Черная ночь, черные крылья

— Заткнитесь уже, вы все! — выкрикнул Даичи, подбирая одеяло и устраиваясь на своем футоне, который лежал рядом с футоном Суги. Капитан только что выключил свет, и на мгновение все затихло, но потом приглушенная болтовня возобновилась. Танака и Нишиноя перешептывались так громко, что Энношита слышал их с другого конца комнаты и попросил их лечь уже спать, ради бога. Зато после замечания от Даичи они оба заткнулись и улеглись на подушки. Разумеется, это был самый эффективный способ положить этому беспорядку конец. Но этим вечером Кагеяму ничто не могло побеспокоить. Несмотря на разговоры перед сном, сегодня, как выразился Укай-сенсей, прошла наименее легкая часть их тренировочного лагеря, и все едва могли стоять на ногах. Хотя, еда была довольно хорошей мотивацией, чтобы временно взять себя в руки и насладиться вкусными закусками; там даже оказалось немного риса со свининой к восторгу Кагеямы. Глаза Хинаты словно зажглись, когда он увидел стол, и парень чуть не подавился, заглатывая свой рис с сырым яйцом. Вот ведь идиот. Потом они сходили в душ и довольно быстро решили пойти спать, даже без обычной суеты. Положение дел было очевидным — все уснули сразу, как только их головы коснулись мягкой ткани подушек. Кагеяма почувствовал, как его мышцы, наконец, расслабились и словно растаяли в уютных прохладных простынях, но его разум все никак не мог освободиться от мыслей какое-то время, и это его озадачило. Конечно, тренировки ему понравились, как и всегда, но он просто чертовски устал и считал, что уснуть никакого труда не составит, даже если Нишиноя или Хината лежали неподалеку. Кстати говоря... Кагеяме не то чтобы этого хотелось, но его взгляд все равно переместился правее, дабы найти силуэт Хинаты — тот практически лежал на одеяле, прижимаясь к нему и повернувшись к Кагеяме спиной. Кагеяма фыркнул. Хотелось бы ему, чтобы Хината всегда засыпал так быстро. Он сегодня тоже вымотался, они много практиковались в съемах, и он прыгал и прыгал, снова и снова, даже Кагеяма немного удивился; Хината вообще знает, что такое усталость? Тренер Укай предлагал ему передохнуть, но он отказывался и только еще больше заводился. Кагеяма невольно это по-своему ценил, он уважал настрой и решительность в тренировках. Не то чтобы он собирался дать Хинате об этом знать. Кагеяма закрыл глаза и снова попытался уснуть, потому что определенно, все вокруг него уже видели десятые сны, судя по проносившемуся по комнате время от времени бормотанию. Царила действительно умиротворенная и спокойная атмосфера, так почему он попросту не мог заснуть? Почему он не мог просто проскользнуть через границы своего сознания и немного отдохнуть? Это так его бесило. Разумеется, когда он нуждался во сне больше всего, его мозг внезапно решил поразмышлять обо всем на свете. Он неосознанно переходил от одной мысли к другой, от волейбола к... ну, снова волейболу, потому что именно этим была под завязку забита его голова. Кагеяма повернулся на бок, лицом к спине Хинаты. Несколько секунд спустя до него донесся стук по окнам — судя по всему, начался дождь. Кагеяма глубоко вздохнул; звук ударяющихся о стекло капель был таким расслабляющим и успокаивающим в сочетании с тихим посапыванием по всей комнате. Ему не хотелось этого признавать, но он в какой-то мере находил это ободряющим — осознание того, что вокруг него спали его товарищи. В отношении Китагавы Даичи у него таких мыслей не возникало никогда, и было... приятно, что все, в конце концов, изменилось, что будущее больше не казалось таким безнадежным, как в средней школе. Кагеяма чувствовал себя немного... свободнее. Зациклиться на этой мысли было приятно, и разум Кагеямы медленно, осторожно отошел ко сну, наконец, позволяя его телу расслабиться и получить заслуженный отдых. * * * Он снова оказался на площадке, и на секунду ощущение знакомого твердого пола под ногами его приободрило — но потом до него дошло, что вокруг было... темно. Темнее, чем должно было быть. Кагеяме хотелось кого-то позвать, но он даже не был уверен, а мог ли вообще заговорить. Стояла такая тишина, что он, должно быть, оглох. Он огляделся, но кроме тьмы вокруг ничего не было. Кагеяма попытался выровнять дыхание, но это было бесполезно — его сердце билось, как сумасшедшее, тело горело, а мышцы болели. Когда Кагеяма попытался сдвинуться с места, все внезапно ожило. В его груди настойчиво разрасталось жуткое чувство дежавю, когда он начал играть в волейбол; хотя, вокруг все еще было необычайно темно, но по крайней мере, там была сетка, его оппоненты и, самое важное, мяч, летящий прямо за него, а потом возвращающийся после мягкого шлепка, после того, как его принял кто-то, скрытый от взгляда Кагеямы. Это сбило его с толку и напугало — Как он мог играть, не зная, кому пасовать? — но его тело, похоже, двигалось самостоятельно, словно он был в нем посторонней душой. Рывок за мячом казался естественным, но все равно таким ужасно неправильным, что в какой-то момент Кагеяме показалось, что он упадет. Тем не менее, расчёты были идеальными — мяч приземлился прямиком в его широко расставленные пальцы и легко отскочил от них, летя вдоль сетки с впечатляющей скоростью. Кагеяме не терпелось увидеть, как его товарищ забьет его, пошлет мяч на пол соперников, и когда он увидел идеальный момент для атаки, ничего не произошло, мяч все еще летел. Его глаза