попытался, да не смог. Не смог даже прогнать мысль о том, что то, что он сейчас сделает, будет огромной ошибкой. А слегка пахнущее спиртом осознание того, что эту ошибку ему очень хочется совершить, даже не потрудилось притихнуть. Впрочем, успокоив себя шатким выводом, что другого пути нет, Белов поймал Генриха за подбородок и сам поцеловал его, нарочно делая это яростно и безумно. Расчёт был верным. Не прошло и нескольких секунд, как до вяло соображающего Генриха дошло то, что происходит, и он отшатнулся, возмущённо прожигая глазами предметы. Не теряя времени, Вайс ретировался. А когда позже у себя в автомастерской разбирал помятые чертежи, долго сидел на краю стула и ожесточённо тёр ладонями лицо. С тех пор был установлен негласный договор. Генрих пошёл на уступку. Согласился на компромисс. Согласился делать вид, будто верит тому, что между ними ничего нет. Вайс получил право быть холодно-вежливым, исполнительным, чужим и посторонним. Получил право весь день и всю ночь оставаться просто не самым лучшим другом, просто приятелем-механиком. Получил даже неслыханное право ставить для себя приоритетными дела и заказы Рудольфа Шварцкопфа, а не Генриха. А Генрих проиграл и получил совсем немногое. Но то немногое брал сполна, в те моменты, когда в дождливый вечер выходил проводить Вайса до ворот или когда они оставались вдвоём в гараже и у Иоганна были испачканы маслом руки. Тут уж он ничего не мог поделать. Генрих целовал его, цепко обнимал и прижимал к себе и к стенам, но одежда таинственным образом сидела на Вайсе как броня. Чтобы не обидеть Генриха, Вайс осторожно отвечал. Ведь если Генрих видел полное отсутствие взаимности, он и впрямь мог обидеться и тогда зашёл бы дальше, чем полагается, и от него пришлось бы шутливо отбиваться. Свою силу ведь только и чувствуешь, когда против тебя бунтуют. Белов несколько раз испытал это на себе и пришёл к выводу, что лучше проявлять к этим приставаниям минимальную благосклонность, чем терять контроль над ситуацией. Поэтому Вайс послушно притормаживал у сиреневого куста у калитки, и, пока за шиворот тёк дождь, склонял лицо, пытливо заглядывал в тигриные глаза Генриха и торопливо и жгуче целовал его в губы и куда-нибудь в висок, после чего поспешно сбегал, пока Генрих не успел опомниться. А если дело принимало неудобный для Вайса оборот и Генрих припирал его к стенке где-нибудь в гараже, приходилось бессильно улыбаться, гладить Генриха по рукам, разыгрывать стеснение и уверять, что его отец может в любой момент зайти в гараж. Порой вся эта выстроенная кругом ненадёжная защита давала сбои. В критический момент, где-нибудь на пустой проезжей дороге или на полу гаража Генрих улавливал нужное направление ветра и становился главным. Вайс предпринимал все предосторожности, чтобы не терять голову, но иногда всё-таки терял. Терял, потому что, что ни говори, не каменный, а волосы у Генриха были мягкими и светлыми на ощупь, а его железистые, пепельно-серые глаза просто неземными, и он прихватывал мягкими губами кожу на шее Вайса и тот не мог не стонать, тихо и истомлённо. И этот короткий звук радовал Генриха сильнее, чем победа в гонке. Он начинал пытаться снять с Вайса хоть что-нибудь, но его слабые и уже совсем неуверенные просьбы остановиться действовали лучше, чем просьбы решительные. А одним выходным днём, когда в доме никого не было, Генриху удалось притащить Вайса в свою комнату. Белов уже и так ощущал, что на физическую близость с Генрихом пойти всё-таки придётся, да и дьявол разберёт этих чёртовых немцев, скорее всего придётся идти на это и впоследствии, с кем-нибудь другим, куда более неприятным и требовательным, поэтому в первый раз лучше сейчас. В общем-то, идеальный разведчик Александр Белов не боялся никаких пыток, а уж тем более таких. Кроме того, он был старше Генриха лет на десять. Но разыгрывать из себя неопытность и волнение ему не пришлось. Он и правда то делал слишком много лишних движений, то замирал без единого, то отказывался, то послабевшим голосом спрашивал, не больно ли ему будет. Генрих напоминал льва, принимающего на себя новый прайд. В его самоуверенном лице и правда желтело что-то золотое и львиное. А тут он ещё начал кусаться и вести себя грубее, чем обычно. А Белов, жалобно чувствуя себя заложником ситуации, лишь рассеянно позволял стягивать с себя рубашку и расстёгивать на себе брюки. Он