Когда Чудовище плачет

Было 12 февраля. Тоф взглянул на часы и увидел, что близилось к полуночи. Скоро он будет здесь. Игнорируя остальных посетителей, находившихся в разных стадиях опьянения, Тоф вытащил свой лучший скотч и начал наливать его в самый чистый стакан. Мало кто в Сторибруке заказывал эту выпивку. Мало кому это было по карману, если уж на то пошло. Но, конечно, деньги не проблема для этого посетителя. Он владел большей частью города. Черт возьми, да ему даже принадлежал контракт на "Кроличью нору". И все равно, мистер Голд только в двух случаях переступал порог бара: раз в месяц, когда приходил за деньгами, и раз в году на двенадцатое февраля. Тоф отнес выпивку в дальний, темный угол, который всегда выбирал мистер Голд. Сейчас там сидел Лерой. - Пересядь в другое место, Лерой, - сказал Тоф. Лерой клевал носом над своим пивом. - А ты заставь, - проворчал он. Тоф наклонился ближе. - Это место мистера Голда. При упоминании самого страшного человека в Сторибруке, Лерой фыркнул, но, спотыкаясь, побрел прочь. Тоф вытер этот участок стойки, чтобы тот выглядел идеально чистым, и поставил в центре на салфетку стакан. Даже в тени скотч был глубокого янтарного цвета, как будто в жидкости плескался чистый золотой свет. Еще раз проверив, что все сделано, как полагается, Тоф вернулся за барную стойку и принялся ждать. Была ночь вторника, так что народа в баре было мало. Только постоянные клиенты - Лерой, доктор Уэйл, несколько моряков и еще около десятка остальных. В музыкальном автомате играла Селин Дион. Уже второй раз за ночь ее чистый ясный голос пел серенаду главным пьяницам Сторибрука, и Тоф догадывался, что винить в этом надо Лероя. У ворчуна была странная любовь к этой певице. Дверь распахнулась, и Тоф услышал, как в баре воцарилась тишина, когда люди увидели, кто это был. Один даже начал по стеночке прокрадываться в сторону задней двери. Мистер Голд. Минута в минуту. Под черным пальто на нем был темный костюм-тройка с рубашкой и галстуком, которые лишь долей оттенка отличались от чернильно-черного цвета. Единственным цветным пятном был шоколадно-коричневый шарф поверх воротника пальто и вспыхивающая золотом рукоять трости, которую он сжимал в руке, затянутой в кожаную перчатку. Все было идеально и на своем месте, даже волосы. Он являл собой картину власти и ужаса. Он несколько мгновений стоял в дверях, встречаясь с каждым глазами с холодным безразличием до тех пор, пока они не были вынуждены отвернуться и уставиться в свою выпивку. Увидев, что достаточно их всех запугал, мистер Голд прохромал через застывшее помещение в свой затененный угол, даже не потрудившись признать Тофа или подать какой-либо знак, доволен ли он тем, что бармен уже приготовил его выпивку, или нет. Но снова-таки, мистер Голд никогда так не делал. У Тофа ушло несколько лет на то, чтобы понять, что крайне редкие визиты мистера Голда в "Кроличью нору" всегда случались в один и тот же день каждый год. А когда догадался, то очень быстро начал подготавливаться к ежегодным визитам. Он заранее заботился о том, чтобы в запасе всегда была новая бутылка любимого бренда скотча мистера Голда, чтобы весь бар подвергся генеральной уборке десятого февраля (достаточно рано, чтобы все оставалось без единого пятнышка, но при этом не сохранялся запах моющих средств), и чтобы место и выпивка мистера Голда были готовы к полуночи. Это была самая важная ночь в году Тофа, даже важнее дня Святого Патрика и всех остальных праздников. 12 февраля был ночью мистера Голда. И все всегда проходило по одному и тому же сценарию. Уголком глаза Тоф наблюдал, как мистер Голд зацепил трость за край стола и довольно грациозно сел. Так он сидел несколько минут, крутя стакан в руках и темным взглядом всматриваясь, как скотч вращается внутри. А потом внезапно поднес его ко рту и осушил обжигающее питье одним глотком. После чего перевернул стакан вверх дном и отодвинул в сторону. И Тоф знал, что нельзя забирать пустую тару, пока мистер Голд не уйдет. Вместо этого, Тоф налил еще один стакан и без единого слова поставил его перед мужчиной. А потом пришло время той части, которая, когда это случилось впервые, шокировала не только Тофа, но и всех остальных очевидцев. Мистер Голд поднялся, схватил свою трость и похромал к музыкальному автомату. Селин все еще играла, но мистер Голд, даже не сделав паузы, наклонился и выдернул шнур из розетки. Лерой не осмелился запротестовать. Никто не осмелился. Потом мистер Голд снова включил штепсель, засунул несколько четвертаков в слот и что-то выбрал. Автомат зашумел, а потом бар наполнили негромкие звуки одинокой гитары. "Аллилуйя" Джеффа Бакли. Мистер Голд стоял, склонив голову, длинные волосы закрывали его глаза, до тех пор, пока голос не начал петь. Тогда он выпрямился и осторожно вернулся обратно в свой темный угол, негромкое постукивание трости звучало в такт тихой мелодии.