распахнулись, как они вообще могли пропустить пас, но в последний момент из теней появилась рука, едва-едва сумела ударить по мячу и послала его чуть левее из-за задержки. Он мог вылететь в аут, но такой возможности ему не представилось: стена рук выросла из ниоткуда, словно образуя этакий полукруг, пытаясь окружить и поймать мяч в ловушку. Все сработало, как и было запланировано — силы съема не хватило, чтобы даже сотрясти блок, и мяч быстро вернулся на их половину поля, ударяясь о нее со звуком, слыша который, Кагеяма поморщился. Черт побери! Их блоки были высокими, слишком высокими, чтобы обойти их с помощью обычных атак. Кагеяма все еще был слегка не в себе, но игра полностью захватила его и заставила сосредоточиться на себе. Единственным возможным вариантом было обмануть их блок, забить быстрее, прежде чем они успеют прыгнуть, потому что было очевидно — одна грубая сила тут не поможет. Но та последняя атака... была странной. Неужели они уже так сильно устали? Кагеяма их понимал, дыхание у него совсем сбилось, а конечности дрожали, но они должны были продержаться до конца, должны были выиграть и сломить эти блоки, несмотря на то, какими бы высокими и хорошими они ни были! Они могли справиться с чем угодно, если приложат достаточно усилий, и Кагеяма был решительно настроен найти способ решить эту проблему. Если бы только он мог провести пас быстрее и чуть повыше, поближе к сетке... — Что творится с твоими пасами? — его мысли были внезапно прерваны тем, что он меньше всего ожидал услышать в такой момент. Он обернулся и, наконец, увидел своих пятерых товарищей, уставившихся на него, нахмурившись, с глазами, наполненными... было ли это раздражение? Злость? Он не мог толком разобраться, но это было странно. Почему они так на него смотрели? Какая-то часть его сознания загорелась тревогой, словно пытаясь предупредить его, что что-то не так, словно говоря ему, что он не впервые сталкивается с подобной ситуацией, но Кагеяма просто постарался отделаться от странного предчувствия. Оно лишь отвлекало его от игры. Однако, вопрос все еще висел в воздухе, и все пять пар глаз словно пытались прожечь в нем дырку. Что не так с его пасами? Это Киндаичи не мог провести нормальный съем, так с каких пор это проблема Кагеямы? — Ты должен прыгать выше и замахиваться сильнее, — ответил он, пытаясь сохранить спокойствие. Глаза Киндаичи распахнулись, словно он не мог поверить в слова Кагеямы. Вся команда поглядывала в его сторону на манер он-что-действительно-с-ума-сошел, и от этого ему стало действительно не по себе. Он говорил чистую правду, что тут было странного? Он хотел выиграть не меньше них, так почему они просто не могли прислушаться к нему? — Ты должен перестать делать такие безрассудные пасы, дебил, — сердце Кагеямы пропустило удар. В этой ситуации и впрямь присутствовало что-то далекое, но знакомое ему; что-то, что вновь заставило его задуматься, почему же вокруг было так темно. И с каждой секундой, похоже, становилось все хуже. Но он стоял на своем и решил попробовать еще раз. — Мы должны атаковать быстрее, чтобы обойти их блоки, как ты не понимаешь? Очевидно, сил, чтобы пробиться через них, тебе не достает, так что хотя бы попытайся сделать что-то полезное и компенсировать это скоростью! — слова выплеснулись из его рта, прежде чем он успел их переварить, потому что Кагеяма был с ними честен, он хотел, чтобы они развивались и показали весь свой потенциал. Они способны на что угодно, могут перепрыгнуть любой блок, если только захотят... Киндаичи смотрел на него, а выражение его лица явно мрачнело и становилось яростнее; он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут прозвучал свисток, объявляя следующую подачу; Кагеяма уже практически забыл, что у них шла игра. Взгляд Киндаичи... шокировал его, он не мог окончательно принять то, что видел и слышал. Если бы он осмелился, то сделал бы предположение, что люди, окружающие его на площадке, смотрели на него с ненавистью. Но ведь это не могло быть правдой, не так ли? Он не сделал ничего, чтобы заслужить их ненависть, он лишь пытался привести их к победе. И он продолжил пытаться, продолжил давать им свои лучшие быстрые пасы и наблюдать, внимательно наблюдать за всей площадкой, чтобы идеально выбрать точку, угол и скорость для своих пасов; однако, они едва ли попасть по ним могли, не говоря уже о проведении достойной атаки. Сердце Кагеямы наполнялось отчаянием, он кричал, чтобы они прыгали выше и старались больше, но они, похоже, не слушали. Неужели они действительно вот так и проиграют? Проиграют, проигнорировав очевидную истину, которую пытался донести до них Кагеяма? Или же он действительно делал это как-то неправильно? Может, ему не стоило так орать на них, но его нервы стали оголенными проводами, и от каждого пропущенного съема их концы яростно искрились. Он был слишком заведен, чтобы думать о формулировке. И все же, как они собирались вернуть ситуацию под свой контроль, если... Контрольный мяч! Кагеяма вернулся к реальности, когда его слух прорезал пищащий свисток, и приготовился к следующей подаче. Возможно, сейчас ему и стоило воздержаться от экспериментов и дать более легкий пас по дугообразной траектории; на последних трех атаках атакующие облажались, и это было плохим знаком. Мяч пронесся мимо него, и он услышал, как тот ударился о руки их либеро прежде, чем успел увидеть, потому что его