не упирался, но всё время пытался поймать лицо Генриха и поцеловать: это, по крайней мере, казалось привычным. А всё остальное казалось Вайсу ужасным и неестественным. Кроме того, выяснилось, что под одеждой он совсем худой, чем Генрих долго и шёпотом восхищался. Белов же окончательно растерялся и хотел только, чтобы всё поскорее закончилось. Но всё не кончалось целую вечность. Терпя ломающую боль и всё время прислушиваясь, не звякнет ли калитка ворот, Вайс прижимался ртом к лежащему на подушке под его лицом предплечью Генриха. Почему-то это помогало. Не весь Генрих, ставший в этот день таким невыносимым, гадким и неуправляемым, а только его рука. Может быть, это происходило потому, что казалось, что от золотистых нежных волосков и от мягкой кожи под ними пахнет чем-то родным, каким-то пьяным квасным запахом перебродившего хлеба. Так пахло от всего Генриха. И от того, что Генрих с ним сделал. А после этого Генрих лежал рядом и водил пёрышком по его спине. Вайс к щекотке был равнодушен, но от обиды огрызался, посылая к чёрту. Всё-таки Белов готов быть отдать за родину жизнь, не только свою, но и десяток чужих, вражеских и дружеских, готов был на что угодно. Даже на это по сути был готов, но на душе было отвратительно и мерзко. Он пролежал бы так, спрятав опалённое лицо в подушке, целую вечность, но вот хлопнула подъездная калитка и Вайса как ветром сдуло с кровати. Кривясь от боли, он молниеносно оделся и, обдав арктическим холодом, попросил Генриха о том же. Генрих улыбался довольно и излучая полигоны хитрости. Несколькими минутами позже он попытался обнять Вайса, но получил самый настоящий удар локтем наотмашь. По крайней мере, теперь Белов знал, что может Генриха, если что, ударить и это сойдёт ему с рук. Но Вайс решил не злоупотреблять этим, а снова, даже в большей мере, стать вежливым и отстранённым. Генрих, пожав плечами и добродушно хмыкнув, принял эту перемену. Белову же на следующий день всё уже не казалось таким уж страшным. Нет, раздумывая над этим, ночью он выкурил несколько сигарет, чего никогда себе не позволял, и просидел очень долго в темноте на пороге, решая, что теперь делать. Как теперь относиться к Генриху. Так ничего и не решив, но вспомнив долгие наставления о том, что впереди его ждут ещё большие трудности и сложности, он убедился, что нужно действовать как и раньше. Выполнять своё задание. То есть крутиться поблизости от Рудольфа Шварцкопфа. Не такая уж сложная миссия. Надо только держаться подальше от Генриха, а то ведь с ним греха не оберёшься. Но держаться от него подальше никак не получится. Вайс прислушался к себе. Внутри всё молчало, как на допросе. Да, так и надо. Так и будет правильно. Не ненавидеть его, не любить, не обижаться, не привязываться, и уж точно не любоваться его проклятыми глазами и не позволять ему ничего лишнего. Так Вайс решил, но никакая холодность и официальность больше не помогала, когда Генрих гладил его по волосам или запускал за ворот куртки холодные пальцы, заставляя ёжиться, втягивать шею и с трудом удерживаться от смеха. Всё-таки Генрих хороший парень, такой добрый, честный, молодой и глупый. Вот только испорченный. И откуда в нём вся эта дрянь? — Ну зачем это тебе, объясни мне, а? — Вайс, подавляя усталые вздохи, позволял Генриху держать свою руку, сравнивая их форму ногтей и длину пальцев. По всем параметрам Белов выигрывал. — Это же неправильно, разве ты не понимаешь? Любая ведь девушка будет счастлива, а ты меня изводишь… Генрих смотрел в сторону большими колдовскими глазами и долго мялся с ответом. Говорил нехотя, пряча сомнение в своём голосе. Ничего особо неправильного он в этом не видит. Как позже выяснилось, подобный взгляд на вещи был заложен в нём лет с пятнадцати. Он уже тогда выглядел как дефективный ангел и в закрытой школе, в которой он учился, нашлось несколько сильных и убедительных ценителей этой красоты… Но всё это глупости. Иоганн, ты себя видел в зеркало? Ты же красивее большинства девушек. Мне нравятся такие, красивые холодные и неприступные. А ты чертовски красивый, холодный и неприступный. Да ещё и в машинах разбираешься. Да и ещё не можешь потребовать на себе жениться. Да и вообще ты мне нравишься. Тут Генрих, окончательно смутившись, но от этого осмелев, притянул Вайса к себе и, как попугайчик, стал ласково вгрызаться в его щеку. Белов подумал, выпутался и обнял его.