Аккорд, слыхал я, тайный был, Давид им Богу угодил. Но музыка тебя ведь не волнует? В нем кварта, квинта - весь набор Взлетел мажор, упал минор - Блаженный царь играет "Аллилуйя".

Он опрокинул в себя еще один скотч. Перевернул стакан и придвинул к предыдущему. Поднял третий - Тоф уже успел его поставить перед ним. Покрутил в руке, сверля взглядом.

Ты был силен, но не вполне. Она купалась при луне. Ты был сражен, узнав ее такую. Она смогла тебя связать, Сломала трон, состригла прядь, И с губ твоих слетело "Аллилуйя".

До Тофа все никак не доходило. Он раз за разом видел, как это делает мистер Голд, и с каждым разом он ни на йоту не приближался к разгадке. И это еще больше озадачивало бармена, потому что он понимал, что мистер Голд, сидевший в углу и нагружавшийся скотчем, слушая непонятные слова непонятной песни - этот мистер Голд был настоящим, в отличие от мистера Голда, который рыскал по улицам Сторибрука, охотясь за арендной платой. Этот мистер Голд каким-то образом обнажил душу. Был открыт. Уязвим. Карие глаза смотрели потеряно, наполненные целым миром секретов и боли. Плечи поникли. Лицо утратило каменную непроницаемость, подернулось (что Тоф мог лишь предположить) мукой и чувством вины. Тоф имел возможность видеть мистера Голда каждый день. Он мог отдавать ему арендную плату, слушать окружавшие его слухи, посещать его лавку. Тоф мог видеть его каждый день до конца своей жизни, но понял, что только в этот день, двенадцатого февраля, лицезрел едва заметный проблеск истинного Голда.

Что ж, я когда-то здесь бывал. Я помню комнату и зал. И до тебя я вел лишь жизнь пустую. Твой флаг над мрамором воздет. Любовь не празднует побед: В ней холод и разбитый "Аллилуйя".

Осушен еще один стакан. Следующий уже плещется на его месте.

Наверное, где-то там есть Бог, Но я в любви узнать лишь смог, Как пристрелить врага, пока еще живой я. В ночи ты слышишь плач не свой, И свет ты не узрел святой, Лишь холод и разбитый "Аллилуйя".

А теперь слезы. Тоф знал, что в помещении больше никто не видел этого, и спрашивал себя, был ли он единственным в Сторибруке, который стал свидетелем того, как плачет чудовище. Лицо мистера Голда было искажено такой мучительной тоской, какой Тофу никогда не доводилось испытывать самому. Это горе было превыше горя, и Тоф с ленцой подумал, что, наверное, только чудовище знает суть истинного горя. Он задумался о том, что, похоже, вечно равнодушный мистер Голд знает об эмоциях, человечности намного больше любого другого человека.

Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Песня закончилась. В зале было тихо. Три перевернутых стакана из-под скотча стояли возле локтя мистера Голда. Четвертый, все еще полный, покоился на салфетке. Теперь все. Мистер Голд схватил трость и, когда встал, его лицо было пустым, ничего не выражающим. Он потянулся к бумажнику, вытянул две хрустящие новенькие 100-долларовые купюры. Почти нежно положил рядом с оставшимся нетронутым полным стаканом. - Прощай, Белль. Два слова, такие тихие, наполненные извечной болью. Только лишь раз до этого Тофу довелось их расслышать. А потом мистер Голд, чудовище Сторибрука, развернулся на пятках и, хромая, вышел за дверь.