глаза уже выискивали подходящее место для паса. Они должны остановить их! Они должны перетянуть инициативу любой ценой! Пас за спину. В груди у него заболело, когда он подумал об этом. На тот момент это был идеальный ход, потому что большинство блокирующих находились на правой стороне площадки. Если он провернет это быстро, но достаточно осторожно, быть может, им удастся заполучить хотя бы свободный мяч или даже очко... Остановись! Дыхание у него остановилось, когда в сознании вспыхнули воспоминания, а пальцы защипало меньше, чем за секунду до того, как они коснулись мяча. Его глаза распахнулись от ужаса, когда видения пронеслись по его разуму, словно призраки, прерывая все процессы жизнедеятельности, заставляя его тело онеметь и наполняя его боже, такой сильной болью. Он замер, и у него в глазах отразилась правда — он вспомнил. Вспомнил, как послал этот мяч назад, молясь, чтобы мягкий пас сработал и позволил им забить, хотя бы в этот раз. Он не думал ни о чем, лишь желая, чтобы его пас забили. И он вспомнил, как не услышал ни скрипа кроссовок по гладкому паркету, ни беготни, ни прыжка и ни одного удара, ни одного признака того, что мяча коснулись, после чего он дернулся и резко развернулся, ища в воздухе нападающего, ожидая увидеть его с занесенной, готовой для удара рукой, но... Там никого не было. Воспоминания вернулись и взяли над ним верх очень быстро, говоря ему предотвратить пас и просто бежать, бежать так далеко, как только возможно, чтобы больше никогда не увидеть лиц этих людей, но тем не менее, для него уже было слишком поздно. Казалось, время остановилось, когда мяч слегка потерся об его пальцы, заставляя кожу гореть от этого прикосновения, и не спеша оттолкнулся от его ладоней, постепенно вылетая из поля зрения Кагеямы. Он не хотел этого, он пытался остановиться, но тело, похоже, двигалось по собственной воле, напрочь игнорируя мольбы его разума. Волосы упали на глаза и частично закрыли обзор, когда его голова повернулась в сторону, но Кагеяма все еще ясно видел и чувствовал пустоту позади, отсутствие чьего-либо присутствия и оглушительную тишину. Никто не хотел забить его пас, никто не был там ради него. Мяч приближался к земле, и спасти его было некому. Не смотри! Его сознание кричало и разрывало его голову на кусочки, нет, он не хотел смотреть, ему не надо было видеть это снова, снова это пережить. Он наблюдал за этим так много раз, это так часто снилось ему, что даже если это был очередной кошмар, Кагеяма так отчаянно не хотел видеть это, так сильно хотел забыть. Прошлое было дано, чтобы ты мог оглядываться на него, делать выводы и предсказывать развитие и последствия определенных контактов с людьми, но каким бы полезным оно ни было (а от него вряд ли вообще был хоть какой-нибудь толк), Кагеяма отторгал это прошлое как только мог. Но оно все продолжало всплывать, заставляя его вспоминать все до мельчайших деталей. Может, он просто не мог от него избавиться? Значит, оно будет преследовать его вечно? Нет, он этого не хотел, не заслуживал! Он не сделал ничего такого, что могло бы убедить кого-либо, что обращаться с ним вот так — это нормально! Закрой глаза! Буквально за мгновение до того, как мяч соприкоснулся с полом, Кагеяма зажмурился так крепко, что даже испугался — думал, прослезится. Все в голове звенело, разрывая ее на кусочки, но прежде, чем он мог успеть попробовать закрыть уши, обернуть голову руками или просто закричать, ради бога, звук достиг его ушей, слишком уж знакомый и ошеломляющий, несмотря на свою тихую природу и простоту. Легкий стук; шум, который производит плотно натянутая на каркас кожа, на скорости соприкасаясь с паркетом; шум, который производит мяч, падая на площадку. Дело в том, что он не должен был быть таким приглушенным, таким неслышимым; это не был звук забитого мяча. Это был звук уроненного мяча. Или, в этом случае, отвергнутого. Глухой удар. Удар, снова и снова проносящийся эхом по его сознанию, выворачивающий его и выбивающий весь воздух из легких. Это случилось, это случилось снова, говорило его сознание, это случается несмотря на то, какие попытки ты предпринимаешь или как сильно стараешься. И все будет так и продолжаться, понимаешь? Это безнадежно, ты должен просто все забыть, отпустить волейбол и свои пасы прежде, чем они оставят тебя и ранят еще глубже. Бросить... волейбол? Мысль была настолько нелепой и незадачливой, но она так сильно напугала Кагеяму, что все крики в его голове резко затихли. Станет ли тогда меньше боли? Пройдут ли эти кошмары? Перестанут ли люди на него так смотреть? Закончится ли все это, наконец? Никто не мог дать ему таких гарантий, но Кагеяма не считал, что был способен оставить волейбол. В это он вкладывал все усилия, ради этого жил — как он мог взять и забыть о чем-то настолько важном? Но как же он собирался играть, если у него совсем не было союзников? Какой же ты все-таки идиот. Глаза Кагеямы распахнулись от неожиданного звука, и он осознал, что большую часть площадки поглотили тени, остался лишь маленький кусочек, на котором стоял он сам, но и тот постепенно растворился в никуда. Голос прорезался сквозь тьму, окружавшую его, так легко, отгоняя холод и принося с собой несколько солнечных лучей, взявшихся непонятно откуда; они светили прямо ему на кожу, с каждой секундой становясь все ярче и шире. Они были такими горячими и приятными — Кагеяме казалось, что он растает. Его сердце остановилось, когда голос затих, испугавшись, что он исчез насовсем, оставив его с наконец загоравшейся в душе надеждой, но когда он прозвучал снова, то был даже громче, четче и увереннее. О чем ты только думаешь? Бросаешь волейбол, дурак? Кагеяма стиснул зубы и попытался разглядеть говорящего, но тот был за источником света, все еще слишком далеко от него. Тем не менее, он почувствовал, как в горле запершило от нахлынувших злости и раздражения. Кем он вообще был, чтобы судить его? Его сверстником, судя по голосу. Я как раз думал о том, что никогда не перестану играть, придурок ты! — огрызнулся он, удивляясь, почему он беседовал со странным голосом с такой легкостью, словно знал его владельца. Так и знал, что ты это скажешь, — один луч попал прямо на правый глаз Кагеямы, заставляя того поморщиться и закрыть его, пытаясь спрятать лицо от такого яркого света. Он был таким горячим, но не обжигал, вовсе нет; он высушил его кожу, влажную от пота, прогрел обледеневшие кости и вернул сердце к спокойному стабильному ритму, действительно помогая ему забыть все, что он видел несколько секунд назад. Я пообещал, что одержу над тобой победу, но не имел в виду, что оставлю тебя позади. Казалось, лучи становились все тверже и реальнее, словно превращаясь... в прикосновение, нежное прикосновение к его коже. Оборачивая его в некий плотный кокон, сияние стало ярче вокруг него, заставляя его закрыть глаза. Он инстинктивно хотел попятиться назад, но это было так приятно — в кои-то веки почувствовать себя защищенным, нужным, и он просто не мог нарушить этот свет. Ему просто хотелось выбросить каждую чертову мысль о том пасе из своей головы и снова играть в волейбол, не глядя на него так, как он делал это тогда. Не ожидая, что игроки будут над ним издеваться, не пугаться того, что его пас снова не забьют, не бояться перспективы быть оставленным на площадке принимать, пасовать и атаковать в одиночку, на что он, разумеется, был неспособен. Ему просто хотелось играть в волейбол и наслаждаться этим, получать удовольствие от каждого матча. Ты сейчас игру проспишь, подразнил его голос, и ощущение тяги возросло, а лучи стали и того тверже. Видимо, придется тебя подбросить... Это напугало Кагеяму, он вскинул руки в воздух, но это было бесполезно — сияние стало настолько ярким, что обжигало даже закрытые глаза, а мгновением позже затухло. Воздух снова казался достаточно теплым, свет на веках — достаточно нормальным, а повсюду вокруг разносились разные звуки, и... ну, это были волейбольные звуки. Его глаза резко распахнулись, и он огляделся, оценивая обстановку. Он точно был в спортзале — огромном, с запахом Air Salonpas в воздухе, огромной аудиторией и несколькими площадками. Вокруг было так много людей, что Кагеяма сначала было растерялся, но тут больно знакомая наглая рука внезапно оттянула его в сторону, приводя в окружение игроков в оранжево-черной форме. Это были Карасуно, его команда. — Где ты был, Кагеяма? — спросил его Танака слегка раздраженным голосом, но все с той же широкой ухмылкой на лице. — Я... — а вот что ответить, он не знал. Где он был? Он как-то не помнил? — Я был в туалете, — просто первое, что пришло в голову. — Ты ходил туда с Хинатой? — Танака саркастично изогнул бровь, и все усмехнулись, не удержавшись. Хината, стоявший рядом, молчал, но прежде, чем Кагеяма успел ляпнуть что-то стоящее в ответ, вмешался Нишиноя: — Серьезно, дружище, ты крадешь привычку Хинаты, — хихикнул он и дружелюбно пихнул Танаку плечом. Тут Кагеяма предпочел промолчать, потому что это могло продолжаться вечность. Он знал, как были устроены его сенпаи, ничего хитрого в этом не было. — Итак, мы все разогретые и готовые победить, верно? — спросил Даичи, хлопнув в ладоши, и команда радостно что-то ответила. Суга жестами попросил их сойтись поближе, и они сформировали круг, чуть нагнувшись, а их капитан сказал: — Карасуно... — напряжение на его плечах возросло, когда все усилили хватку, и он проделал то же самое в ответ. Моральная поддержка перед игрой всегда давала ему энергию и необходимый настрой. — Сражайтесь! — выкрикнул Даичи, и все сделали глубокий вдох. — ОСУ! — завопили они, продлевая гласные и заставляя остальные команды вопрошающе на них поглядывать. Хината с Сугой хлопнули его по плечам и отпустили, и Даичи повел команду на площадку. Там было ярко, но по-хорошему; Кагеяма чувствовал, как его тело кипело энергией, а руки чесались достать мяч. Но сперва следовало поприветствовать оппонентов; они встретились под сеткой и быстро пожали руки. Кагеяме не требовалось что-то знать о них, ему нужно было лишь верить и стараться изо всех сил, оправдать надежды товарищей и привести все мячи к атакующим. Его задача была проста. Но был там один парень... он сжал его руку чуть крепче, чем было необходимо, странно при этом улыбаясь, чуть по-издевательски, словно он знал что-то, неизвестное Кагеяме... и это его раздражало, так что он быстро пожал ему руку, тут же оттягивая свою назад и встречая казавшиеся теплыми карие глаза, которые смотрели на него с некой... забавой, спрятанной под маской дружелюбия, как будто он наблюдал за экспериментом, и Кагеяма был главным подопытным. У него зародились было опасения, но он быстро от них избавился и нырнул прямиком в игру. Все началось идеально, как он и ожидал. Они принимали, пасовали, атаковали и забивали. Однако, соперники держались у них на хвосте, не давая им оторваться больше, чем на два очка, а иногда даже перехватывая бразды лидерства; но Карасуно быстро возвращали инициативу, поэтому никто не казался особо обеспокоенным. Так почему же его сердце билось, как сумасшедшее, хотя он еще и не устал? Команда оппонентов забила, когда Хината не успел вовремя нормально заблокировать их атаку, но он не казался ни капельки озадаченным, если только слегка огорченным, но решительно настроенным искупить свою ошибку, из-за чего Кагеяма им в какой-то степени гордился. Погодите секунду. Он гордился Хинатой? А вот откуда, черт побери, это... — Ойкава, хорошая подача! — крики выплеснули его из забытья и он заметил, что соперники совершили переход, а на подачу встал новый игрок; Кагеяма не помнил его, но когда присмотрелся повнимательнее, то понял, что это был тот самый парень, которого он невзлюбил с первого взгляда, кареглазый. Он был довольно высоким и атлетичным, и Кагеяма невольно задумался, какая же подача крылась за его улыбкой. Хотя, на общем фоне его навыки были великолепными, особенно в распасовке — он был очень талантливым связующим, хотя, Кагеяме не казалось, что он сильно от него отставал. И несмотря на его беззаботный вид и характер, на площадке он обладал весьма мощной аурой — аурой, которая действительно предупреждала тебя, этот парень опасен. Когда Ойкава подбросил мяч в воздух, Кагеяма сразу осознал, что инстинкты его не подвели. Его прыжок и замах были очень мощными, и Кагеяма тут же понял, что эта подача может доставить им достаточно неприятностей. Мяч вращался невероятно быстро, и скорость у него была поразительно высокая — он приземлился прямо на руки Тсукишиме, но попросту отскочил в сторону из-за силы столкновения. Тсукишима тихо выругался, и Карасуно словно напряглись, готовясь к новым сюрпризам, припасенным в рукаве другой команды. — Спокойно, спокойно! — выкрикнул Даичи, и Тсукишима едва заметно кивнул, вытягивая руки и готовясь к следующей подаче. Он был чертовски упрям, даже Кагеяме приходилось это признавать. Ойкава довольно и издевательски улыбнулся, когда мяч вернулся к нему, что пробудило в Кагеяме еще более сильное желание победить его и стереть эту ухмылку с его лица. Что поделать, ему нравились достойные соперники. Преодоление трудностей помогало ему развиваться, находить новые решения, и это было... вроде как весело. — Ойкава, еще одна хорошая подача! — подбодрил его кто-то, и игрок прыгнул, посылая мяч по запланированной траектории: казалось, снова на Тсукишиму, но в этот раз тот попросту отступил назад, а Нишиноя рванулся вперед, принимая мяч и практически идеально возвращая его связующему. — Хороший прием, Ноя-сан! — завопил Танака. — Аргх, извини, Кагеяма! — выкрикнул Нишиноя. — Не совсем твой, но взять сможешь! Кагеяма вообще понять не мог, почему Нишиноя извинился, ведь ему всего-то один шаг надо было сделать. Он чувствовал ауру Хинаты, то, как она становилась обширнее и сильнее, пока он быстро маневрировал вокруг игроков, а потом расправил руки позади, что набрать инерции для прыжка. Кагеяме не нужно было это видеть, он знал, что Хината уже ждал его, взывал к нему. И ему не пришлось долго ждать. Его кроссовки заскрипели, а потом мяч мягко коснулся его рук, и он послал его назад, демонстрируя пас за спину. Кагеяма нахмурился, услышав, как ладонь Хинаты ударила по мячу — звук показался ему немного... неправильным? Обернувшись, он увидел, что Хината все равно заработал очко, что вовсе не было удивительным, но каким-то образом он уже весь запыхался. Пораскинув мозгами, Кагеяма осознал, что сам он был в ничуть не лучшей форме. Его грудь опускалась и поднималась слишком быстро и с чересчур большой амплитудой. Он ощущал, как по пальцам словно проходились иголочки, а мышцы дрожали, и это его шокировало. Это была всего лишь одна атака, что могло так истощить их обоих? — Вы в порядке, Кагеяма, Хината? — услышал он голос Даичи, и они обернулись, кивая и более-менее выравнивая дыхание. Остальные тоже порадовались, хваля удачную атаку, и потом снова вернулись к игре. Тем временем, странности на этом не заканчивались. Кагеяма уставал все больше и больше с каждым пасом, и дыхание его становилось все более поверхностным. Команды все еще шли нос к носу, но сохранить ритм и не растерять построение было очень сложно. Когда счет стал 19:18 в пользу Сейджо (Кагеяма, наконец, узнал название команды на табло), Кагеяма быстро глянул на Хинату, который уже успел провести несколько успешных атак, и его грудь невольно сжалась от боли. Ноги парня тряслись и он очень глубоко дышал, пытаясь взять себя в руки. Кагеяма поискал взглядом тренера Укая, но его нигде не было. Вот это точно было необычно. Но прежде, чем он успел спросить, почему с ними не было тренера или хотя бы Такеды-сенсея, рефери дунул в свисток и вернул его внимание на площадку. Нехорошо это. Асахи провел мощную подачу, и им удалось заполучить свободный мяч, что было удачно. Поведение Хинаты ничуть не изменилось, он все так же побежал к сетке, решительно настроенный забить, чего бы, черт побери, ему это ни стоило, и Кагеяма отдал ему пас. Но все пошло наперекосяк. Скорость его паса была чуть-чуть выше, чем нужно, а прыжок у Хинаты вышел помедленнее, и мяч пронесся мимо его руки, чуть ли не в рефери, но вместо этого попал в стулья далеко позади. Глаза Кагеямы распахнулись от ужаса. Как он вообще мог испортить быструю атаку? Они тренировались с ней так много раз, да и не должны они были так чертовски устать к середине первого сета. Какого черта тут творилось? — Х-Хината, — пробормотал он, даже не задумавшись об этом. Его партнер стоял под сеткой, тяжело дыша и опираясь руками на колени, словно что-то тянуло его к земле, как будто его пытались привязать к полу и сломать ему крылья. Ему действительно требовался отдых, но Кагеяма слишком хорошо знал, как он отреагирует, если ему предложат замениться и посидеть на скамейке. Хината был попросту чересчур упрямым для этого, и это его разозлило. — Ты должен... — Успокойся. Просто пасуй уже помедленнее, ладно? — перебил его Хината, потирая лицо, и в его голосе слышалась какая-то... раздраженность? Ему не показалось? — Ты тоже прыгнул медленнее обычного, если не заметил, — парировал Кагеяма. — Это потому, что... — Замолчи и давай играть, — Хината развернулся и вернулся на свою позицию. Кагеяма даже не мог понять, злился ли он или жутко удивился; вероятно, и то, и другое. Он уже хотел было последовать за Хинатой и как следует врезать ему, потому что черт с два он позволит парню так с собой разговаривать, даже если он устал, но игра продолжилась, и он не успел, лишь молча глядя на его спину с номером 10 на ней. Почему Хината был таким раздраженным? Разумеется, совершать ошибки — горько, особенно в официальных матчах, но они все еще могли их исправить, ведь шел всего лишь первый сет, который еще даже не заканчивался. У него не было никаких причин быть таким засранцем, и это... не подходило ему, не было похоже на настоящего Хинату. Но дерьмо только набирало обороты. Точность Кагеямы уменьшилась, как и высота прыжков Хинаты, и пускай они пытались, атмосфера между ними царила напряженная. Хината вел себя очень странно, он никогда не обвинял Кагеяму ни в чем так бессмысленно и беспощадно; парень словно упрямо игнорировал собственные ошибки, зато переводит все стрелки на него. Это было так на него непохоже, что голова Кагеямы словно собиралась взорваться, но он просто продолжал играть и пасовать ему. Остальные пытались их успокоить, но это было бесполезно. Все уже зашло слишком далеко. Наконец, в конце первого сета, на двадцать третьем очке их соперников, Кагеяма получил мяч от Даичи, который сумел принять сложную подачу, и глубоко вздохнул, успокаивая заведенные нервы. Только один пас. Только один мяч. Я смогу. Мяч захватил все его внимание, и он мог только чувствовать Хинату, который бежал позади него, готовясь к атаке. Он мгновенно сосредоточился, вытягивая руки и проводя осторожный, мягкий пас за спину, который Хината точно забьет без проблем. Он услышал скрип кроссовок, свист воздуха, когда он прыгнул, шлепок его руки, пробивающей мяч вперед, и затем... Он развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот самый волейбольный мяч врезался в середину огромного блока, участники которого прыгнули намного выше Хинаты, и вернулся на их половину площадки, слишком быстро и неожиданно даже для Нишинои. Ноги Хинаты коснулись земли и чуть было не подогнулись под ним, но он устоял. Он уставился на свою красную руку, потом глянул на блокирующих, словно еще не до конца осознал, что случилось. Кагеяма не дышал. Он даже поверить не мог в то, что только что увидел. Это просто не могло быть правдой, потому что Хинату никогда, никогда не блокировали с его пасами, а теперь... Стена снова накрыла его своей тенью. Свисток обозначил контрольный мяч, и Кагеяма усилием воли вернул свое внимание к мячу. К тому же, на подаче стоял Ойкава, ему следовало быть осторожным. Все же, Хината был крепким, с ним все будет в порядке, он попробует снова. Нишиноя сумел принять мяч, и Кагеяма тут же понял, что лучшим вариантом снова оказался пас за спину, потому что большинство блокирующих все еще находились перед ним. Если он осторожно доставит мяч Хинате, может, он сумеет провести атаку вовремя... Мяч долетел до него слишком уж быстро, пройдясь по его пальцам с покалывающим эффектом, и тут же направился назад к Хинате; но когда Кагеяма приготовился услышать оттуда шлепок или даже удар об пол... Стояла тишина. Ужасные воспоминания нахлынули в его сознание, сокрушая все на своем пути. Внезапно все недостающие кусочки паззла встали на свои места, ослепляя и обжигая его разум. Нет, нет-нет-нет, это не могло произойти снова, Хината не мог... Он стоял прямо под сеткой, опираясь руками на колени, содрогаясь всем телом. Сердце Кагеямы забилось быстрее, когда к нему в разум закралось подозрение, что может быть, этот гребанный идиот все-таки вымотался окончательно, и энергия у него кончилась. Он никак не мог успокоиться, но на тот момент важнее было узнать, в порядке ли был Хината. Ведь, тем не менее, было странно, что он не прыгнул или не упал на пол; зная его, он сражался бы до самого конца. Только он хотел было приблизиться, Хината, наконец, поднял взгляд, пялясь на него с множеством эмоций, протекающих через его блестящие, словно осколки стекла, глаза: страх, неверие, шок, боль и… недоверие. Он смотрел на Кагеяму, словно тот его предал, словно оставил его, смертельно раненного, умирать в лесу в одиночестве или что-то вроде того. Этот взгляд напугал Кагеяму — он никогда не видел его на лице Хинаты, и никогда не хотел увидеть. Было больно видеть Хинату таким, действительно больно. — Хината… — он даже не знал, что собирался сказать, ему просто нужно было снова услышать его голос, увидеть, что он готов был сражаться во втором сете, увидеть, что он все еще рвался к победе. — Нет! — прокричал Хината в ответ. — С меня хватит! С меня хватит твоей ерунды! Слова пронеслись по его сознанию, словно жестоко пробужденные воспоминания, заставляя его голову едва ли не взорваться от боли, но он даже не поморщился, все еще шокированный действиями Хинаты. — Ты пообещал, что сделаешь меня сильнейшим! Ты пообещал, что с тобой я буду неуязвимым! — его голос звучал злобно, но словно на грани слез, а Кагеяма не мог ничего поделать, не мог даже двинуться с места, пока эти слова резали его слух. — Я доверял тебе! Я действительно думал, что ты изменился после Китагавы Даичи, я думал, что ты осознал и принял свои ошибки, поработал над собой! Но это была ложь, и она стала самой большой моей ошибкой! — глаза Кагеямы распахнулись, сердцебиение и дыхание ослабли, а зрение помутилось. Удивительно, что он все еще держался на ногах — ему казалось, что он был готов упасть в любую минуту. — Ты ни капельки не изменился со средней школы! Твои пасы все такие же быстрые, заносчивые и королевские — ох, погоди, теперь они даже не такие точные, как раньше, — Нет, Хината не может этого говорить, это не Хината, это не может быть он. — Я больше не могу их забивать, Кагеяма, я просто не могу. Я даже не хочу, они слишком утомляющие и сложные, а ты и так знаешь, какие у меня проблемы с техникой. Мне… да ну, никому не дано забивать твои королевские пасы, лучше бы тебе забыть о них, — Кагеяма давился воздухом, которым дышал, он даже больше не чувствовал землю под ногами, только слышал и чувствовал, как слова Хинаты прорезались сквозь его плоть, разрывая ее и заставляя все, что он так тщательно пытался спрятать, выпасть наружу. Кагеяме просто хотелось взять и очень сильно подать мяч прямо в лицо Хинаты, чтобы выбить из него это дерьмо, снова сделать его нормальным и перестать слушать всю эту ложь из его уст. Но он даже пальцами двинуть не мог, не говоря уже о приличной подаче. Все остальные тоже уставились на него с неким... раздражением и скукой, выразительно проступающими в их взглядах? Кагеяма никогда раньше не был настолько напуган. Члены Китагавы Даичи смотрели на него таким образом, и это было неудивительно, но Карасуно? Это было неправильно, все казалось таким неправильным, должно быть, это был просто кошмар. Но он казался таким настоящим. Может, если он себя ущипнет, например, то, наконец, проснется? Он не хотел тут больше оставаться, даже если это значило, что он больше никогда спать не ляжет — он больше не хотел видеть это, слышать это. Он не хотел снова и снова проходить через предательство. Он ущипнул себя, довольно болезненно, впиваясь ногтями в кожу и крепко зажмуриваясь, и когда он снова открыл глаза, вокруг больше ничего не было — ни спортзала, ни соперников, ни членов Карасуно. Он остался один. Кагеяма почувствовал, как его омыло облегчение и сожаление, ошеломляя его органы чувств и словно выключая его организм, принося ему хоть немного покоя. Его грудь все еще болела, череп, судя по всему, пытался треснуть, но вокруг хотя бы не было никого, кто мог бы над ним поиздеваться или еще помучить. У него было личное пространство, его одиночество, которое никогда не предавало, и он мог позволить своим коленям подогнуться, а ногам онеметь — и он упал на поверхность, на которой стоял. Она была достаточно мягкой, ему даже не было больно, когда он приземлился на нее. Кагеяма лежал на спине и пытался глотнуть воздуха. Мысли его были подернуты дымкой, он не мог нормально двигаться, и все просто болело, Кагеяме было так больно, что он уже не мог различить, моральной ли была боль или физической. Он ощущал, как его душа пыталась сбежать из этого ада, вдохнуть свежего воздуха, передохнуть, но казалось, просыпаться он не собирался. Можно ли уснуть в кошмаре? Было бы неплохо. Кагеяма крепко зажмурился, силой воли игнорируя все, что могло отвлечь его от цели, но сосредоточиться было очень сложно. Боль в висках сводила его с ума, чувства смешались в нечто непонятное и бесполезное, и тут инстинкты предупредили его о чьем-то присутствии прямо над ним. Его глаза резко распахнулись, прежде чем он успел подумать об этом, и зрение у него слегка помутилось, но через несколько мгновений он мог ясно различить милую, дразнящую улыбку Ойкавы, и глядящие на него сверху довольные карие глаза. Он ненавидел, когда на него смотрели сверху вниз. — Надо же, вы только посмотрите — Тобио-чан, — сказал он голосом, наполненным фальшивым состраданием. — Король, преданный и брошенный своими слугами, оставленный сходить с ума и умирать в одиночестве. Сейчас расплачусь, честное слово, — он ухмыльнулся, все еще улыбаясь, и желание Кагеямы врезать ему прямо по лицу стало настолько сильным, что он практически почувствовал, как пошевелилась его рука. Но вместо этого его глаза сфокусировались на чем-то другом — какой-то вещи на плечах Ойкавы, ярко-красной, какой-то знакомой. Ойкава заметил, как сместился центр его внимания, посмотрел на собственное тело, словно задумавшись, на что там пялился Кагеяма, а потом рассмеялся. — Ох, точно. Чуть не забыл, — он выпрямился, и несколько секунд Кагеяма не мог его видеть, но потом услышал тихое шуршание ткани, и в следующий момент все над ним взорвалось красным, заставляя его ахнуть и резко распахнуть глаза. Ткань медленно приземлилась на него, и она была мягкой, но такой тяжелой — Кагеяма даже не мог понять, как Ойкава сумел ее поднять. Она так сильно давила ему на грудь, воздух словно выдавило из его легких, и Ойкава чуть подоткнул его, словно укрывая одеялом. Было так холодно, словно его кинули в сугроб или морозильник. Волокна ткани были словно маленькими иголочками, пронзавшими его кожу и еще больше охлаждавшими его тело. Но больше всего испугало его не это. Ойкава накрыл его мантией. Королевской мантией. И она душила его. Ойкава вновь наклонился над ним, довольным проделанной работой, все еще улыбаясь, словно он родился с таким выражением лица. — Ты был принцем в моей тени, но вырос в великолепного короля! — объявил он, и его лицо растворилось в тенях прежде, чем Кагеяма успел в него плюнуть. Холод брал верх над ним, и он снова остался один. Мантия нисколько не грела, она морозила его и мешала дышать. Он хотел сбросить ее, она заставляла его чувствовать себя таким грязным и больным, но он даже руками пошевелить не мог. Пульс замедлялся удар за ударом, а по разуму проносились отчаянные мысли, Пожалуйста, кто-нибудь, снимите ее с меня, но разумеется, никого рядом не было, как оно и должно было быть. Ведь так? — Эй. Он ощутил прикосновение, легкое давление на ткани рядом с его правой рукой — Кагеяма немедленно заставил свою голову повернуться, потому что несмотря на то, каким бы дрожащим не был голос, он всегда узнает его, всегда услышит громче всех остальных. И он был прав — слишком уж яркая копна оранжевых волос находилась рядом с ним; Хината лежал на животе и с любопытством глядел на него, словно задаваясь вопросом, чем он тут занимался. Кагеяма не удержался и облегченно вздохнул, мантия словно стала намного легче. По крайней мере, теперь все не было так безнадежно, он больше не был один. Пускай это было странно, но все равно обнадеживало и немного поднимало настрой. Когда Хината вытянул вторую руку, центр внимания Кагеямы сместился, когда он заметил, что в ней что-то блестело. Разглядев, наконец, форму предмета, каждая клетка его тела протестующее закричала и попыталась убраться подальше, убежать или раствориться, лишь бы не позволить той вещи коснуться его. Хината положил корону ему на грудь, чуть смещая ее, чтобы она могла стоять, и изучая ее, чуть наклонив голову, словно оценивая свою работу. Кагеяме жутко хотелось вскочить на ноги и разбить чертову регалию на кусочки, но ему дышать-то было сложно, не говоря уже о передвижениях; и мантия, похоже, никоим образом не реагировала на его попытки освободиться, нисколько не шевелясь, словно каменная. — Х-хината… — Кагеяма не мог поверить своим глазам, это было так неправильно и ужасно, что ему просто хотелось проснуться, лишь проснуться, чтобы все, наконец, вернулось в нормальное состояние… Он осознавал, что это был кошмар, по-другому и быть не могло, но это не делало его ничуть менее пугающим или подавляющим. Почему Хината сделал это? Кагеяма плохо к нему отнесся, сделал что-то не так? Или же это все-таки был его самый глубокий страх, который выпихнуло за пределы стен, которые он возвел, чтобы спрятать его; страх быть отвергнутым и брошенным в одиночестве с мантией и короной, которые снова сломили бы его? Кагеяма снова посмотрел на Хинату, будучи неспособным сказать что-либо. Он хотел подать мяч прямо в голову этого придурка, чтобы вернуть его к обычному Хинате, чтобы он перестал вести себя так странно и пугать его, но это был всего лишь кошмар, все это не было реальностью. Ты проснешься, и все вернется в нормальное русло, все снова будет нормально, повторял он, изо всех сил пытаясь себя в этом убедить. Их взгляды встретились, и Хината улыбнулся — улыбнулся широко и ярко, словно солнце, его как обычно теплой, и может лишь капельку раздражающей, но такой приятной и полной надежды улыбкой, которая всегда была рядом, чтобы подбодрить тебя и убедить в том, что когда-нибудь все твои шрамы затянутся, все плохие воспоминания будут забыты, и все будет хорошо. Кагеяма почувствовал, как давление начало медленно спадать с его груди, когда… — Да здравствует король! — объявил Хината, мягко усмехаясь, слегка напомнив ему Сугавару. Воздух прогнил у него во рту, мантия снова пришпилила его к земле, а корона будто становилась тяжелее с каждой секундой, словно намереваясь сломать ему ребра и упасть через грудь. Кагеяма чувствовал, как погружался все глубже и глубже, будучи неспособным оставаться на поверхности. Он будто тонул, и это напугало его до мозга костей, помутив его разум. Ему хотелось ухватиться за что-нибудь, что угодно, но мышцы у него онемели, конечности окаменели, а спину медленно затягивало вниз. Его зрение затуманилось по краям, когда он погрузился глубже, действительно ощущая, как его легкие наполнились водой, хотя ее там и в помине не было, но самой болезненной вещью все равно было лицо Хинаты, выглядевшее таким невинным и любопытным в такой подавляющей среде. Кагеяма вдохнул последний раз, когда понял, что сбежать не сумеет, а мантия упала с него в неизвестность, и он отчаянно протянул руку, так сильно желая, чтобы кто-нибудь его вытянул, но там был лишь Хината, и его улыбка стала еще шире, а сам он усмехнулся, как будто снова назвав его идиотом. Зрение Кагеямы потемнело и он почувствовал, как что-то уплотнилось вокруг его правой руки и плеч, утягивая его вниз в забытье.